Вяйнё Линна

 

НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ

 

РОМАН

 

Перевод с финского

В.Смирнова и И.Марциной

 

Москва «ПРОГРЕСС» 1991

Автор предисловия доктор филологических наук Э.Г.Карху

Редактор А.Н.Панкова

 

Роман одного из крупнейших финских писателей В.Линны – наиболее выдающееся антивоенное произведение финской литературы. Все связанное с этим романом было необычно: и его небывалый читательский успех, и накал борьбы вокруг него, и глубина воздействия на общественное мнение. Полемику вызывало и само его название: «известному» из милитаристской пропаганды образу воина-патриота В.Линна противопоставил «неизвестного», далекого от национал-шовинистических идеалов, такого, каким и был солдат в действительности.

Рекомендуется широкому кругу читателей.

 

Писатель и его время

 

Выход в свет романа Вяйнё Линны «Неизвестный солдат» в конце 1954 года был подобен взрыву, взбудоражившему все финское общество.

Споры, вызванные этим романом, как и последующими книгами Линны, перерастали в общенациональные дискуссии по коренным вопросам финской истории и современного развития страны. В дискуссиях участвовала практически вся финская печать, газеты и журналы всех направлений. Чуть ли не ежедневно появлялись сводки о невероятно быстрой распродаже тиражей романа «Неизвестный солдат»: переиздание следовало за переизданием, и вскоре общий тираж перевалил за сто, затем за двести, триста, четыреста тысяч. К настоящему времени общий тираж романа превысил полмиллиона экземпляров - неслыханная в истории финской литературы цифра. В стране с пятимиллионным населением это означает, что книгу прочитал практически каждый грамотный финн. По «Неизвестному солдату» ставились спектакли, снимались кинофильмы. За короткое время рабочий из Тампере, автор-самоучка, стал самым известным в стране писателем. Роман вызвал интерес за рубежом, он был переведен на два десятка языков.

 

И тут приходится заметить не совсем в унисон: на русском языке издание «Неизвестного солдата» задержалось почти на тридцать лет. Правда, в 1960-е годы у нас был издан последующий роман Линны, трилогия «Здесь, под северной звездой», но опять-таки без заключительного тома, посвященного, как и «Неизвестный солдат», событиям второй мировой войны.

 

Нетрудно догадаться, в чем была главная «загвоздка»: финская армия воевала против Советского Союза, мы были на войне врагами, и жестокая ее правда даже на страницах книги могла показаться нестерпимой. Ведь и в самые последние годы, когда мы стали более открытыми и жаждем познать правду сполна, общее число понесенных на войне потерь остается для нас полутайной.

 

Возникали психологические препоны, о которых, между прочим, хорошо сказал советский писатель Федор Абрамов, встречавшийся с Линной, полюбивший его талант и написавший об этом очерк.

 

«Жизнь моего поколения, - читаем в этом очерке, - была дважды омрачена военными распрями с Финляндией, и это, конечно, не могло не сказаться на моем отношении к северному соседу.

 

Финны, люди Суоми, представлялись мне (да и только ли мне?) жестокими и коварными вояками, не знающими ни жалости, ни пощады. И напрасно я, филолог по образованию, пытался воскресить в памяти миролюбивый эпос «Калевалы» - пережитые войны, ленинградская блокада, из которой я чудом вышел живым, не оставляли места для сказок.

 

И так продолжалось, пожалуй, до тех пор, пока я не прочитал книгу Вяйнё Линны «Здесь, под северной звездой».

 

Книга эта за одну ночь (а я помню, как ее читал) промыла мне глаза, начисто вымела из головы весь мусор прежних представлений, и я увидел Финляндию истинную, страну неповторимо самобытную, со своей историей, со своими нравами и обычаями, заселенную очень близкими и понятными мне людьми, у которых те же печали и радости, те же заботы и тревоги, что у нас, русских...»

 

Федор Абрамов упомянул и о том, что Линна в свою очередь прочитал в финском переводе его роман «Две зимы и три лета», после чего сказал: «Если бы я писал своего «Неизвестного солдата» после чтения вашей книги, я, возможно, кое-что написал бы иначе, потому что одно дело стрелять в абстрактных, неизвестных тебе людей, и другое дело - в Михаила и Лизу»[1].

 

Для финского общества Линна своим романом тоже открывал правду о войне, правду жестокую, для многих непривычную и шокирующую, но выношенную опытом жизни.

Вяйнё Линна родился 20 декабря 1920 года в деревне Уръяла под Тампере. Отец Линны, происходивший из так называемых торпарей, мелких крестьян-арендаторов, был забойщиком скота. В 1928 году, после смерти отца, семья Линны переселилась в дом деда, бывшую торпарскую усадьбу. Окончив народную школу, Линна с пятнадцати лет начал трудовую жизнь: нанимался сельскохозяйственным рабочим и лесорубом, потом перешел на ткацкую фабрику в Тампере слесарем. Во время второй мировой войны служил в финской армии, участвовал в боевых действиях. С осени 1944 и до конца 1954 года продолжал работать на ткацкой фабрике в Тампере, занимался самообразованием, много читал, начал писать. Первые два романа, «Цель» (1947) и «Черная любовь» (1948), не имели особого успеха. В этот период Линна вошел в кружок молодых писателей, одним из которых был тамперский рабочий-строитель Лаури Вийта, впоследствии видный прозаик и поэт. Кружком руководил Алекс Матсон, опытный финский критик. Как уже говорилось, настоящую известность Линне принесли роман «Неизвестный солдат» (1954) и роман-трилогия «Здесь, под северной звездой» (1959-1962). В 1967 году вышел сборник статей и выступлений Линны на общественно-литературные темы. Для понимания творчества финского писателя особое значение имеет связь его с торпарской средой - связь биографическая и литературно-творческая. Любопытно, что в финской критике Линну называют иногда «рабочим писателем», иногда - «деревенским писателем»; оба эти понятия, особенно в применении к Линне, не очень определенны по своему содержанию, но тем не менее они указывают на глубокую и органическую связь его творчества с историческими судьбами торпарства, бедняцкими массами финской деревни, чья борьба на известном этапе истории пришла в соприкосновение с революционным рабочим движением. Ведь главными героями романов Линны являются именно торпари, или выходцы из крестьянско-бедняцкой среды, лишь недавно покинувшие деревню. Через психологию этих людей показаны писателем происходящие в финском обществе изменения. И это относится не только к трилогии «Здесь, под северной звездой», специально посвященной судьбам торпарства, но в известном смысле и к другим романам Линны. Психология их героев - тоже в общем-то крестьянская психология в разных ее модификациях. Финляндия предстает в творчестве Линны страной, еще преимущественно крестьянской, но быстро меняющейся, и это накладывает особую печать на проблематику его романов.

 

Нелишне напомнить, что торпарская система земельной аренды была отменена в Финляндии лишь в 1918 году. Эта система восходила еще к феодальным общественным отношениям (основной формой арендной платы была кабальная отработка, феодальные трудовые повинности в имении земельного собственника). Отмене торпарской системы предшествовала долгая, упорная, героическая борьба сельской бедноты за землю и человеческое достоинство. В событиях революции 1918 года торпарские массы также были важной социальной силой, выступившей в союзе с рабочим классом. Торпарское движение было очень активным и в окрестностях Тампере, в той же Уръяле, где родился Линна. Многие лично знакомые ему люди, соседи и некоторые родственники, были участниками этого движения. Как подчеркивал сам Линна, с детских и отроческих лет прошлое и настоящее родного края было для него именно торпарским прошлым и настоящим. Разумеется, впоследствии, когда Линна уже в качестве романиста углубился в торпарскую проблему, он перечитал много исторической литературы и ему даже пришлось вступить в полемику с профессорами-историками. Но важно при этом помнить, что для него торпарское прошлое и настоящее было не отвлеченно-научной проблемой, а непосредственной жизнью близких людей, продолжением которой была его собственная жизнь.

 

Однако для того, чтобы этот жизненный материал стал предметом искусства, нужен был выдающийся талант Линны. О торпарях в финской литературе писали и прежде, в том числе крупные писатели, но Линна в своем зрелом творчестве сумел сказать в этой области новое слово. Путь к реалистической зрелости таланта был для Линны нелегким. Два ранних его романа резко отличаются от последующих. Объединяет их разве что страстное правдоискательство автора, беспокойный дух его мысли. Но в ранних произведениях это еще не находило подлинно художественного воплощения. Помимо чисто литературно-стилистической незрелости, свою роль сыграло здесь и то, что Линна оказался вначале вовлеченным в круг чуждых его таланту абстрактно-пессимистических «модернистских» идей, с трудом им преодоленных. Не случайно после первых двух романов, вышедших с перерывом в один год, Линна потом целых шесть лет не печатался - для него это затянувшееся молчание было временем трудного писательского самоопределения, решением вопроса, куда развиваться его таланту.

 

Об этом рассказал сам Линна в 1968 году в выступлении на тему «Как родились мои книги». Для понимания его творческого пути сообщенные им сведения очень ценны. Линна рассказал о пережитом им мировоззренческом кризисе в первые годы после войны, когда в чрезвычайно противоречивой обстановке Финляндия только вступала на путь демократических преобразований. На молодого Линну, вчерашнего солдата и начинающего писателя- самоучку, эти процессы произвели глубокое впечатление. В его сознании рухнула вся прежняя картина мира, привитая школьным воспитанием, церковью, армией. Перелом был тем более резкий, что предшествующие пять лет армейской службы, как подчеркнул Линна в упомянутом выступлении, сильно задержали его духовное развитие; внимание солдата на фронте было больше приковано к «внешним событиям, у него оставалось слишком мало времени, чтобы задаваться вопросом, что такое правда, а если и возникали неясности на сей счет, то их устранял ротный фельдфебель». Черед усиленных раздумий пришел после войны, и истину Линна пытался найти с помощью книг. Он поглотил немалое количество философских и художественных сочинений самого различного характера, однако желаемого результата не достиг. Результатом было лишь то, что прежние, упрощенные представления о жизни, когда «мир казался сам собою ясным», были теперь окончательно развеяны и наступивший мировоззренческий хаос сопровождался чувством неизбывного трагизма жизни. Но одновременно это было и началом новых исканий.

 

В ранних книгах Линны отражается как раз эта атмосфера внутреннего смятения, недовольства собой и миром, чувство социальной неустроенности жизни, склонность к духовному бунту, стремление к истине, прежде всего в нравственной области. Автобиографический герой романа «Цель» (подросток-батрак, уехавший, подобно самому Линне, в Тампере на фабрику) хочет найти некую универсальную, вычитанную из книг правду, которая бы сразу объяснила мир и смысл человеческого существования. Но первоначальный максимализм сменяется у героя разочарованием и фатализмом. Общая пессимистическая атмосфера еще более усилилась в романе «Черная любовь».

 

В этот же период Линна увлекся творчеством Достоевского, но воспринимал его сквозь призму экзистенциалистской и фрейдистской проблематики, которую в свою очередь разрабатывал в неоконченном романе «Мессия». В процессе работы над «Мессией» Линна пришел к выводу, что как писатель он все больше замыкается в кругу чуждых ему идей; романные ситуации «вышли из-под контроля», а «самым опасным, - говорит Линна, - было то, что текст как бы засасывал меня, и в конце концов я испугался, стал вырываться на свободу. А это означало отказ и от всей темы, и от соответствующего круга идей, поскольку наши мысли, оторванные от наших чувств, умирают. Отказ был резкой защитной реакцией: я осознал, что текстом романа я опрокидывал свое собственное "я"».

 

Другими словами, в своем развитии пессимистические идеи «Мессии» пришли в противоречие с нравственно- гуманистическими основами мировоззрения Линны. После крайнего нервного истощения и болезни Линна утратил интерес к философско-эстетическим теориям модернистского толка; отныне он стал больше доверять самой жизни и непосредственным наблюдениям над нею, чем отвлеченным умозрениям. В литературе его интересовали теперь традиции реализма, из финских писателей ближе всех был ему Алексис Киви, из русских - Лев Толстой. В этот переходный период, когда Линна искал свой путь к реализму, важным для него оказалось личное общение с упомянутым Алексом Матсоном, немолодым уже и опытным в литературных делах человеком, который в полемике с модернистами защищал реализм и с уважением писал о традициях классического романа.

 

«Неизвестный солдат» впервые с блеском продемонстрировал возможности Линны-реалиста. И вместе с тем появление этого «традиционного», как охарактеризовала его модернистская критика, романа было равносильно шоку. Следует, однако, сказать, что при всей сенсационности обстоятельств выхода романа Линны он не был единичным явлением в послевоенной финской литературе. Его можно понять глубже именно в ряду однородных с ним книг, с которых началось критическое осмысление недавнего прошлого, трагедии войны и связанного с нею идеологического наследия. Естественно, что о войне стали писать, и в числе первых значительных произведений были повесть Пентти Хаанпяя «Сапоги девяти солдат» (1945), военный дневник Олави Пааволайнена «Мрачный монолог» (1946), некоторые публицистические книги. Они вызвали определенный общественный резонанс, хотя и не такой, как «Неизвестный солдат» Линны. Правая печать встречала эти книги, в том числе и роман Линны, с особой злобой, не стесняясь в выборе средств, и некоторых авторов ей удалось сокрушить открытой травлей.

 

Судьба «Неизвестного солдата» оказалась необычной потому, что масштаб художественного таланта автора раздвинул до небывалых просторов читательскую аудиторию, самым непосредственным и живым образом вовлеченную в актуальные споры. Не только в теме романа, но и в самом его стиле, в юморе героев, в их мышлении, в способе выражаться было нечто такое, что быстро сделало роман поистине всенародной книгой, и критика, даже самая недружелюбная, не могла этому помешать. Как это нередко бывало и раньше в истории литературы, злобные выпады против романа только разжигали к нему интерес. Вокруг него велась ожесточенная борьба, в которую включались все новые силы - от газетных карикатуристов до профессиональных военных, пытавшихся доказать, в чем автор прав и в чем не прав, а читатели продолжали зачитываться книгой Линны, хотя воспринимали ее тоже по-разному.

 

Персонажи «Неизвестного солдата» резко отличаются от персонажей предшествующих романов Линны. Прежних его героев можно назвать правдоискателями, ищущими некую универсальную, неконкретную и небудничную правду. Герой «Цели» хотел возвыситься над всем будничным и материальным, он говорил, что правда ему нужна «не столько для желудка, сколько для сердца», что больше всего он жаждет «заполнить страшную духовную пустоту». Герои же «Неизвестного солдата», напротив, предельно «приземлены», они зло потешаются над всем, что выходит за пределы их будничных нужд. Символическим выражением этой приземленности может служить искреннее недоумение солдата Хиетанена по поводу того, зачем существуют звезды. Ведь никакой практической пользы От звезд вроде бы нет. Солнце греет, месяц светит - но кому нужно мерцание звезд? Этот предельный утилитаризм, выраженный в гротескной форме, заключает в себе отрицание всего, что недоступно буднично-практическому рассудку.

 

Сам стиль, сама манера письма Линны в романе подчинены передаче именно этой будничности. Позже автор признавался, что при работе над романом он сознательно избрал своим девизом слова Гёте: «Изображай, художник, не рассуждай». Все, напоминающее «рассуждения» и «теоретизирование», автор безжалостно вычеркивал из рукописи. Литературная, газетно-книжная речь из уст героев романа слышна только в комическом звучании: солдаты сознательно пародируют ее, а высокопарные фразы начальства смешны сами по себе в общем контексте.

 

Полемично само название произведения. Чтобы в полной мере понять это, нужно иметь представление о долго господствовавшей в Финляндии милитаристской атмосфере. Не только в газетной пропаганде, но и в лирике, причем в творчестве очень влиятельных тогда поэтов, сам образ Финляндии - пограничной страны между Западом и Востоком - нередко возникал как образ солдата. Был создан эталон воина-патриота, защитника «свободы», носителя неких высоких добродетелей, из которых особенно превозносилась готовность безропотно умереть на поле брани. Этому «известному» из милитаристской пропаганды эталону финского солдата Линна противопоставил «неизвестного», такого, каким солдат был, по мнению писателя, в действительности.

 

Даже наиболее фанатичные приверженцы милитаристской политики, выведенные в романе, вынуждены убедиться в том, что простой солдат далек от тех национал - шовинистических «идеалов», в духе которых старалась воспитать его военная пропаганда. Молоденькому офицеру Карилуото финская армия еще недавно представлялась железным кулаком стремительных штурмовых отрядов, а на фронте он столкнулся со сборищем зубоскалов, не признающих как будто ничего святого. Такие слова, как «отечество», «религия», «освободительная миссия», не производят на них никакого впечатления, они смеются над выступлениями министров и приказами Маннергейма, а вместо патриотических гимнов залихватски поют фривольную песенку о «девках из Корхолы».

 

Но почему же все-таки воюют эти солдаты, вчерашние крестьяне, даже теперь занятые мыслями о доме, сенокосе, урожае? А воюют они с остервенением, с бесшабашной храбростью, когда нужно - и с находчивостью. Все они в своем роде «строптивцы» и не прочь досадить офицерам, но дерутся мужественно. Линна настойчиво ищет для этого «неказенные мотивировки». Солдаты храбры по любой причине, но только не потому, что господам захотелось учредить «Великую Финляндию». Оказавшись на войне не по своей воле, солдаты, однако, должны считаться с нею и убивать хотя бы затем, чтобы самим не быть убитыми. Когда Хиетанен подрывает танк, им руководит инстинкт самосохранения. Каптенармус Мякиля идет умирать потому, что солдаты посмеялись над его трусостью. Сержант Лехто обижен судьбой, и его садистская жестокость - это его личная месть миру. При всей неопределенности этих мотивов Линна хочет подчеркнуть их сугубо личную природу.

 

Впрочем, то же относится и к офицерам. Капитану Каарне война нужна для продвижения по служебной лестнице. Она для него такое же непременное условие его личного благополучия, как для земледельца хорошая погода. Звание лейтенанта Каарна получил еще за участие в походе на Олонец, но потом войны долго не было - не прибавлялось и звезд на петлицах. Капитаном он стал только в войну 1939-1940 годов и тогда же получил батальон, но с наступлением мира батальонов стало меньше, чем капитанов, и Каарну опять понизили до ротного командира. А он мечтает о карьере и поэтому жаждет не какой-нибудь, а «крепкой войны», при этом твердо усвоив из окружающей милитаристской шумихи, что Финляндия - естественная союзница гитлеровской Германии.

 

Своя личная причина воевать есть и у солдата Рокки, образ которого можно считать одним из центральных в романе. Для него это крестьянская привязанность к своей земле. У Рокки был хутор на Карельском перешейке, на территории, отошедшей к Советскому Союзу, и этот хутор он мечтает вернуть. Пока в нем еще теплится надежда, война имеет для него конкретный смысл, а потом он дерется уже с отчаянием обреченного. Здесь необходимо коснуться трагической темы советско-финляндской войны 1939-1940 годов, настолько омрачившей тот этап в отношениях между двумя народами, что вплоть до недавнего времени наша официальная наука не отваживалась на прямой и честный разговор о происшедшем. Еще лет семь-восемь тому назад попытки начать такой разговор сурово пресекались, и только в пору «гласности» стали появляться первые публикации, отвергающие сталинско-молотовскую версию о причинах и инициаторах упомянутой войны, о так называемых «майнильских выстрелах», «териокском правительстве» и т. п. Выясняется истина: да, предвоенные отношения между странами отличались напряженностью, в чем была немалая вина и финских правых кругов, однако сама война все-таки началась по приказу Сталина и являлась по существу агрессивной, захватнической. Известны случаи, когда целые подразделения финской армии, в основном рядовые солдаты, в 1941 году отказывались наступать дальше на восток, за пределы прежней государственной границы, - это было их пониманием восстановления справедливости.

 

Трагизм войны 1939-1940 годов заключался еще и в том, что она повергла в смятение очень многих прогрессивных людей в Финляндии, питавших к Советскому Союзу самые добрые чувства. Можно назвать, например, целый ряд левых финских писателей, для которых та «зимняя война» обернулась настоящей духовной драмой; она усугублялась еще и тревожными слухами о повальных арестах у соседей, о терроре, от которого погибли также многие «красные финны», эмигрировавшие после поражения финской революции 1918 года в СССР. Между прочим, в тех условиях левым силам в Финляндии стало чрезвычайно трудно вести идейную борьбу с реакцией и антисоветизмом.

 

Обо всем этом в «Неизвестном солдате» Линны непосредственно не говорится, но глухие отзвуки происшедшего и его последствий все же улавливаются достаточно внятно. Но главное, Рокка мечтает вернуть свой хутор, до отвлеченных разговоров ему нет дела.

 

Герои романа подчеркнуто бравируют своим равнодушием ко всякой идеологии. Хиетанена приводит в недоумение упрек в том, что он повторяет домыслы, выгодные капиталистам. «...Про капиталистов я, брат, ничего не знаю. Вот если старик мой отдаст богу душу прежде меня, тогда мне достанется девять с половиной гектаров никудышной земли - такой я капиталист. Но спину свою гнуть ни перед кем не стану: какой бы капиталист в поле ни встретился, я суну руки в брюки и только поплевывать буду дальше любого дьявола. Вот я каков». Но когда солдат Лехтинен, выступавший в романе носителем левых настроений и сочувствующий коммунизму, понимаемому им в весьма упрощенном виде, пытается как-то обобщить и развить эту крестьянскую неприязнь к господам, другие солдаты встречают его усилия с открытым пренебрежением. Именно здесь, подчеркивается в романе, проходила черта, отделявшая строптивость солдат от действительного бунтарства. В любую минуту они были готовы смеяться над господами и их патриотизмом, но если кто-нибудь хотел придать этому острословию некий «программный характер», солдаты и на это отвечали насмешкой.

 

Причина такой позиции коренится в том, что за «неизвестным» солдатом с его будничными, предельно «заземленными» интересами стоит финский крестьянин, сохранивший традиционную неприязнь к «господам», к которым он в своей ограниченности причисляет всех людей не его круга, не его образа мыслей. Его мышление не выходит за пределы того узкого, эмпирического осязаемого мирка, который его непосредственно окружает и в котором все можно потрогать своими руками: участок собственной земли, дом с пристройками, хлеб в амбаре, марки в кошельке. Абсолютизируемый им вещественный мир мелкого собственника дает ему призрачное чувство независимости от большого мира, от политики, от классовой борьбы. Поскольку банки и монополии могут разорить его, постольку ему хочется «плевать» на капиталистов и позубоскалить над их высокопарными речами, а в той мере, в какой он сам остается собственником, ему неприемлем социализм, в котором он тоже видит угрозу для себя.

 

Естественно, что герои романа не могут понять истинного смысла войны, в которой борются две противоположные общественные системы - капиталистическая и социалистическая. Герои Линна могут иметь «личные мотивы» в войне, но война в целом кажется им просто безумием.

 

Однако, высмеивая официальную милитаристскую пропаганду, солдаты сами оказываются ее жертвами. В романе есть любопытная беседа Рокки с только что прибывшим на фронт, еще не обстрелянным новобранцем Хаухиа. Новобранец, встревоженный мыслью, что вскоре ему придется убивать людей, спрашивает бывалого солдата: «Каково это - стрелять в человека?», на что Рокка дает уклончивый ответ: «Не знаю - я ведь стрелял только в неприятеля». Хаухиа чрезвычайно удивлен: «А они, выходит, не люди?» Рокка снова отвечает: «Вроде бы нет. А впрочем, не знаю. Но умники говорят, что враг не человек».

 

Разговор очень показателен для характеристики мышления героев романа. Вопрос новобранца, такой естественный и человечный, застает Рокку врасплох, и в своем ответе он, столь охотно потешающийся над официальной пропагандой, прибегает к ее же услугам. В данном случае он не отделяет себя от нее - так для него проще и удобней. Но, прижатый, что называется, к стене следующим вопросом новобранца, он вынужден все же подумать и сам, усомниться в истинности своего ответа, сослаться на то, что формула «враг не человек» принадлежит не ему лично, а неким «умникам».

 

Встретившись на оккупированной советской территории с местным населением, финские солдаты немало удивлены тем, что здесь живут не отвлеченные «враги», а обыкновенные живые люди, что они умеют любить и ненавидеть, радоваться и страдать, что к ним можно питать ответные чувства приязни и сострадания. Ожесточившиеся на войне, огрубевшие сердцем, финские солдаты в романе Линны становятся как-то человечнее при общении с голодающими детьми. С их точки зрения, каждый, кто воюет, является невольным соучастником безумия, в том числе они сами, но дети страдают безвинно и достойны жалости. Солдаты приносят детям хлеб и в меру своего умения заботятся о них. Правда, герои романа и тут не могут воздержаться от грубых шуток, им смешно, когда дети повторяют по-фински солдатские ругательства и оккупантские лозунги, смысла которых не понимают.

 

С точки зрения автора, комизм ситуации и нелепость самих лозунгов в том и состоят, что их можно повторять лишь подобно попугаю, не вдаваясь в их смысл. С тем же зубоскальством солдаты начинают затем рассуждать о том, с какой помпезностью расписала бы официальная финская пропаганда их скромную помощь советским детям: она обязательно напомнила бы о страдающем «единоплеменном народе», о «благородном великодушии» финского воинства и т.д. Тем самым чисто непроизвольному движению человеческого сердца приписали бы некую политическую целенаправленность, простая жалость была бы возведена в «миссию», и солдаты зло потешаются над этим.

 

В романе есть эпизодический, но по-своему сложный образ советской девушки Веры. Сложность эта опять-таки определяется неразрешимым для Линны противоречием между «человеком» и «идеологией». Наблюдая проснувшуюся в финских солдатах жалость к голодным детям, Вера начинает видеть в них не врагов, но людей. Солдаты, эти циники и зубоскалы, невольно робеют перед девушкой, за ее физической красотой они смутно угадывают красоту духовную, внутреннюю гордость и независимость. Она смотрит на них с чувством превосходства, но это не оскорбляет солдат - напротив, если бы она раболепствовала перед ними, они перестали бы уважать в ней человека. И в то же время Вера чужда им как носительница иного, непонятного им мировоззрения, они и ее считают «жертвой пропаганды», на этот раз коммунистической. Как люди они могут вместе с нею заботиться о детях, слушать русские песни, но как только вмешивается «пропаганда», она тотчас разрушает эти простые человеческие отношения. В споре о том, кто виноват в развязывании войны, каждая сторона остается при своем мнении. Рокка сразу же вспоминает о своем хуторе, и бесплодный спор завершается очередным взрывом солдатского зубоскальства по поводу возможного сватовства Хиетанена и «соединения единоплеменных братьев».

 

Когда герои романа, при всей их «беспрограммности», смеются над теми милитаристскими лозунгами, которые десятилетиями вдалбливаются в сознание масс, этот смех имеет вполне определенный антишовинистический, антимилитаристский характер. Однако при отрицании «всяких идей», как мы уже говорили, тщетно ждать от героев романа серьезной попытки осмыслить те события, участниками которых они были. Даже прапорщик Вилхо Коскела - один из центральных персонажей романа, наиболее близкий автору, наследник революционных традиций 1918 года (двое его дядей-красногвардейцев были расстреляны белыми, а отец сидел в концлагере), - не идет дальше стихийного «бунта», в пьяном виде избивая офицера, напевающего немецко-фашистский марш. Война для героев Линны, да и для самого автора, - следствие «всеобщего безумия людей». И это не просто стилистический оборот, а определенный взгляд на войну, запечатлевшийся во всей художественной структуре романа. Не случайно описание конца военных действий завершается символической картиной усмирения обезумевшего солдата; то есть конец безумию - конец войне. Но если война есть «всеобщее безумие», то и винить в ней можно либо всех, либо никого в отдельности.

 

В связи с этим роман допускал при чтении до некоторой степени разные смысловые акценты и критические толкования, что отразилось на его восприятии как в Финляндии, так и в тех странах, где он был переведен. Все же со временем за романом Линны утвердилась репутация наиболее выдающегося антивоенного произведения в современной финской прозе. При всей ограниченности в понимании социально-политического смысла войны несомненна огромная художественная сила протеста писателя-гуманиста против жестокости войны, против той уродливой деформации, которой она подвергает души людей, вытравляя из них человечность, превращая простых добродушных парней в хладнокровных убийц.

 

Небывалый читательский успех романа на родине писателя способствовал интересу к нему и за рубежом. К настоящему времени роман переведен на два десятка языков, в том числе в социалистических странах - в Чехословакии (на словацкий язык в 1958 г., на чешский в 1965 г.), в Югославии (в 1959 г.), в Германской Демократической Республике (в 1971 г.).

 

В целом значение трилогии Линны трудно переоценить. Он создал монументальное произведение впечатляющей силы и подтвердил свою принадлежность к крупнейшим мастерам финской прозы.

 

Общественный резонанс, вызванный романом Линны, был настолько значительным, что писателя не без основания называли выразителем народной совести. Не раз высказывалось мнение, что его романы содействовали духовному здоровью нации в гораздо большей мере, чем усилия иных политиков. Да и сами политические деятели подтверждали это, причем весьма авторитетные, как, например, президент У.К.Кекконен, который писал: «Наверное, не ошибусь, если скажу, что Линна помог финнам как народу избавиться от многих душевных травм периода их детства и отрочества. Способность беспристрастно судить о своей истории, о заблуждениях и успехах, несчастьях и достижениях является признаком повзросления нации»[2].

 

В художественном отношении особая заслуга Линны в том, что своим реализмом он вернул финскому роману эпичность. Примерно с рубежа XIX - XX веков в финской романистике все явственней стало обнаруживаться тяготение к лирически окрашенному повествованию, сужался круг событий, сокращалось повествовательное время, убывала роль сюжета, а современный модернистский режим многократно убыстрил эту тенденцию к «деэпизации» жанра. В отличие от этого Линна стремится к пластике, к последовательно эпическому стилю повествования. И это не только индивидуальная особенность его таланта, но и определенная линия в развитии послевоенной финской прозы. Линна поднял престиж реализма, заставил многих относиться к нему с уважением. Как справедливо заметил критик П.О.Барк, Линна «доказал, что реалистическая традиция полностью сохраняет свою живительную силу и способность приводить к впечатляющим художественным результатам».

 

С другой стороны, модернистская критика упрекала Линну в том, что своей «традиционностью» он якобы задержал процесс обновления финского романа, породил «моду на трилогии», а также на «диалектную прозу», с широким использованием народных говоров.

 

Конечно, без влияния романов Линны здесь не обошлось, они дали импульсы многим писателям. Однако дело было не просто в «моде» (хотя и она не исключалась). Как романы самого Линны, так и многотомные произведения Эвы Йоенпелто, Эйно Сяйся и других авторов свидетельствуют о том, что у писателей-эпиков есть потребность в широком историческом мышлении, в познании путей развития финского общества.

 

Эйно Карху

 

Глава первая

 

I

 

Как всем хорошо известно, господь бог всемогущ, всеведущ и бесконечно мудр. Так, в свое время он позволил лесному пожару выжечь десятки гектаров государственного леса на покрытых вереском песках близ города Йоэнсу. По своему обыкновению, люди изо всех сил старались приостановить эту его деятельность, но он непоколебимо продолжал жечь лес, пока не очистил такую обширную территорию, какую считал необходимой для своих будущих замыслов.

 

Некий полковник первым заметил, как далеко простерся взгляд всевышнего. Этот полковник был начальником одного армейского штаба, и, размещая свои войсковые соединения, он увидел, что бывшее лесное пожарище исключительно хорошо подходит для дислокации его войск. Зимняя война Финляндии закончилась; это была лучшая изо всех бывших дотоле войн, потому что в ней победили обе стороны. Победа финнов была поменьше, потому что им пришлось уступить кое-что из своей территории и соответственно отойти за возникшую таким образом новую границу.

 

Остатки войск были распущены по домам, а на их место призваны новобранцы. И досталось же пожарищу от этой пехоты! В весеннюю теплынь ушли домой старые солдаты. Они уносили с собой меховые шапки, рваные тулупы, шерстяные рубашки и теплые сапоги. Они возвращались домой и без всяких проблем включались в мирную жизнь. Конечно, вначале по-фински основательный хмель, а уж потом - за работу. Была ли их жертва напрасной? Об этом пусть думают те, кого не ждет посевная; и то, что они об этом думали, заставляло сомневаться, что жертва эта была слишком уж велика.

 

Вообще же они были здоровой породы. Да и какие особые душевные проблемы могли у них возникнуть по возвращении на гражданку? Они просто не могли себе этого позволить. Да и душа может быть только у старых людей, уже вошедших в возраст покаяния, а солдату она ни к чему. Но если она у кого и была, то тому следовало как можно скорее усыпить ее. Из глубоко запавших глаз, из-за покрытых щетиной и струпьями скул проступало только животное, хитрое и яростное, пытающееся извернуться и выполнить две задачи: удержать свою позицию и сохранить свою шкуру.

 

На их место пришло молодое поколение.

 

Вот они стоят, с трудом выстроенные в ряд, эти жертвы на алтаре мировой истории, избранные матерью-Суоми. Крестьяне в добротной одежде, поденщики в пиджачках с торчащими из-под воротника накрахмаленной рубашки измятыми галстуками, и среди них непременно еще какой-нибудь горожанин в демисезонном пальто, который «ну совсем ничего не запомнил изо всей дороги, представляешь, совсем ничего».

 

Поначалу Мякинен немного робел: с узелком под мышкой, в лучшей своей одежде и в кармане - последняя, заработанная на рубке леса получка. У него была и фотокарточка соседской девчонки. И вовсе-то Мякинен не был в нее влюблен, а девчонка и того меньше, но в армии, говорят, всегда показывают друг другу фотографии девушек. Совершенно буднично жили они по соседству, но, уходя, Мякинен взял фотокарточку, неуклюже пошутив: «Пиши, не забывай».

 

Какое он имел отношение к грандиозному водовороту мировой истории, отзвуки которого то и дело доносились до его ушей? Аату[3] начинает хулиганить - таково было его мнение. Конечно, Мякинен знал, как это бывает, когда начинают хулиганить. Такое случалось на танцах, когда какой-нибудь драчун сшибал стулом лампы с потолка и рявкал: «Освобождай избу, черт возьми!» У финна суровый нрав, и не мы первые начали. Право на нашей стороне. Так он думал. И если ситуация повторится, то никому не уступим.

 

«Смерть прекрасна, когда погибаешь геройски перед лицом своих товарищей, защищая свою страну» - еще в начальной школе пытались таким образом облагородить тот воинственный дух, который проявлялся в требовании «освободить избу». Такому фанатизму следовало бы проявиться в более красивых формах. Но дух этих людей нельзя было воспламенить словами, которые сочинил некий хромой «там, в Элладе, в древние времена, когда и Суоми-то, наверное, еще не существовало».

 

Это господам подходили такие песни, ведь простой финн обычно хорошо знает, что в голове у господ. По их, господ, мнению, наиболее вдохновляющими были рассказы о тех, кто вскакивал на броню танка и ломом сшибал в сторону стволы пулеметов. Это больше напоминало доморощенные побасенки о героях.

 

В этом проявлялась их финская сущность. Такими вот патриотами они были. По духу своему они очень подходили для выполнения той задачи, ради которой их собрали.

 

Прошел год. По краю бывшего пожарища поднялись бараки, а сам пустырь был превращен в учебный плац. Они бегали по нему, галдели и постепенно становились лениво-выносливыми «стариками». И солдату Мякинену наверняка надлежало стать таким. Правда, совсем таким, каким предполагали его сделать, он так и не стал, но оказался вполне достойным шагнуть в пасть мировой истории.

 

II

 

Роту пулеметчиков муштровали на краю пустоши. Было душно, и жара, как и только что съеденный обед, настолько расслабляюще подействовала на людей, что занятия проходили еще более вяло, чем обычно. Да и командиры отделений уже слишком давно ходили в унтер-офицерах, и поэтому очарование этих чинов притупилось, тем более что младший сержант действительной военной службы мог считать, что достиг вершины солдатской карьеры. Стоящим в сторонке командирам взводов также было не до того, чтобы воодушевлять солдат или покровительствовать тому из командиров отделения, кто бы мог добиться чего-то сверх необходимого минимума. Излишнее усердие было бы немедленно пресечено доносящимся из строя ворчанием:

 

- И чего он пристает к нам, псих проклятый!

 

Лениво раздавались слова команд, и еще ленивее позвякивало оружие, когда люди поднимали и опускали его, выполняя команды.

 

- Так вот оно и есть. На войне надо уметь поворачиваться. Мы только повороты и делаем. Все ясно. Воюем.

 

- Что ты там бормочешь, Рахикайнен? Заткни хайло в строю!

 

- Сам заткнись.

 

Внезапно занятия оживились. Шум и движение усилились, и стоявшие шагнули каждый к своему взводу: от штабного барака по направлению к плацу шел небольшого роста поджарый человек. Это был командир роты, егерский[4] капитан Каарна. Ему было лет пятьдесят, но держался он прямо, а черты лица у него были такие четкие, что, несмотря на свой небольшой рост, выглядел капитан великолепно. Он всегда был живым и очень подвижным, но на этот раз в его движениях ощущалась какая-то особенная торопливость. Он не спускал глаз с роты, словно сгорая от нетерпения оказаться на месте. Второпях он споткнулся об обгорелое корневище, но с присущей ему живостью восстановил равновесие, только с губ сорвалось:

 

- Вот ведь черт!

 

Капитан обернулся посмотреть на корневище, тут же споткнулся снова, и на этот раз ему с трудом удалось удержаться на ногах. Одолевавшая его озабоченность излилась в монологе:

 

- Тьфу ты! Сатана, черт побери! - Затем послышалось недовольное глухое покашливание.

 

Добравшись до роты, он остановился и набрал воздуха в легкие. Затем, делая ударение на каждом слоге, скомандовал:

 

- Пу-ле-мет-ная ро-та! - Голос его срывался от напряжения.

 

Строй солдат быстро повернулся к капитану, каждый застыл по стойке «смирно». Те, что в спешке повернулись не в ту сторону, затаив дыхание, исправляли свою ошибку, но тут раздалась новая команда:

 

- Вольно... Командиры взводов!

 

Стоявшие навытяжку солдаты словно обмякли, а трое офицеров быстро направились к капитану. Тот нетерпеливо ждал, поглядывая то на небо, то на приближавшихся офицеров, и беспокойно переступал с ноги на ногу. Все трое выстроились в ряд и стали по стойке «смирно». Каарна старался не смотреть на командира первого взвода лейтенанта Ламмио. Больше всего его раздражала рывками поднимающаяся к козырьку фуражки рука, запястье которой вдобавок ко всему образовывало противный уставу изгиб. Да и вообще капитан с трудом переносил этого человека. Подчеркнутое высокомерие длинного, узколицего лейтенанта, столичного жителя, словно испытывало терпение Каарны, и без того отнюдь не безграничное. Ламмио был кадровым офицером, и Школа сухопутных вооруженных сил вконец испортила его. Там он набрался таких манер, которые старый капитан мог выносить, только стиснув зубы. Солдаты ненавидели даже голос Ламмио, до омерзения пронзительный, когда он выдавал свои изощренные фразы.

 

Командиром второго взвода был молодой прапорщик, призванный из запаса, ставший студентом по окончании средней школы в Западной Финляндии и старавшийся прикрыться некоей важностью, чтобы соответствовать созданному зимней войной мифическому образу прапорщика запаса.

 

Командиром третьего взвода также был прапорщик запаса, в возрасте около тридцати лет, Вилхо Коскела. Сын крестьянина из Хяме, он был типичным жителем этой губернии: плотный, светловолосый, синеглазый, с ямочкой на подбородке и такой молчаливый, что его прозвали Вилле Молчун. Среди солдат ходили слухи, что он отличился в Зимнюю войну, сам же он никогда не говорил об этом ни слова. Знали только, что в последние дни войны он командовал ротой, будучи всего лишь сержантом. По окончании войны он был командирован в офицерскую школу и остался в армии на сверхсрочную службу сверхштатным прапорщиком. На службе он был неразговорчив, чуть неловок, но деловит, так что обучал своих солдат не хуже других.

 

Капитан высоко ценил его, и теперь он обращался как бы лично к Коскеле, остальные были словно посторонние. Рота следила за несколько затянувшимися переговорами этих четырех офицеров, лелея в душе надежду, что они закончатся превращением строевой подготовки в нечто другое. В конце концов переговоры закончились. Капитан возвратился назад в штабной барак, а офицеры - к своим взводам. Настроение солдат заметно поднялось, когда взводам скомандовали сбор и приказали маршировать к баракам.

 

- Наверняка можно будет искупаться, - прошептал один из легковерных своему соседу, но тот уже потерял всякую надежду на то, что в армии могут быть приятные сюрпризы, и ограничился кривой усмешкой.

 

Коскела остановил свой взвод у барака. Некоторое время он постоял, словно размышляя, с чего начать. Отдавать приказания ему вообще было трудно и, кроме того, нелегко было сформулировать приказ; ему стыдно было изъясняться неестественным армейским командным стилем, когда дело ясное.

 

 

- Так. Унтер-офицеры! Вам нужно теперь позаботиться вот о чем. Батальон перебрасывается на машинах в другое место, и поэтому все лишнее нужно сдать. Одежда только та, что на себе, в вещмешок положить смену белья, портянки и шинель. Возьмите хлебную сумку, котелок, ложку. И конечно, оружие. Остальное - на склад. Постарайтесь сделать все быстро. Я приду, как только разберусь со своим хозяйством.

 

В ситуации ощущалось нечто столь исключительное, что командир первого отделения рискнул задать вопрос, который, по сути, к делу не относился. Полученное задание никоим образом не предполагало знания того, для чего его надлежало выполнять. Однако младший сержант Хиетанен решился, позволив себе фамильярно-доверительный тон:

 

- И куда же мы отсюда двинемся? Уж не в ад ли?

 

Коскела бросил взгляд на горизонт и ответил:

 

- Не знаю, что и сказать. Таков уж приказ. Ну, я пошел. Поторапливайтесь.

 

Только-то всего и узнали эти люди о своей судьбе.

 

К немногому сводилась поэтому их ответственность, но воодушевление тем не менее росло. Случалось даже, что солдаты сами спрашивали командиров отделений, что им надо делать. Хиетанен сообразил оставить на столе в бараке перечень того снаряжения, которое надлежало взять с собой, и это здорово прояснило дело. Этот младший сержант из Юго-Западной Финляндии был старшим после Коскелы во взводе, и его зычный голос перекрывал все остальные, когда он на своем родном диалекте, укорачивая слова, руководил всеми приготовлениями. Это был жизнерадостный по натуре, крепкого телосложения парень, которому удалось завоевать кое-какой авторитет во взводе - главным образом благодаря своей физической силе.

 

Кто-то радовался:

 

- Ребята говорят, будто ординарец рассказал, что батальонный писарь говорил: нас направят в гарнизон Йоэнсу.

 

Хиетанен хорошо знал, как время от времени возникают эти порождаемые надеждой слухи, и проговорил насмешливо:

 

- А я вот слышал от батальонных обозных, что мы попадем в гарнизон Хельсинки. И все старые шмотки сменят на новые. И каждому дадут галифе. Так-то вот. И всегда-то я про всякое такое слышу.

 

Командир второго отделения, младший сержант Лахтинен стоял на коленях на полу и завязывал тесемки вещмешка. Этот крупный парень из северного Хяме в своих убеждениях явно ориентировался на коммунизм. Оторвавшись от вещмешка, он сказал:

 

- Вот увидите, ребята, теперь-то и начнется заварушка. Вначале двинется этот бродяга из Германии, за ним и наши потащатся. Думаю, он разинул рот так, что теперь уж и сомневаться-то не приходится.

 

Он оглянулся вокруг с озабоченным видом, скривил губы в жесткой усмешке и продолжил:

 

- Поживем - увидим, что будет. Думаю, у этой страны достаточно боеприпасов. И мин на дорогах, ребята.

 

- Там и Катюша для меня найдется! - проговорил солдат Рахикайнен, шалопай и сачок из Северной Карелии.

 

- Не, ребя, я знаю. Мы пойдем на границу строить укрепления. Господа боятся, что Россия придет сюда, если они начнут воевать заодно с Германией.

 

Это было мнение Хиетанена, но Лахтинен не согласился с ним и продолжал бубнить свое:

 

- А чего ей здесь делать? Насколько я знаю, она ни на кого не нападала. А вот фрицы здесь уже есть.

 

- Проездом в отпуск.

 

- Отпускники! - Интонация Лахтинена заключала в себе бесконечно много гневного презрения. Но из-за этого и поднялся шум.

 

- Отпускники не хуже тех, что на курорте в Ханко. Арендаторы. Или в Выборге. И нечего тут объяснять.

 

Безнадежное это было дело, и «поживем - увидим» Лахтинена потонуло в общем гвалте. Не то чтобы данный вопрос был для них жизненно важным, но, пожалуй, гвалт этот продолжался бы и дальше, если бы Хиетанен не рявкнул громовым голосом:

 

- Внимание!

 

В барак вошел капитан.

 

- Продолжайте, продолжайте! Так-так. Уже все собрались. - Капитан проворно передвигался по бараку, проверяя снаряжение солдат и продолжая одновременно говорить: - Разорванное обмундирование заменить на новое. Если у вас есть что-нибудь из штатского - в пакет его и сверху - домашний адрес. Унтер-офицер интендантской службы примет все и позаботится о дальнейшем. Все лишнее барахло, например ненужные блокноты для писем и тому подобное, - прочь. Знаете ли вы, ребята, что написано на поясном ремне у скаутов? Будь готов. Будь готов.

 

- Господин капитан! Ну как же так без блокнотов? Девчонки, они ведь не уступят, если соловьем не заливаться о любви.

 

Слова Рахикайнена вызвали сдержанный смешок: они обрели дополнительный вес оттого, что их осмелились сказать капитану. Каарна сухо улыбнулся уголками рта и проговорил:

 

- Нет, вы послушайте! Послушайте, что этот человек говорит. Не уступят! О-хо-хо... Девчонка уступит, если в мать пойдет, а уж если в отца, то и сама попросит. Покажите-ка... Сапоги поменять на новые. Они не выдержат переходов. Вот как. Вот в чем дело. Вот оно как, значит, о любви поболтать надо. Карандашом, значит, этот парень девчонкам головы кружит... Значит, говоришь, карандашом... Хиетанен, унтер-офицеры используют свое знакомство с оружейником и выбирают плохие ружья, чтобы не надо было их аккуратно чистить. Старые трюки. Но если такие ружья во взводе есть, их следует сейчас же сменить на новые. Ясно? Так-так. Карандашом, говоришь. Хм, хм... Тай-ра-ра... Тай-ра-ра, - он что-то замурлыкал себе под нос, однако острые глаза капитана все это время изучали снаряжение солдат. Напевание и разговор с самим собой обычно помогали капитану излить избыток энергии.

 

Командир первого отделения, младший сержант Лех- то вдруг спросил, даже не встав по стойке «смирно»:

 

- Господин капитан! Я вот не скаут и не знаю, к чему нам надо быть готовым. Ведь не к войне же?

 

Но капитан продолжал в своем обычном стиле:

 

- Не-ет. Не так это вдруг на войну идут. Война далеко. Аж на Балканах.

 

- Господин капитан! Она теперь ох как быстро шагает. Ведь война-то молниеносная.

 

Капитан посмотрел на Рахикайнена и засмеялся:

 

- Ну, что уж тогда. Придется воевать, только и всего.

 

- Повоюем, повоюем. И уж если начнем, далеко пойдем.

 

Солдат Сало, из Центральной Эстерботнии, пожелал, чтобы и его голос услышали:

 

- Вот так-то, так-то.

 

На лице капитана промелькнуло, однако, брезгливое выражение, видно, льстивое усердие Сало показалось ему противным, и он продолжал деловым тоном, обращаясь к Лехто:

 

- Кстати, похоже, что Лехто остался без кофе по случаю переезда.

 

- Мне это без разницы, - сухо ответил Лехто.

Дело заключалось в том, что Лехто получил от капитана ответственное поручение: помочь семье во время переезда в городе на другую квартиру, и, так как хозяйка в связи с переездом не могла предложить ему кофе, Лехто должен был получить его как-нибудь потом. Этот младший сержант родом из-под Тампере сделался любимцем капитана при весьма странных обстоятельствах, а именно благодаря опозданию из отпуска. Еще маленьким мальчиком Лехто остался без родителей и рос сам себе голова. В нем было что-то мрачное и злое, чего другие не могли объяснить, но что инстинктивно ощущали. Он казался старше своих ровесников. Неприветливый, жесткий нрав его никогда не обнаруживал ни малейшей слабинки, и если он попадал в излишне чувствительную компанию, это совершенно очевидно раздражало его. Отечество, вера, домашний очаг, славная финская армия И всякого рода «одухотворенность» вызывали у него мгновенное осуждение:

 

- Перестаньте молоть чепуху! Важно, кто за это платит!

 

На гражданке он был помощником шофера, вот все, что было о нем известно, и больше ничего нельзя было вытянуть из него о прошлой жизни. В походах или во время тяжелейшей муштровки он никогда не уставал. Только лицо его словно каменело от напряжения, и тонкогубый рот застывал в злой гримасе.

 

Из отпуска он опоздал на целую неделю и на вопрос капитана о причине ответил сухо и коротко: не хотелось!

 

- Не хотелось! - Каарна затрясся. - Вы знаете, что из этого следует?

 

- Я знаю дисциплинарный устав, господин капитан.

 

Каарна какое-то время смотрел в окно, потом постучал кулаком по столу и неожиданно проговорил совершенно спокойно:

 

- Если идти по этому пути, нужно выдержать его до конца. Человек может возвести свое желание в закон, но не должен им пользоваться. Кто становится вне стаи и ее законов, тот превращается в изгоя.

 

С минуту капитан помолчал, словно проверяя, насколько его слова подействовали на парня. Но глаза Лехто смотрели на него жестко и пристально, безо всякого выражения. Без малейшего замешательства, оглядки или намерения уступить.

 

- Если довести этот принцип до крайности, то ставкой в игре всегда окажется жизнь. Считаете ли вы себя способным поставить на нее, если дело дойдет до таких масштабов? На сей раз речь идет всего лишь о недельном аресте, а это ничто. Но если однажды перед вами встанет вопрос: или - или, ваша воля - против воли стаи, ставкой будет потеря той гарантии, которую дает стая; уверены ли вы, что сможете это выдержать?

 

Лехто не рассматривал этого вопроса в столь широких перспективах, а решил его применительно к вполне конкретным случаям и ответил:

 

- Если убьют без мучений, так и пусть себе.

 

- Коли так, то знайте, что из этого источника и рождаются все великие дела. Бесполезно, в сущности, растрачивать его по мелочам, на всякого рода выходки и непослушание. Твердость и упрямство, которые остаются бесплодной бунтарской позой, теряют свою ценность и становятся, по сути дела, смешными. У меня нет никакого права наказывать вас, только право силы. Поскольку вы ничего не просите, вы и не в долгу. Я не считаю вашу позицию менее правильной, чем мое собственное использование власти, но если вы будете растрачивать вашу стойкость на пустяки, я сочту это смехотворным. Цельтесь выше. Мир открыт каждому, он - поле битвы страстей, выигрывает самый сильный, но нужен еще и ум. Недостаточно просто удачно выпутываться в каждом отдельном случае. Нужен более широкий кругозор. Приобретайте его.

 

После короткого молчания капитан вернул себя к будням и проговорил:

 

- Вот так-то. Ступайте.

 

Наказания так и не последовало, вместо него Лехто заметил явные знаки доверия, одним из которых и была история с переездом. А однажды вечером капитан мимоходом, словно невзначай, проговорил:

 

- Учиться никогда не поздно. Лучше всегда знать больше. Начни-ка с истории.

 

Совет остался бесплодным. Лехто так и не взялся за книги, но зато стало известно, что сам капитан много читает.

 

Впрочем, Лехто выдержал испытание фавором; его отношение к капитану продолжало оставаться сурово деловым, однако службу он нес педантично и тщательно.

 

- Мне это без разницы. - Он проговорил это сухо, бросая вещмешок на постель, словно капитана здесь вовсе и не было. Тот ответил так же буднично сухо:

 

- Вот так-то. Об этом и речь. - Затем лицо его приняло официальное выражение, и он крикнул: - Ну-ка поживее! - и быстро вышел из барака.

 

III

 

Призыв был излишним: все уже уходили. Никто не знал куда, но и это поднимало настроение. К тому же переезд на машинах снимал тяжесть пешего перехода, всегда угнетавшего людей. Какое чудо может за этим последовать в финской армии? Переезд на машинах! Нет, к такому здесь уж вовсе не привыкли.

 

Тюфяки и одеяла были отнесены на склад, где воцарился невиданный доселе беспорядок. И это полностью выбило унтер-офицера интендантской службы из колеи. Младший сержант Мякиля не зря был родом из Лайхиа. Скупость была страстью Мякили, да в такой степени, что вполне можно было бы считать ее болезнью, если бы солдаты могли понять такие психологические тонкости. Снаряжение на складе было в порядке, пунктуальнейшим образом разложено по полкам. Там он хранил все самое лучшее, роте же выделял снаряжение рваное и что похуже. На складе Мякиля проводил все свое свободное время, снова и снова сверяя наличие с инвентарным списком. Между ним и ротой существовала постоянная вражда. Шумные требования солдат, приходящих сменить снаряжение, наталкивались на сдержанный, но от этого еще более упрямый отказ Мякили, который обычно шел на уступки только после распоряжений капитана. Самыми горькими мгновениями на протяжении всей его солдатской службы были те, когда ему приходилось молча, затаив дыхание, с пылающим лицом смотреть, как облеченные властью офицеры выискивают для себя самое лучшее снаряжение. Со склада после этого долгое время доносилось тихое ворчание, а солдат ожидал еще более суровый, чем обычно, прием.

 

В противоположность обычным унтер-офицерам интендантской службы он одевался в самые жалкие обноски, какие только можно было сыскать на складе. И эти словно снятые с огородного пугала тряпки Мякиля живо демонстрировал в качестве обоснования для своего отказа: 

 

- Может, я тоже хотел бы разгуливать в господских шмотках. Но приходится надевать то, что остается, раз уж у меня все из рук тащат. Каждому хочется носить галифе и лакированные сапоги, но что же оденем тогда, когда действительно будет нужно?

 

На деле же ситуация, при которой Мякиля добровольно уступил бы что-нибудь из снаряжения, вряд ли вообще была возможна. Сын зажиточного крестьянина из Лайхиа, он часто получал из дому посылки, которые тайком съедал у себя на складе, чтобы не делиться с другими. Но однажды почта пришла так поздно, что Мякиля уже разделся, чтобы лечь спать. Посыльный принес пакет в унтер-офицерский барак, и Мякиля оказался в трудном положении. Одеться и унести посылку он постеснялся, хотя понимал, что доставка ее в барак повлечет за собой необходимость поделиться с остальными. Мякиля отклонил все требования, пробормотав что-то насчет грядущего утреннего дележа, и спрятал посылку в изголовье.

 

Ночью с его койки послышалось осторожное шуршание бумагой, и тотчас же в бараке вспыхнул свет и на все помещение загремел голос Хиетанена:

 

- Вставай, ребя!.. Мякиля делит посылку!

 

Как оказалось, для верности в бараке было установлено дежурство, поскольку все подозревали, что именно ночью-то Мякиля и постарается как-нибудь выпутаться из создавшейся критической ситуации, и теперь добрых два десятка парней набросились на несчастного владельца посылки. Мякиля сидел на койке, моргая глазами и прижимая к боку прикрытую краем одеяла собственность. Насилия никто не применял, но все возможные моральные средства воздействия были пущены в ход. И напрасно, поскольку Мякиля убедительно объяснил:

 

- Да здесь одежда. Съестного ничего нет, только пара сухарей. Их не стоит делить. Я просил прислать белье, съестного ничего нет.

 

Он не расщедрился и на крошку сухаря и всю неделю словно не слышал насмешек и издевок в свой адрес.

 

С другой стороны, заслуги Мякили были общепризнанны. В пулеметной роте никогда не возникало весьма обычной для армии теплой нестроевой компании, в желудках которой исчезала бы значительная часть и без того небольших солдатских пайков, потому что Мякиля на службе был непоколебимо честен. Один из унтер-офицеров, сославшись на то, что живем, мол, в одном бараке, пытался выпросить у Мякили провианта со склада, однако ошибся в расчетах. Мякиля заморгал, глядя в потолок, на щеках у него вспыхнули пятна, а в горле что-то, как обычно, захрипело, после чего он так выразил свое негодование:

 

- Тебе следовало бы знать, что пайки раздают в столовой. Я получаю провиант из батальона согласно рапорту о наличном составе и раздаю его в столовой на вес. В армии лишняя еда может быть только у жуликов.

 

Неожиданная отправка была для Мякили серьезным испытанием. Ему было тяжело смотреть, как присланные в помощь солдаты небрежно вязали из тюфяков и одеял узлы, но он не мог оторваться от учета и вмешаться в это дело. Особенно больно задело его, когда в суматохе кто- то из солдат небрежно швырнул снаряжение на пол:

 

- Вот вещички Рахикайнена. Давай, что ли, расписку.

 

Мякиля покраснел. Закашлялся и покраснел. И уж что-нибудь да значило то, что этот человек, который никогда никого не ругал и в столовой тайком от других складывал руки под столом для молитвы, теперь проворчал:

 

- Черт побери, ну и чудеса же на свете! Швыряют снаряжение, словно собаки гадят. Никаких расписок, пока не сосчитаю.

 

Явился и тот солдат из третьего взвода, которому капитан приказал поменять сапоги. Получив вместо сапог отказ, он вынужден был обратиться за помощью к Хиетанену. Хиетанен уже сел играть в карты и, раздраженный тем, что его оторвали, закричал прямо от дверей:

 

- Сапоги Салонену, и немедленно! Это приказ капы.

 

- Некогда мне сапоги раздавать! А капа приказывает, словно он в Америке, где барахла больше, чем нужно. Стоит только к нему обратиться, как он приказывает выдать все, чего кто ни поклянчит.

 

Хиетанен разозлился:

 

- Э-э нет, черт побери! Никогда я не перестану удивляться, что это за человек, который сидит на всем этом хламе. Как, черт побери, можно так любить всякие обноски да тряпки? Если еще кто любит хорошеньких девчат, это я могу понять, но тряпки, черт возьми? Нет, я просто удивлен! До невозможности удивлен, как будто меня поленом по голове стукнули.

 

Но и терпению Мякили пришел конец. Он некоторое время заикался и наконец проговорил:

 

- Берите все! Уносите все, кто что хочет. Разоряйте все! Веди сюда весь взвод, и пусть наряжаются. Нет, правда, шпор, чтобы шикарно звенели, но что есть - все раздадим!

 

- А мне не нужно, чтобы звенели, но Салонену я сапоги возьму. Вот так. Клади старые на место, и пошли!

 

Поменяв сапоги, они ушли, но, обрадованный победой, тем, как все получилось, Хиетанен не удержался, чтобы не крикнуть от двери:

 

- Не теряй надежды! Уж тряпок-то и обносков на твой век хватит!

 

Мякиля переложил пару рукавиц на другое место, схватил узел с тюфяками, выпустил его снова из рук и произнес прерывающимся голосом:

 

- Берите кому что нужно. Теперь уж все равно. Звоните на батальонный склад, чтобы прислали галифе с лампасами! Пулеметная рота отправляется франтить по-господски. Вот только где взять лакированные сапоги?

 

Один из присутствовавших в этот момент на складе солдат принял щедрое предложение Мякили за чистую монету и тотчас выхватил из кипы новую гимнастерку, намереваясь поменять на нее старую. Мякиля минуту смотрел на него, стараясь найти самое жестокое, по его мнению, наказание, и наконец придумал. Срывающимся голосом он скомандовал:

 

- Ложись!

 

Мякиля не любил чувствовать себя начальником, он даже конфузился, если ему случалось хоть как-то командовать другими. Поэтому его поведение казалось сейчас настолько необычным, что солдат в изумлении повиновался. Но тотчас же вскочил и спрятался за спинами других, бормоча, чтобы сохранить достоинство:

 

- Ну, сатана, совсем рехнулся!

 

Но сдача снаряжения пошла после этого глаже. Мякиля почувствовал все же что-то вроде угрызений совести, и в поведении его стало чувствоваться некоторое смущение. Несколько раз он даже по собственной инициативе поменял снаряжение, увидев, что у солдата что-то вышло из строя. Ни слова не говоря, он протягивал новую вещь, тихонько покашливая, с красными пятнами на щеках.

Наконец все оставшееся снаряжение было увязано в узлы, а узлы свалены в телегу. С инвентарной книгой под мышкой Мякиля брел за возом к расположению батальона. Возчик, отъезжая, предложил Мякиле довезти до места, но в ответ получил отказ, содержащий намек, которого он, правда, так и не заметил:

 

- Хватит с лошади и того, что она тащит все снаряжение. Совсем не обязательно ей тащить еще мужика, как будто он пешком дойти не может.

 

Пробитая в песчаной почве гужевая колея была неровной, полна корней и выбоин, в одной из которых телега и застряла. Возчик, размахивая вожжами, понукал лошадь:

 

- Н-н-но... Сатана, н-н-но, давай.

 

Рука Мякили многозначительно поднялась, в горле захрипело, и возчик получил совет:

 

- Вожжи-то для того, чтобы лошадью править. Можно было бы легко яму объехать, если тихонько за веревку-то потянуть.

 

- У, дьявол!.. Тут...

 

Лошадь выгнулась, уперлась в хомут, и колесо выскочило из ямы. Путь лежал через пустошь, поросшую по краю соснами, стволы которых пламенели в лучах заходящего солнца.

 

IV

 

В штабном бараке тоже готовились к объезду. В комнате капитана кровать была пуста, и клочья пожелтевших бумажных штор торчали из печи. Писарь и вестовой уже упаковали архив в деревянный ящик и набивали теперь собственные вещмешки. Ну и напихали же они в них барахла: эти-то господа знали, что мешки не будут оттягивать их плечи. Из вещмешка писаря торчали охотничьи сапоги и штатские бриджи. Писарь был в каком-то смысле удивительным существом, прямо-таки капризом природы. Крестьянский парень, но изнеженный, даже женообразный с сюсюкающей манерой говорить. Обладатель длинного костяного мундштука, он курил только «Норсстейт». Похуже не годились.

На огне из ненужных бумаг варили кофе. Возле окна стоял стол из неструганых досок, за которым сидел капитан, глядя в окно. Изящные и сильные пальцы его вертели карандаш, в углах рта блуждала тонкая улыбка, вызванная медленно приближающимся по тропинке фельдфебелем Корсумяки, старым пограничником, по возрасту переведенным из пограничной службы на должность ротного фельдфебеля. Полевая фуражка Корсумяки надвинута на глаза, так что верх вздымался куполом, словно выдавленный головой. На нем прямого покроя сермяжные брюки и «десантные ботинки» с высокими голенищами, из которых виднелись толстые, серые, с красным узором шерстяные носки. Фельдфебель шел медленно, осматриваясь вокруг. Увидев на земле палку, он нагнулся, поднял ее и понес, как и две поднятые ранее, прижав к груди.

 

Спустя некоторое время его спокойные шаги послышались в передней, и с этими тремя палками у груди он прошел к печке. Подкинув их в огонь, он недовольно проговорил:

 

- Разбросали поленья вдоль дороги. Странно получается. Тут все точно скверные ребятишки. Дома никто бы такого беспорядка не потерпел, а здесь как будто ни до чего дела нет.

 

Он поднял крышку кофейника, увидел, что кофе еще не готов, и сел за стол напротив капитана. Потом снял фуражку, пригладил рукой волосы, взглянул на телефон и спросил:

 

- Насчет автоколонны ничего не слышно?

 

Капитан очнулся от задумчивости и по своему обыкновению зачастил:

 

- Ничего. Совершенно ничего. Да они и сами не знают. Я уже говорил, что это просто безобразие. Хоть кто-нибудь должен же что-то знать. Удивительно, что каждый раз невозможно выяснить, прибудут ли грузовики. Говорят, наверху большие перемещения. Думаю, это означает, что прибудут новые части. Слух о мобилизации, кажется, подтверждается: формируются новые дивизии. В одной из них мы будем ядром, два других полка создают из резервистов... Вестовой! Кофейник...

 

Они помолчали, пока вестовой не выяснил, как обстоит дело с кофе, и не ушел в переднюю, где они с писарем паковали вещмешки. Фельдфебель проговорил чуть подавленно:

 

- Значит, война?

 

- Не могу сказать. Говорят, все дело в Германии. Теоретически это зависит от трех стран: Германии, России и от нас самих. Во-первых: допустим, Германия нападает на Россию, в чем я, кстати, ни секунды не сомневаюсь, и требует при этом, чтобы мы приняли участие в войне. Важность дороги на Мурманск говорит именно за это. Во-вторых, Россия может попытаться прояснить ситуацию, ударив по нам сразу или по крайней мере перенеся войну на нашу территорию. Она едва ли ожидает, что мы оставим ситуацию, как она есть. В-третьих, мы сами едва ли упустим такую возможность. Нам придется встать на ту или другую сторону, и едва ли приходится сомневаться в выборе.

 

- Нисколько. Нисколько. Но как все пойдет дальше?

 

- Боитесь взбучки? - Капитан издал короткий смешок и продолжал: - Больше мы такой возможности иметь не будем. Я со своей стороны всей душой за дерзкое нападение. В мире право всегда следует за мечом победителя. Так будет и сейчас. Потерпевшие всегда не правы. Но хоть каждый и имеет собственное мнение по всем этим вопросам, ясно одно: наша судьба связана с успехом Германии. И поэтому нам придется сделать все возможное ради этого успеха. Я рассматриваю Центральную Европу как средоточие силы, давление которой определяет судьбу Финляндии. Германия давит на окраины, и, когда давление это усиливается, Восток отступает. Когда оно ослабевает, края стягиваются к центру, и вместе с этим сокращается наше жизненное пространство. Как это ни странно кажется на первый взгляд из-за нашей привычки считать Францию и Англию нашими друзьями, в действительности-то они наши злейшие враги. Их поражение - это победа Германии, а победа Германии - наша победа. Если мы проиграем, мы погибнем, это ясно, и потому сейчас придется напрячься до последнего, чтобы уничтожить Россию, и желательно навсегда.

 

Фельдфебель проговорил, уставившись в пол:

 

- Оставлю-ка я семью на месте.

 

Капитан понял, что Корсумяки отнюдь не следил за развитием его мысли, а думал только о собственных делах. Старость и Зимняя война поубавили у него идеализма, если таковой еще был, и, вздыхая, фельдфебель думал теперь о новых бедах и страданиях, которые ему предстояли. Каарна понимал душевное состояние Корсумяки, хотя ему самому эти переживания были совершенно чужды. Он мечтал о войне. И вдобавок о жестокой войне. Этого требовала его карьера. Он вынужден был уйти в отставку после Олонецкой операции, в чине лейтенанта. О причинах можно было догадаться по тому обстоятельству, что он и теперь постоянно враждовал с «этими господами наверху». Солдатам он никогда не сказал худого слова, но командира батальона доводил до белого каления. Без сомнения, он был трудным подчиненным: обладал острым умом и большими способностями. И отнюдь не скрывал своих взглядов, бесцеремонно высказывая такое, из-за чего каждый раз вспыхивала распря. Майору, несмотря на звание и положение, было трудно справиться с этим человеком, у которого вдобавок ко всему был целый пакет орденов, с килограмм весом. В Зимнюю войну Каарна дослужился до чина капитана и получил батальон. По окончании войны остался на службе, но вновь стал командиром роты, поскольку после перевода армии на мирное положение высвободилось слишком много майоров и подполковников на командные посты. Он и теперь не получит батальона. Дали бы хоть стрелковую роту, ибо кому нужны эти пулеметы, особенно в наступательной войне? И тем не менее теперь смерть и бремя ответственности расчистят места, и тогда настанет его черед. Он жаждал проявить себя. Он слишком много раз смотрел в лицо смерти, чтобы бояться ее. Мировая война словно зажгла его энергию и честолюбие новым огнем. Вдобавок он был патриотом, да еще умышленно раздувал в себе это чувство, поскольку оно питало его энергию и жажду действия.

 

Натура цельная и сильная - таким был Каарна. Его взгляд не выдавал ни малейшей слабости, ничто не могло бы поставить его на колени.

 

Фельдфебель позвал вестового налить кофе, и капитан продолжил прерванный разговор:

 

- Да, лучше оставить семью на месте. Назад пятиться не будем. Ситуация не такая, как в прошлый раз. Кстати, обоз присоединится к ротам только на месте назначения. Сначала его должны пополнить. - У рот не было собственного обоза, все хозяйство было сосредоточено при батальоне.

 

- Ну хоть это облегчит дело. Не придется из-за обоза волноваться, - размышлял фельдфебель. - Но здорово все это отдает войной. Вначале безбожная спешка, а потом сиди и жди.

 

Капитану стало смешно:

 

- Так оно и есть. Сейчас потому и бездельничаем. А как же с кормежкой? Может, они отправят полевые кухни заранее? Ну да это их дело.

 

Они пили кофе молча. Фельдфебель в задумчивости смотрел в переднюю, наблюдая за писарем, который вертелся там перед зеркалом, причесываясь, и то и дело откидывал голову назад, укладывая волосы волной. Фельдфебель вздохнул и, словно поясняя несколько подавленное душевное состояние, сказал:

 

- Много разных свистунов на свете.

 

Каарна сухо и неприязненно рассмеялся и проговорил:

 

- Мировая история создается разного рода деятельностью. Кое-кто, возможно, смотрит сейчас в Берлине на карту России и строит планы. Этот же расчесывает волосы, но и он вместе со всеми участвует в общем деле. - Капитан поставил свою чашку и, стараясь поднять настроение фельдфебеля, бодро добавил: - Вместе со всеми! И вместе со всеми и готов к походу, черт побери. Вот так-то. Хм... хм... Та-рай-ра-рай. Вестовой! Лезвий из полевой лавки! Несколько пачек! Возьмите на сдачу баранок, потом допьете кофе. Да... Стоит мне отойти от этого чертова телефона, как он тотчас же зазвонит... Хм... Хм..

 

V

 

Окрестные «лотты»[5] вечерами открывали полевую лавку в пустом бараке. Когда туда явился вестовой, это военное гнездышко было битком набито. Там продавался кофе, смешанный с суррогатом, твердые как камень баранки, табак, лезвия для бритв, конверты и бумага для писем. В углу каждого листа был изображен бравого вида солдат. Он стоял с каской на голове, в брюках со стрелкой, а сзади развевался финский флаг с синим крестом: ни дать ни взять воплощенная мечта. Правда, ничего общего с действительностью. Действительность же толкалась в очереди перед буфетной стойкой и шумела:

 

- Не лезь, черт побери, без очереди! Пошел в хвост.

 

На них не было брюк со стрелками. На ком были английские «сочувствия», на ком обычные штатские брюки, на ком серая армейская сермяга. Единственно общими для всех предметами обмундирования были фуражки, летние гимнастерки и пояса.

 

За прилавком была всего одна «лотта». В очереди изощрялись в остроумии, кто во что горазд, ведь надо было как-то привлечь ее внимание. Конечно, солдаты понимали, что больших надежд у них нет, потому что за столом сидел лейтенант Ламмио. Но Рахикайнен был из тех, кто из принципа не признает ни одну попытку безнадежной. Он балагурил перед стойкой и завлекал «лотту»:

 

- Чем же, девушка, ты сегодня порадуешь Рахикайнена? Ведь расстанемся и будем тосковать. Ну конечно, чашечкой кофе да сушкой.

 

- Сегодня вечером мы продадим все баранки, все, сколько осталось. Все распродается.

 

- Вот оно как! Война, значит. В воздухе чувствуется. Раньше-то я не больше одной баранки на чашку кофе получал. И теперь не повезло. Навряд ли мне еще когда-нибудь доведется посмотреть в прекрасные глаза вот этой девушки.

 

«Лотта» покраснела от удовольствия и взглянула на сидящего за столом Ламмио: именно для него она сияла улыбкой, светилась тем огнем, который зажег в ней Рахикайнен. Ламмио раздражали комплименты Рахикайнена. Отчасти потому, что в принципе не желал терпеть рядом другого петуха, но в основном оттого, что сам уже собрался воспользоваться этой «лоттой». Кто знает, когда в следующий раз увидишь женщину, а в город уже не успеть. И если грузовиков не будет еще достаточно долго, он мог бы проводить «лотту» домой и попытать счастья.

 

Была, конечно, явная разница между солдатом из Карелии и лейтенантом из Хельсинки, так что он не слишком-то тревожился по этому поводу, хотя и знал, что Рахикайнен - удачливый дамский угодник. Довольно красивый парень, кудрявые волосы, приятный мелодичный голос и без устали мелющий язык. Этим-то Рахикайнен и славился, но на этот раз он разглагольствовал впустую.

 

- Заканчивайте ваши покупки, чтобы и другие могли что-то купить. - Ламмио решил вдруг проявить сознательность, не замечая, правда, что сам он мешает делать покупки вот уже около двадцати минут. Но и Рахикайнен не был желторотым птенцом. Он не собирался играть в бирюльки, и к тому же командирские права Ламмио не простирались на поведение солдат в полевой лавке.

 

- Господин лейтенант, это уж как получится. Коли впереди длинная дорога, провизия с собой нужна. Сколько табаку можно взять?

 

- Сколько желаете?

 

- Пусть будет пачка. Да еще с десяток баранок.

 

Рахикайнен расплачивался не спеша, стараясь придумать еще что-нибудь, чтобы задержаться, но новый покупатель оттеснил его. Собрав покупки, он отошел и сел за стол у двери, за которым собрались солдаты третьего взвода. Поскольку «лотта» была предметом всеобщего внимания, попытка Рахикайнена не осталась незамеченной.

 

- Не быть этой барышне матерью твоих детей, - проговорил Хиетанен. - Ей надо, чтобы на воротнике розетки были.

 

- Да она мне и не нужна вовсе.

 

- А вот и врешь. Ты такой мужик, что, если мы отсюда выберемся живыми, я заберу тебя с собой в наши края на роль племенного быка.

 

В этот момент появился вестовой с сообщением, что автоколонна прибывает в двадцать два часа. Для Ламмио это означало возможность исполнения надежд, а для других - новое ожидание. Лавочка закрылась, и Ламмио ушел с «лоттой», ведя ее велосипед. Солдаты возвращались в бараки, и предотъездный энтузиазм стал сменяться раздражением.

 

- Чего это господа копаются? Какие олухи там этим делом занимаются? Вот и болтайся теперь в пустых бараках!

 

Деревянные нары стояли голые. Постель и все относящееся к ней создавали раньше какой-то уют, но теперь, когда все было пусто, потемневшие доски выглядели удивительно мрачными. В одном месте на досках уже появилась надпись: «Здесь был лежак солдата Пентти Ниеми, который спал на нем во время своей тяжкой службы во славу Финляндии и оставил его, отправляясь к неизвестной цели 16.6.1941. Новичок, молокосос, рекрут! Когда приблизишься к этому лежаку, сними с ног портянки, ибо лежак этот был святыней старого солдата».

 

VI

 

Перед отправкой их всех благословили. Поскольку время еще было, батальонный пастор ходил из роты в роту с вечерней молитвой. Дежурный выстроил солдат, и на этот раз в церемонии приняли участие также офицеры и взвод управления.

 

Капитан, стоя чуть впереди, ожидал рапорта, а фельдфебель отошел с серьезным лицом в хвост роты. Дежурный не знал, к кому обратиться с рапортом, что рота построена. В присутствии офицеров рапортовать фельдфебелю он не мог. Старшим среди командиров взводов был Коскела, но он сразу же встал впереди своего взвода, явно не желая вмешиваться. К счастью, на плац поспешно явился Ламмио: его надежды были самым прискорбным образом обмануты. Именно деревенское происхождение «лотты», на которое он особенно рассчитывал, оказалось тем препятствием, о которое разбились все его расчеты.

 

Ламмио принял рапорт от дежурного и в свою очередь отрапортовал капитану. Каарна заметил его опоздание и избегал смотреть ему в глаза. Он и другим офицерам не позволял никаких вольностей, а тут еще и сам Ламмио, всегда раздражавший его необычайно. Поэтому он лишь сказал, понизив голос, чтобы не слышали солдаты:

 

- Рота поднята по тревоге, и, следовательно, увольнения запрещены. Насколько мне известно, вы, лейтенант, также имеете отношение к роте.

 

- Так точно, господин капитан.

 

- Ну ладно. Займите свое место.

 

Нахлобучка нисколько не проняла Ламмио. Он спокойно отошел к своему взводу, лишь слегка раздув ноздри, это придало его лицу еще более дерзкое выражение. Это был его обычный способ встречать критику в свой адрес.

 

Капитан короткими шажками прохаживался перед ротой взад и вперед. Он что-то бормотал себе под нос и поминутно поглядывал на часы. Вдруг он остановился, повернулся к роте и пробормотал:

 

- Ага. И потом надо... Ну ладно, ничего.

 

Затем продолжил свое хождение перед строем и, как бы поясняя что-то себе самому, добавил:

 

- Не надо. Сойдет и так. Хм-та-та... хм-та-та...

 

Через пожарище к роте подъехал на велосипеде священник.

 

- Вот летит Ворон, - прошептал Рахикайнен, и его соседи попытались скрыть ухмылки. Солдаты звали священника Вороном потому, что он был тщедушен, черен волосом и узкогруд - идеальная находка для туберкулезных бацилл.

 

Над плацем прозвучала команда капитана. Солдаты обнажили головы. Теперь их непокрытые вихры торчали во всех направлениях, как бы отражая ту мешанину идей, мыслей и убеждений, которые скрывались под ними в солдатских головах. Священник дребезжащим голосом затянул псалом, и бойцы поддержали его неуверенными голосами, которые все же постепенно слились в едином пении.

 

-...На-ша... кре-пость...

 

Неподвижные лица, мрачно выпученные глаза, наморщенные лбы. Не испытывая никаких благоговейных чувств, эти люди оказывали честь своему богу, приняв мрачный, даже злой вид. И Хиетанен тоже подпевал вместе со всеми, нахмурив брови, хотя с искусством пения дело у него обстояло плоховато. Лехто стоял безмолвный, плотно сомкнув тонкие губы. Он словно окаменел и был бы рад вообще не слышать этот псалом. Только Мякиля, стоявший рядом с фельдфебелем, пел красивым и чистым голосом. В пении церковных псалмов этот тихий человек не имел себе равных. Его душа раскрывалась, и ее сила изливалась в прозрачный вечерний сумрак.

 

- На молитву смирно!

 

Насколько было возможно, лица солдат приняли еще более злобное выражение. Казалось, они были готовы съесть кого-то живьем. Священник пытался придать своему голосу силу и глубину:

 

- Боже, Господь всех народов. Ты, который держишь наши судьбы в руке своей. Поверни к нам лицо свое и яви нам свою милость, ибо на тебя уповаем. Да исполнится твоя воля, ибо мудрость твоя больше нашего слабого разумения. Если ты посылаешь нам испытания, значит, мы это заслужили, но мы молим тебя: укрепи своей силой наши души, дабы нам выдержать эти испытания. Помоги нам исполнить то, что требуется от нас во имя твое, во имя родного дома и отечества. Дай нам силу на величайшие жертвы, ибо во имя твое идет навстречу судьбе избранный тобою народ. Наполни наши души такой же несокрушимой решимостью и такой же пламенной любовью к родине, которые воодушевили на самопожертвование наших братьев, спящих теперь в могилах героев. Только этого просим мы у тебя. Благослови нас во всем, что выпадет на нашу долю. Благослови весь наш народ, дабы он сплотился в единстве. Открой наши сердца своей воле, дабы мы шли правильным путем.

 

После этого священник уже менее торжественно пропел «Благославен Господь»: рвения у него явно поубавилось от того, что он прочел одну и ту же проповедь подряд трем ротам батальона. После благословения спели еще одну строфу из псалма, и на этом мероприятие закончилось. Капитан скомандовал роте разойтись, и солдаты неспешно подчинились. Рахикайнен неторопливо, засунув руки в карманы, покидая плац, попытался сострить:

 

- Вот это была проповедь так проповедь! И как это у такого шибздика так громко получается! А ведь он ужас что наговорил. Нам тоже придется покоиться в могилах героев, братцы. У меня волосы дыбом встают от его угроз.

 

- Он правильно говорил, - остановил его Сало.

 

Солдаты с оружием и пожитками собрались перед бараками. Одни играли в карты, другие лениво переговаривались, третьи просто лежали на земле. Между тем часы уже показывали десять, следовательно, срок отъезда прошел. Грузовиков все не было.

 

Хиетанен лежал на спине, положив голову на вещмешок, и пел. Это была довольно странная песня: Хиетанен не знал ни мелодии, ни слов ни одной песни. Сейчас он громко напевал стишок, сочиненный им самим:

 

Ах, тетушка, у вас коса,

В косу собрали волоса...

 

и смотрел при этом в меркнущую синеву неба, уже настолько потемневшего, что на нем кое-где уже можно было различать звезды поярче. Вдруг он бросил напевать свои нелепые стишки и сказал:

 

- Нет, ребя, эти звезды, надо сказать, чертовски далеко от нас. Кажется, что они близко, но если хорошенько поразмыслить, то они так далеко, что простому человеку и не уразуметь. И я все вот чему удивляюсь: для чего они? На мой взгляд, они совсем без пользы. Кому они нужны? Никому.

 

- Ну, от них все-таки свет.

 

Младший сержант Лахтинен, закрепив на своем мундире готовую оторваться пуговицу, в это время вкалывал для сохранности иголку за околыш фуражки. Он был еще всецело поглощен работой и обронил замечание так просто, вскользь, однако Хиетанен был скор на подхвате и возразил:

 

- Свет! Солнце и луна - это я еще могу понять, но куда годится такой свет? Никуда. Был бы я богом, я б не стал создавать звезды. И если бы мог, я бы смел их с небосклона. На что они, если от них никому никакого проку?

Лахтинен тем временем закрепил иглу и был готов к спору. Он осторожно огляделся и сказал тихо, несколько нерешительно, словно предвидя возражения:

 

- Ну, что их создал бог - так это одни разговоры. Так учат в школе, хотя отлично знают, что это враки. И человека тоже никто не создавал. Он родился в море. И состоит из угля и других веществ. А простаков охмуряют, чтобы они были послушны капиталистам. Только и всего.

 

Хиетанен засмеялся:

 

- Не такой я дурачина, чтобы поверить в это. Что ты такое несешь! Из угля? Нет, просто удивительно! Человек родился в море - что за чертовщина! Да ты попробуй, побудь с полминуты под водой - сразу отдашь концы. И в моем теле ты не найдешь ни крошки угля. Человек - он из мяса и костей. Это тебе любой ребенок скажет. Ну а насчет капиталистов - может быть. Про капиталистов я, брат, ничего не знаю. Вот если старик мой отдаст богу душу прежде меня, тогда мне достанется девять с половиной гектаров никудышной земли - такой я капиталист. Но спину свою гнуть ни перед кем не стану, какой бы капиталист в поле ни встретился. Суну руки в брюки и только поплевывать буду дальше любого дьявола. Вот я каков.

 

Лахтинен, обычно степенный, как и подобает человеку его склада, который все принимает всерьез, тихим голосом продолжил разговор. Глубоко сознавая, как одинок он со своими взглядами, он был немного раздражен. Он вовсе не любил спорить, но нельзя же так легко уступить, бросить дело, которое отстаиваешь.

 

- Человек может жить и под водой, если есть жабры. Человек вначале был рыбой. Это признают даже ученые, которые прислуживают капиталистам.

 

Хиетанен больше не смеялся. Он сел и, озадаченно глядя на Лахтинена широко раскрытыми глазами, сказал:

 

- Послушайте, ребята! Послушайте, что говорит наш Юрьё! Теперь-то уж ты точно заливаешь. Ну и удивил ты меня! Нет, вы послушайте! Я, наверное, окунь, ведь у меня горбатая спина. Представьте себе - жабры... Я, как окончил начальную школу, так ничего не читал, кроме «Новостей Турку», но все же не такой я дурак, чтобы поверить в это. Значит, я был когда-то окунем? Окунь из угля... Ну удивил!

 

Хиетанен был вне себя, и его волнение все нарастало. Он огляделся, ища поддержки у других, но один только солдат Ванхала, лежавший поблизости, заинтересовался их спором. Это был молчаливый, толстый парень, редко принимавший участие в разговорах, хотя по нему было видно, что он не прочь поболтать. Когда он что-нибудь говорил, то смущался, краснел и робко озирался, словно хотел увидеть, какое впечатление произвели его слова. Он молча слушал спор Хиетанена и Лахтинена и, тихо посмеиваясь, повторял про себя:

 

- Рыба... хи-хи... рыба... Хиетанен - окунь... хи- хи-хи...

 

Лицо Лахтинена приняло недовольное выражение. По его тону можно было заключить, что он не хочет продолжать спор, хотя и считает себя правым. Все же он сказал:

 

- Природа - это создатель. Вот так-то... Можно спорить сколько угодно. А ученые господа знают, с чьего голоса им петь, чтобы не было пусто в кошельке. В том же духе и Ворон тут каркал. Все это мы тут разом и услышали... Дай нам силы защитить денежный мешок капиталистов. Нам опять в путь, посмотрим, что из этого получится... У русских достаточно солдат.

 

Ванхала, чуточку поколебавшись, сказал:

 

- Один финский солдат стоит десяти русских. Хи-хи.

 

- М-м... Возможно. Но что делать, когда появится одиннадцатый?

 

Хиетанен, которого разговор интересовал не с политической, а лишь с теологической точки зрения, вернулся к начальной теме:

 

- Хоть я и не ученый доктор, но мой разум говорит мне, что мир возник не сам по себе. В этом меня никто не переубедит. В сверхъестественные силы я не верю. Но как может вещь сделаться сама по себе, без того, чтобы ее создали? Должен быть бог. Но я думаю, что он задал себе много лишней работы. Вот, скажем, звезды: они никому не нужны. Я уже раз думал об этом. Я не понимаю и того, какая польза в мире от муравьев и лягушек. По-моему, так они совершенно не нужны. А также клопы и тараканы.

 

Ванхала всколыхнулся всем своим полным телом, и, едва сдерживая смех, сказал:

 

- И вши еще.

 

Произнося это, он покраснел и принял серьезный вид. Однако, когда он заметил, что Хиетанен одобряет его слова, его круглое лицо расплылось в улыбке, а тело снова заколыхалось. А Хиетанен подхватил его реплику и продолжал доказывать:

 

- Конечно! Кому польза от укуса вши? Никому. А человек должен еще и кормить эту дрянь. Это уж чересчур. Старые люди говорят, что лягушки очищают воду в колодце, но я этому не верю. По-моему, наоборот, загрязняют: кому охота пить воду с лягушачьей икрой?

 

- И с головастиками, хи-хи...

 

Ванхала уже был настолько уверен в себе, что больше не краснел, и прямо-таки просиял, когда Хиетанен поддержал его:

 

- Да уж точно!

 

Хиетанен снова улегся, давая понять, что для него разговор окончен, и лишь напоследок добавил:

 

- В сверхъестественные силы я не верю. Но я стою на том, что многое в мире не нужно. - Его окончательный приговор гласил: - Это все чертовщина!

 

Он набрал полную грудь свежего воздуха, словно желая рассеять все бесплодные размышления, и запел. Он подбирал слова, как они ему вспоминались, и сочинял мелодию по ходу песни:

 

Я в окошечко смотрел, как плывет пароход
По Аурайоки, по гладкой,
Гей, гей, я видел, как он плывет
По той ли Аурайоки, по гладкой.
Эй, лошадка, не налегай на дышла,
Ведь ярмарка завтра, да, завтра,
Потихоньку, полегоньку, за шагом шаг.
Ведь ярмарка завтра, да, завтра, гей.

 

Некоторые солдаты, устроившись в сторонке, писали письма. Их понуждало к этому смутное предчувствие, что в ближайшем будущем может произойти нечто роковое. Кое-кто пробовал уснуть, другие сбивались в кружок, откуда раздавались возгласы вроде:

 

- А, паскудник! Смошенничать захотел? Не копайся, сдавай правильно, дружок! А ну выкладывай, что там у тебя! Три дамы и валет? У тебя пара королей, это по твоему носу видно!

 

На пожарище начали спускаться вечерние сумерки. Над ним еще веяло дневное тепло, так что солдаты могли лежать на земле и смотреть в сумрачное небо, которое, казалось, таило в себе все события прошлого и будущего. С железной дороги доносился шум поезда, а с территории лагеря обрывки песен, крики и иногда слова команды.

 

VII

 

Следующая ложная тревога была в полночь. Солдаты уже начали дрожать от холода, то тут, то там слышался злобный ропот. И снова потянулось томительное ожидание, пока в час ночи дежурный унтер-офицер не подал команду приготовиться. Взволнованные солдаты шумно занимали свои места в строю. Возможно, ими овладело то самое воодушевление, которое, говорят, свойственно всем отправляющимся на войну войскам. Правда, эти солдаты не были так уж уверены, что их отправляют на войну, однако в течение ночи такой слух упорно ходил по роте. Когда Ламмио приказал строиться, каблуки щелкали бодрее обычного и повороты выполнялись с образцовым проворством. Откуда взялась эта новая энергия и воодушевление? Пусть в этом разберется тот, кто хочет знать, почему вообще люди воюют.

 

Они пересекли пожарище. На другой его стороне начинался проселок, ведущий к дороге, по которой можно было попасть куда угодно, и, между прочим, на Онежское озеро, к Свири, и даже дальше, хватило бы только пороху.

 

Ответственным за перевозку был назначен командир первой роты капитан Хелминен. Он сновал взад и вперед, давая указания офицерам. Капитан Каарна, пришедший на место погрузки вслед за своей ротой, тотчас начал шуметь на Хелминена, как будто тот был в чем-то виноват:

 

- Где же машины? Автоколонна давно уже должна быть здесь! Странно, что ее до сих пор нет. Да, когда же она придет, на самом-то деле? Это уже третий срок, и боюсь, что мы и на этот раз не отправимся. Куда девалась эта колонна и что она перевозит? Не смогла же она сквозь землю провалиться!

 

Хелминен оправдывался:

 

- Я сам не знаю. Командир говорит, что сегодня ночью или вчера поздно вечером перевезем к границе второй батальон. Похоже, машины где-то застряли. Кстати, недавно через станцию проследовал состав с артиллерией. По-моему, эта была не кадровая часть, так что мобилизация, должно быть, идет полным ходом.

 

- Гм... Так, так. Вполне возможно. Мы уже со вчерашнего вечера в мобилизационной готовности. Кто знает, может быть, мы и двинемся завтра куда-нибудь.

 

Каарна вернулся к своей роте и сказал солдатам:

 

- Учитесь ждать, ребята. Не нервничайте. Используйте любую возможность для отдыха. Наденьте шинели, вещмешок под голову - и спать.

 

- Ждать-то мы уже научились. Полтора года ждали, когда нас отпустят на гражданку.

 

Эти слова Рахикайнена не предназначались для ушей капитана. Но тот, услышав их, отнесся к ним спокойно. Только рассмеялся, бросив искоса взгляд на Рахикайнена. Солдаты закутались в шинели и пытались уснуть, но мешала ночная свежесть, и они, стуча зубами, проклинали порядки. «Господам» пришлось-таки кое-что выслушать, так как финский солдат, когда он в соответствующем настроении, умеет «выдать» весьма прилично. И еще: они были голодны, но и в этом не было ничего необычного. Голодали они с того самого дня, как их призвали, а некоторые и раньше. Голод еще не исчез окончательно с финской земли. То там, то тут оставались очаги, откуда он при соответствующих обстоятельствах мог распространиться. Особенно хорошо знали это врачи, занимавшиеся призывом в армию. Среди призывников попадались такие слабые ребята, что объяснить это можно было только постоянным недоеданием.

 

Холод и голод усугублялись тем, что солдаты не выспались. Таким образом, из четырех факторов, которые составляют сущность войны, недоставало только одного - страха.

 

Время шло. Летнее небо начинало постепенно бледнеть, и на востоке заалела первая полоска зари. В четыре часа роты были собраны и маршем направились обратно в район расквартирования. Даже офицеры уже не обращали внимания на воркотню:

 

- Очередная вспышка господской гениальности. Побудка, чтобы помочиться, ребята! Без этого на войне не обойтись. Тяжело в учении - легко в бою, так что немножко пробежаться никогда не мешает. Что ж, повалялись и у этих кочек.

 

Пулеметная рота не дошла еще до бараков, как ее догнал вестовой на велосипеде и крикнул:

 

- Кругом, все поворачивайте назад, машины идут!

 

- Левое плечо вперед, марш!

 

Ропот затих. Уж теперь-то они уедут. В армии всегда так. Сейчас вдобавок ко всему будет дикая спешка, что тоже в порядке вещей.

 

Когда рота вышла на дорогу, там уже показались запыленные автомашины. Впереди на мотоцикле ехал колонновожатый, серый от пыли фельдфебель. Он свернул на обочину, и грузовики, свернув за ним, выстроились в ряд. Уставшие водители, не обращая внимания на погрузку, сразу же закрыли воспаленные глаза и заснули, уронив голову на руль.

 

- Пулеметчики, сбросить водяное давление! - крикнул Каарна своей роте. Солдаты заулыбались, однако капитан чуть ли не сердито добавил: - Да, да, тут ничего смешного нет. Нам предстоит долгий путь.

 

Он подал пример. Справив нужду, важно сказал, глядя на небо:

 

- День будет чудесный. Красиво начинается, красиво, говорю я вам. Такая красная заря, что... Ну да ладно, повзводно по машинам.

 

- Черт побери, разве целый взвод уместится на одной машине?

 

Сказавший это солдат остановился в удивлении, но, сообразив, что из-за промедления ему достанется плохое место, кинулся к машине, как и все остальные. Коскела молча наблюдал за погрузкой, засунув большие пальцы за поясной ремень. Он знал, что живой груз лучше всего устроится сам, и поэтому не вмешивался.

 

- Не толкайся. Куда мне девать винтовку и вещмешок?

 

Рахикайнен захватил хорошее место у кабины водителя и хотел занять еще одно. Хиетанен, которому не нравилось, что Рахикайнен всегда урывал себе все самое лучшее и сачковал, заорал на него:

 

- Положи вещмешок под себя и возьми винтовку в руки, как другие!

 

- Не могу я садиться на вещмешок! Я раздавлю блокнот.

 

Рахикайнену вовсе не хотелось просидеть на одном месте весь путь, и своим фокусом он надеялся закрепить за собой еще одно место на будущее.

 

- Елки зеленые! Это что же, мы должны освободить лишнее место для твоего вещмешка? - возмутился Хиетанен.

 

- Тихо, тихо! Я, разумеется, могу сесть на него, если это так для тебя важно.

 

- Для меня ничего не важно, но у Сало и Ванхалы заболят задницы, так что садись на вещмешок, и баста!

 

Постепенно каждый устроился в наиболее удобной для себя позе. Коскела сел в кабине рядом с водителем, и весь взвод стал с нетерпением ожидать отправки, подгоняя минуты перед отъездом, чтобы они шли быстрее. Все спешили.

 

- Ну, мы застряли. Будем теперь сидеть в машинах. Финская армия не каждый день предоставляет нам такую возможность. Господа опять наколбасили. Человек может иногда ошибиться, это понятно, но наши портачат не переставая.

 

Колонновожатый на мотоцикле ездил от машины к машине, и ему всюду кричали: «Готово!»

 

Фельдфебель - родом из Саволакса, а как же иначе, - кричал в ответ:

 

- Соблюдать дистанцию в сто пятьдесят метров! Так будем меньше пыли глотать.

 

Первый грузовик тронулся, заскрежетав коробкой передач, и мотор жалобно запел: ай-яй-яй-яй...

 

Дошла очередь до машины, в которой разместился третий взвод, и она рывком взяла с места. Солдаты закачались в такт грузовику, подскакивая на выбоинах. В разных местах колонны слышались возгласы, в одной машине уже запели: «На пустоши вырос красивый цветочек...»

 

- Прощай, пожарище! - крикнул кто-то с машины третьего взвода, и другие вторили ему: - Прощайте, бараки! Старики уезжают!

 

Хиетанен уже забыл про недавнюю стычку с Рахикайненом. Захваченный шумным воодушевлением отъезда, он пошел дальше других и произнес речь. Встав во весь рост, одной рукой придерживаясь за плечо Лехто, а другой живо жестикулируя, он сказал:

 

- Последний привет тебе, пожарище! Прощай навеки, оставайся качать пот из других! Старый солдат, чьи ноги оставили столько следов на твоем теле, покидает тебя и машет тебе на прощание. Будь и впредь хорошим отхожим местом для новобранцев, что идут за нами! Этого ожидает от тебя старый солдат!

 

За его речью послышались возгласы, восклицания из других машин, а солдаты той, в которой он ехал, выразили ему свое одобрение. Рахикайнен с горечью сказал:

 

- Нас увозят ночью. И на дороге ни одной девушки.

 

Грузовик свернул на шоссе, над которым стояли тучи пыли, поднятой впереди идущими машинами. Сквозь рокот моторов до них доносилась песня:

 

И мы большего счастья не знаем,
Чем родную страну защищать...

 

Светлые лучи утреннего солнца озаряли растущие у шоссе деревья и золотили клубы пыли, через которую одна за другой проезжали машины с воодушевленной молодежью.

 

Глава вторая

 

I

 

Малоезженый проселок - собственно, лишь две колесные колеи, - извиваясь, проходил через глухой еловый лес. Справа и слева от него стояли палатки, возле которых суетились солдаты. Перед каждой палаткой в выкопанной в земле яме горел костер, в пламени костров мирно грелись солдатские котелки.

 

Палатки были поставлены вчера вечером, и солдаты на некоторое время притихли, так как дежурный унтер- офицер при обходе предупредил:

 

- Чтоб никакого шума. До границы от силы два километра.

 

К этой мысли скоро привыкли, но все же отныне в людях можно было заметить особую сдержанность. Правда, за неимением другого дела они весь день играли в карты, но можно было увидеть и таких, которые тихо сидели у костра и, поглощенные своими мыслями, глядели в огонь. Если случалось что-нибудь сказать, то говорили вполголоса - предосторожность, казавшаяся несколько комичной, если принять во внимание, что солдаты рубили лес на дрова и удары топора на километры разносились окрест.

 

Прошло уже более двух недель с того дня, как батальон покинул бывшее пожарище. Запыленных и с затекшими ногами солдат выгрузили на обочину. Потом их разместили в палатках, и там они мало-помалу осознали всю серьезность положения. Магазины были набиты патронами, а подразделения доведены до состава военного времени - все это неопровержимо свидетельствовало о том, что идет настоящая подготовка к войне. Затем они услышали, что Германия «в целях предотвращения нападения со стороны России» сама напала на нее. «Этот бродяга из Германии» двинулся-таки в поход, и теперь оставалось только ожидать, когда «за ним и наши потащатся». Так охарактеризовал ситуацию Лахтинен, но остальные не разделяли его точку зрения. Напротив, они скорее придерживались противоположного мнения: Германия свяжет такие большие силы русских, что финны легко разобьют все их соединения. Так уж велика сила мании величия.

 

Вчера вечером они пришли маршем к границе, свернули на эту лесную дорогу и стали здесь лагерем.

 

Командирская палатка пулеметной роты стояла прямо у дороги. Из нее выполз младший сержант Миелонен и крикнул:

 

- Кто хочет послушать последние известия, идите сюда! После новостей министр выступит с речью. Передайте другим.

 

Две палатки третьего взвода находились рядом с командирской, и капитан с удовольствием слушал, что говорят в них солдаты. Как любитель всего бесхитростного и энергичного он всегда симпатизировал Хиетанену, а теперь был особенно расположен к нему. Бодрая живость Хиетанена приводила всех в веселое расположение духа и мешала предаваться мрачным размышлениям. Именно по этой причине Хиетанена, а не Лехто назначили заместителем командира взвода. Хотя в других отношениях капитан знал Лехто как дельного унтер-офицера, способность благотворно влиять на товарищей у Лехто отсутствовала. Вокруг него была пустота. Его суровость и недружелюбие отталкивали от него людей. А непосредственность Хиетанена, напротив, крепчайшими узами связывала его с солдатами, и у него были все данные для того, чтобы служить для них примером. Помимо того, капитан, хорошо разбиравшийся в людях, был убежден, что Хиетанен и в бою сумеет постоять за себя.

 

- Последние известия послушать можно, а что скажет министр - наплевать. Мне от этого ни тепло, ни холодно. Комары от этого кусаться не перестанут.

 

Капитан засмеялся. Такие люди нужны. Они необходимы, даже незаменимы, что и докажет боевое крещение. Хиетанен успешно выдержит испытание.

 

В течение дня капитан то и дело поглядывал на карту, сложенную под целлулоидом его планшета: примерно здесь. Вот здесь третий взвод пройдет боевое крещение.

 

Было известно, что первая линия обороны противника находится на некотором расстоянии от границы. Перед нею - боевое охранение, которое нужно будет сбить. Второй батальон должен наступать по фронту, а батальон, в состав которого входила рота Каарны, должен ударить во фланг и перерезать коммуникации противника. Плохо было лишь то, что впереди простиралось открытое труднопроходимое болото, которое предстояло преодолеть третьей роте. Взвод Коскелы должен обеспечить ей огневое прикрытие. Прямо за ним Каарна предполагал разместить командный пункт. Капитан был недоволен своей должностью. Командир пулеметной роты - кто он такой? Паркетный шаркун, черт побери! Но так будет не долго. У него в перспективе уже батальон. И к тому же никто не может запретить ему поставить свой командный пункт хоть перед стрелковой цепью... Уж это точно... Гм-та-та... Тра-ля-ля...

 

Голос Миелонена раздавался теперь у других палаток. Какое-то время спустя Каарна услышал рядового Сало:

 

- Да, да, идем, идем! Айда, ребята, слушать радио. Последние известия и речь министра.

 

Мало-помалу у командирской палатки стали собираться солдаты. Доносившаяся из нее слабая музыка стала громче - кто-то крутил ручку настройки. Когда музыка кончилась, начали передавать последние известия:

 

- Военно-воздушные силы Советского Союза продолжали свои налеты на территорию Финляндии и бомбардировали некоторые населенные пункты. Наши потери незначительны. На границе противник продолжал в нескольких местах обстреливать из орудий финляндскую территорию, и в отдельных пунктах наши войска отразили атаки мелких подразделений противника.

 

Затем следовало сообщение из «ставки фюрера»:

 

- Наступление на Восточном фронте продолжается. Мощные танковые клинья продвинулись до...

 

Воинственный голос перечислял названия городов, о географическом положении которых большинство солдат имело лишь крайне смутное представление. Какой-то Черчилль и какой-то Рузвельт сказали нечто, имеющее, бог весть почему, очень большое значение. После этого должен был сказать речь финский министр.

 

- Какой? - шепотом спросил кто-то у Миелонена, но тот отрезал:

 

- Я не запомнил. Сейчас объявят. Я из министров никого не знаю. Какой-нибудь да разинет пасть.

 

Миелонен, родом откуда-то из-под Куопио, был несколько своенравным, но, впрочем, очень толковым молодым человеком. Когда создавали отделение управления роты, капитан назначил Миелонена его командиром, и это еще прибавило Миелонену важности. «Мы с капиталом организовали», - важно повторял он. На все вопросы солдат он постоянно отвечал надменным «всезнающим» тоном: «Ну, это будем делать так-то и так-то, как же иначе?»

 

Но министров не знал и он: «Разве их всех упомнишь?»

 

После передачи последних известий послышалось тихое шуршание бумаги, сдавленный шепот и осторожное покашливание. Потом началось:

 

- Соотечественники! Вооруженные силы Советского Союза без объявления войны во многих местах перешли финляндскую границу. Наши силы обороны повсюду отбили это нападение, воздерживаясь от нарушения советско-финляндской границы. Ввиду непрекращающихся попыток нарушения нашего нейтралитета правительство констатирует, что Финляндия и Советский Союз находятся в состоянии войны...

 

Далее следовало подробное перечисление случаев нарушения границы и отчет правительства о принятых мерах. Под конец министр начал жать на эмоции, растравляя сердце финского народа:

 

- Водоворотом событий большой политики мы вторично поставлены перед лицом суровых испытаний. Второй раз за короткое время финнам приходится выступать на защиту родного дома и отечества. Мы хотели лишь одного - иметь возможность мирно отстраивать нашу страну и привести ее к еще большему расцвету, но происки нашего врага не позволили нам этого. Мы не желаем войны, но столь же мало мы можем поступиться нашей свободой и независимостью. С таким же единодушием, как и в дни Зимней войны, финский народ вступает в борьбу за свою свободу. Предводительствуемая маршалом, наша испытанная героическая армия стоит на наших границах, готовая отбить любое нападение. На этот раз мы не одиноки. Армия могущественной Германии уже нанесла сокрушительные удары по нашему общему врагу. Наша вера в конечную победу незыблема, и, сознавая, что наше дело верное, мы вступаем в борьбу за все то, что для нас священно и дорого...

 

- Смотрите, ребята! Пушки везут.

 

Из-за поворота дороги послышалось конское ржание и окрики возниц:

 

- Н-но, пошла! Чего стала... Н-но, пошла!

 

Показалось первое орудие - трехдюймовая пушка, которую везла взмыленная упряжка. Возницы погнали лошадей в гору, и орудие заколыхалось так, что закачалось навешенное на него солдатское снаряжение.

 

Артиллеристы были все из запаса, в большинстве своем люди в летах. Они старались помочь лошадям, толкая орудие, но скорость движения была такова, что они, пожалуй, только висли на пушке добавочным грузом. Последним шел низкорослый пожилой резервист. Струйки пота текли по его запыленному лицу, оставляя светлые полосы, козырек фуражки приходился где-то между ухом и глазом, оттянутый тяжелыми сумками с патронами пояс съехал вниз. Мундир собрался мешком выше пояса, две пуговицы расстегнулись, и в открывшуюся прореху выглядывала толстая фланелевая рубаха с клеймом. Брюки были слишком длинны, а поскольку на солдате были не сапоги, а башмаки, то он заправил брюки в носки, так что они безобразно раздулись, и закрепил их булавками. Когда упряжка, двинувшись под гору, прибавила ходу, он почти побежал за ней, не глядя по сторонам, озабоченный единственно тем, чтобы не отстать.

 

Лучи вечернего солнца там и сям падали меж стволов елей на дорогу, над которой висели тучи комаров, редевшие всякий раз, как по дороге проезжала пушка. Несмотря на мрачность елей, летний вечер был спокоен и прекрасен. Зелено светился мох, когда на него падал свет, и вспыхивал металл орудий, отражаясь в лучах солнца.

 

Дорога гудела, фыркали лошади, солдаты кричали на них, погоняя, министр продолжал говорить:

 

- ...Отважные мужчины Финляндии! Мы родились свободными, свободными жили и с поднятой головой выступаем против тех, кто хочет отнять у нас свободу. Наш путь ясен, и мы знаем его. Он предначертан великими делами наших отцов, драгоценным наследием, которое они нам оставили.

 

Старый солдат, тяжело дыша, бежал за своей пушкой. Бойцы пулеметного взвода, собравшись у дороги, уже не слушали министра и с интересом рассматривали орудия. Артиллерия выглядела внушительно, несмотря на отчаянные жалкие усилия пожилого человека угнаться за подводой.

 

- Таких старых не следовало бы посылать на фронт, - проворчал кто-то.

 

Рядовой Сало был всецело зачарован видом этих, в сущности, уже устаревших трехдюймовок. Засунув руки по мужской привычке в карманы, попыхивая зажатой в углу рта сигаретой, он с восхищением сказал:

 

- Вот это пушки так пушки, ребята. Как начнут плеваться, так сразу у врага волосы дыбом.

 

События на Восточном фронте выбили Лахтинена из душевного равновесия. Он держался в стороне, когда о них заговаривали в его присутствии, и старался доброжелательным тоном смягчить свои критические высказывания. Он все же не мог удержаться от того, чтобы не приглушить чересчур высокопарные проявления восторга, когда слышал их. Так и теперь он отозвался на слова Сало такой репликой:

 

- Маловата салака для рождественской рыбки. Может статься, и у неприятеля кое-что есть. Было бы куда как хорошо, если б пули летели только в одну сторону. Но боюсь, что и нам изрядно достанется.

 

- Я не знаю, какое у русских оружие. Но под Белостоком и дальше они не могут похвастать победами. Похоже, им там туго приходится, уж не знаю почему.

 

- Иначе и быть не может, раз на них напали неожиданно... Но, по-моему, нам не стоит так уж рваться в бой. Чтобы не было неприятностей в будущем... Не так уж все стремятся в бой, как об этом болтают...

 

- Не знаю. Только, говорят, ребят из Эстерботнии пришлось привязывать к деревьям, чтобы они не начали атаку раньше времени... Теперь враг увидит, как нападать на маленьких, как это и было в Зимнюю войну.

 

Спор прервался: неподалеку в лесу послышался треск.

 

- Они занимают позиции, ребята. Скоро начнут бабахать.

 

Солдаты переглянулись, потом молча разбрелись по кострам. Картежники продолжали игру.

 

- Линту сдает карты. Можно поставить табак вместо пяти марок. У меня нет больше денег. Ну, играем дальше.

 

Все было готово, но несколько солдат продолжали возиться со снаряжением. Тишины, в сущности, следовало избегать: в таком настроении тут слишком легко возникали нежелательные образы. Едва отдавая себе в этом отчет, солдаты готовились к грядущим событиям. В этот вечер они долго не ложились спать. Время от времени поступали известия, настраивавшие их на еще более серьезный лад. У шоссе расположился полк солдат запаса. Кто- то рассказывал, как много орудий стало на позиции. В какой-то части двое разведчиков остались на той стороне.

 

- По мне, так пусть делают, что хотят. А мы поспим.

 

Хиетанен натянул шинель на голову, остальные последовали его примеру.

 

II

 

- Подъем, ребята! Уже началось!

 

В палатке сразу стало оживленно. Солдаты на ощупь хватали в темноте фуражки и пояса. Все высыпали наружу, иные уже с вещмешками за плечами.

 

Справа, со стороны шоссе, слышалось одиночное буханье орудий. Глухой звук выстрелов раздавался по ту сторону границы, и через некоторое время следовал взрыв. Солдаты молча прислушивались к этим звукам. В остальном в лесу было по-ночному тихо. Лишь изредка на верхушке ели начинала щебетать какая-то ранняя пташка. В бледном свете летней ночи лица казались иссиня-белыми. Люди старались даже дышать осторожно. Наконец кто-то нарушил молчание, сказав шепотом:

 

- Из орудий стреляют.

 

- Из орудий.

 

- Бьют по шоссе.

 

- Издалека лупят. Даже свиста не слышно.

 

- Если немножко повернут - снаряды будут рваться у нас.

 

Это были опрометчивые слова. Некоторые беспокойно зашевелились, другие потянулись к лопатам. Из командирской палатки вышел прапорщик Коскела. К нему с обеспокоенным видом подошел подносчик патронов первого пулеметного взвода рядовой Риитаоя. Посмотрев по сторонам, Риитаоя тихим неуверенным голосом спросил у Коскелы:

 

- Господин прапорщик, если они повернут, снаряды будут падать у нас?

 

Коскела, казалось, на секунду задумался: что ответить этому парню из Средней Финляндии. Он не вполне понял, что имел в виду Риитаоя, и поэтому спросил:

 

- Что повернут?

 

- Орудие повернут. Сейчас они стреляют по шоссе, а если немного повернут, снаряды будут падать у нас?

 

- А-а, вот оно что. Нет. Они ведут огонь по шоссе. Они не станут стрелять наугад сюда, в лес.

 

Лицо Риитаои расплылось в простодушной улыбке. Страх был так велик, что, когда он рассеялся, Риитаоя едва мог удержаться от смеха и даже пытался пошутить:

 

- Я тоже так думал, господин прапорщик. Зачем им стрелять по лесу? Они ведь ничего про нас не знают. Принимают нас за зайцев.

 

Появление Коскелы сняло напряжение и с других.

 

- Ну, затянули пушки свою песню, - сказал Хиетанен Коскеле, а Ванхала хихикнул про себя: «Песню... хи- хи. Пушки запели. А пули что делают? Свистят? Хи-хи».

 

- Эти у шоссе слишком много шумели, - сказал Коскела. - Слишком близко подъехали на автомобилях. Сами виноваты, что им расквасили нос. Итак, через полчаса выступаем. Мы идем с третьей ротой. И еще одно: свяжите ремнем два ящика с патронами. Так будет удобно нести их через плечо, и руки не будут затекать.

 

Коскела замолчал, но солдаты чувствовали, что он еще не все сказал. Он откашлялся, два раза сглотнул и продолжал:

 

- Да, наверное, надо сказать вам еще кое-что. Ведь я уже стреляный воробей. Хотя чего тут еще скажешь, только одно: не теряйте самообладания. Когда надо - умейте действовать быстро, но помните: поспешишь, как говорится, людей насмешишь. Зря трястись бессмысленно, но и легко расставаться с жизнью тоже не стоит, она ведь у нас одна. Враг охотно ее заберет, если только сможет. Целиться надо в пояс, это вернее всего выводит человека из строя. И все время думать о том, что перед тобой тоже просто люди. Свинец сражает их точно так же, как и нас.

 

Рядовой Сихвонен, родом из того же прихода, что и Рахикайнен, но полная противоположность ему, чересчур усердный и нервный, сказал:

 

- Спокойствие и еще раз спокойствие. Поспешишь - людей насмешишь. Ясно. Самообладание в первую очередь.

 

- Ага. Итак, снимайте палатки и укладывайте их на машины.

 

Палатки были сняты, уложены в мешки и погружены на машину. Обоз находился на некотором расстоянии от них, и там в свете белой ночи похаживал Мякиля, проводя последний смотр своему имуществу. Солдаты, относившие палатки, спросили, не даст ли он им чего-нибудь поесть, и Мякиля ответил:

 

- Все в свое время. Рацион пока не увеличен, так что все остается по-прежнему.

 

Фельдфебель Корсумяки тоже не спал, и солдаты удивились, когда этот обычно такой угрюмый старый человек дружеским тоном сказал:

 

- Ну, ну, дай по куску хлеба ребятам в карман - не обедняешь.

 

Мякиля дал каждому по куску сухого ржаного хлеба, но просил их не рассказывать об этом другим:

 

- По мне, так пожалуйста. Только ведь из еловых шишек хлеба не напечешь.

 

Солдаты спрятали в карманы свои сокровища - куски хлеба величиною в половину ладони. Они были голодны, но надо было думать и о будущем.

 

Все было готово к выступлению скорее обычного. Первые и вторые номера расчетов время от времени вскидывали на плечи стволы и станины пулеметов словно для того, чтобы привыкнуть к их тяжести. Подносчики патронов связывали ящики с патронами ремнями, как советовал Коскела. Командиры отделений взяли по одному запасному стволу, кожуху и ящику с патронами. Таким образом, караван собрался в дорогу, которая протянется на сотни километров. Для некоторых она, правда, окажется короче, но сейчас никто об этом не думал.

 

Стрелковые роты тронулись в путь, каждая в сопровождении пулеметного взвода. Первый и второй взводы исчезли в темноте между елями под звяканье оружия, сопровождаемое приглушенными словами команды.

 

Когда третья рота проходила мимо, Коскела шепотом сказал:

 

- Колонной по два в направлении дороги...

 

Отделения построились, затем по цепочке был передан приказ: «Марш!»

 

Когда они пристроились в хвост стрелковой роте, оттуда вполголоса послышались приветствия:

 

- Добро пожаловать в наше молодежное общество! Слабые падают на дороге жизни, сильные идут вперед.

 

Они прошли мимо батареи, которая вчера вечером стала тут на позиции. Все расчеты были при орудиях. Артиллеристы переговаривались, понизив голос, и прятали в кулак зажженные сигареты. Пройдя некоторое расстояние, рота свернула с дороги и продолжала идти по мрачному еловому лесу. Гул артиллерийской стрельбы на юге затих, но тем более гнетущей была тишина.

 

Теперь они продвигались вперед медленно. Время от времени останавливались, и люди, тяжело дыша, напряженно прислушивались к тишине ночи и учащенному биению собственных сердец.

 

- Сто-ой!

 

Рота вытянулась в цепь. Автоматчики выдвинулись боевым охранением на двадцать метров вперед, пулеметы, распределенные на два полувзвода, находились на таком же расстоянии позади цепи. От командира роты пришел посыльный с приказом:

 

- Граница прямо перед нами. Соблюдать тишину. Первому взводу выслать вперед дозор. Не открывать огня, не спросив пароль.

 

- А какой он?

 

- Гром и молния.

 

- Тихо. Не слышите, что ли, черти.

 

Разговор смолк. Солдаты - те, у кого были сигареты, - закурили. Они уже много дней сидели без табака: табачного довольствия еще не выдавали, а купить было негде.

 

У Рахикайнена курево было благодаря его оптовым закупкам в солдатской столовой. Он уже продал за хорошую цену сушки и теперь торговал сигаретами поштучно по бешеной цене. Большинство пробавлялось лишь скудным солдатским жалованьем, и купить у него сигарету могли только самые состоятельные. Когда такой счастливец бросал бычок, его тотчас подбирал другой, засовывал в мундштук и дул на обожженные пальцы. Кто докуривал бычки в своем мундштуке, того считали скрягой. Некоторые просили у Рахикайнена сигареты в долг до следующей солдатской получки, но он на это не шел:

 

- Кто знает, когда она опять будет, получка. И кто поручится мне...

 

- Я. - Коскела откашлялся, его голос звучал напряженно. - У меня тоже нет денег, но если со мной что случится, можешь взять мой бинокль. Он мой, а не казенный, и ты с лихвой выручишь свои деньги. В покупателях недостатка не будет.

 

- Ну ладно, верю... Верю... Я совсем не имел в виду... Знаю, что деньги будут давать.

 

В голосе Рахикайнена слышался стыд пополам с обидой, но сигареты он разделил. Все заметили, что Коскела обращался к нему на «ты». Отныне они стали говорить «ты» всем во взводе. Поначалу это звучало странно, и многим было трудно привыкнуть обращаться к Коскеле на «ты», а некоторые так никогда и не научились делать это легко и непринужденно. Такое обращение было редкостью в их полку, где офицеры стремились поддерживать свой так называемый авторитет даже и в военное время. Конечно, и в других воинских частях были офицеры, чей авторитет незыблем, независимо от формы обращения, и которые не отделяли себя от солдат невидимой гранью. Этот жест Коскелы не замедлил дать свои результаты. Напряжение, владевшее людьми, ослабло, командир стал им как будто ближе, и от него они ожидали разрешения всех возникавших у них проблем.

 

За спиной послышалось сухое покашливание и тихое бормотание. Это был Каарна, за которым, как тень, следовал Миелонен.

 

- Ага, ага. Теперь будьте спокойны, ребята. Мы поймаем зайца. Он уже обложен. Где Аутио?

 

- Он со вторым взводом.

 

- Так, так. Что у вас тут за люди, Хиетанен?

 

- Первоклассные пулеметчики, господин капитан.

 

- Верно, верно, так держать, так держать..

 

Это был обычный вопрос, на который следовал всегда один и тот же ответ, потому что Каарна ставил свою роту несколько выше, чем другие. Ему было неважно, соответствует ли это истине, ибо он знал цену здоровой уверенности в себе. Знал он и то, что пулемету стали приписывать меньшее значение, особенно при наступательных операциях, и все же воспитывал у солдат гордость своим родом оружия. Он и во всем прочем горой стоял за свою роту; другим офицерам лучше было не приходить с жалобами на его солдат. Однажды прапорщик, которому кто-то из роты капитана Каарны не отдал честь, попытался сделать это. Каарна холодно ответил, что за его солдатами такой грех не водится и господин прапорщик, наверное, ошибся.

 

- Кроме того, у вас плохая выправка, господин прапорщик. Вам надо поупражняться, и не раз.

 

Проштрафившийся солдат, разумеется, был наказан, но и прапорщик с тех пор стал далеко обходить Каарну.

 

Все это жило в памяти солдат, и сейчас слова капитана вызвали улыбки на их озабоченных лицах. «Его солдаты безгранично восхищаются им» - такие слова часто приходится слышать при характеристике какого-нибудь офицера. Это и пошлые, и достаточно лживые слова, ибо не родился еще такой офицер, которым безгранично восхищался бы финский солдат. Однако отношения между Каарной и его людьми и вправду были необычайными. «Другого такого чертова отродья, как наш старик, на всем фронте не сыщешь», - говорили про него солдаты. И все же эти отношения никак нельзя было назвать товарищескими. Ни одна из двух сторон не забывала, кто приказывает, а кто повинуется. Впечатление на солдат производила лишь открытая, безусловно, деловая и справедливая манера поведения Каарны.

 

Они и сейчас, улыбаясь, смотрели ему вслед: он искал командира третьей роты, лейтенанта Аутио.

 

- Вот увидите, ребята, его КП будет недалеко от того места, где сильнее огонь, - сказал какой-то солдат, и. остальные согласились с ним.

 

Каарна и Миелонен шли один за другим, причем Миелонен указывал направление, которое он, по его разумению, знал лучше. Их разговор сплошь состоял из колкостей, так как Миелонен и сам был не прочь покомандовать и норовил высказать свои соображения даже по тактическим вопросам. Капитан охотно выслушивал такие советы от подчиненного, хотя не потерпел бы их от старшего по званию. Он спорил с Миелоненом, чтобы скоротать время, но поступал по-своему, хотя и к соображениям Миелонена относился без всякой предвзятости. Парень мыслил здраво, и Каарна это ценил. Но в данном случае он не доверял нюху Миелонена и приговаривал:

 

- Не-ет, Миелонен. Старые глаза - зоркие глаза. Русские там.

 

- Едва ли. Они наверняка недалеко от цепи. Их КП то есть.

 

Когда тихий разговор Каарны и Миелонена смолк, снова воцарилась тишина. И вдруг раздался крик:

 

- Боже правый! Ложись!

 

В кочках зашелестело и зазвенело оружие - солдаты испуганно попадали на землю. Неподалеку грохнул залп артиллерийской батареи: бум-бум. Бум-бум.

 

Что-то с режущим, пронзительным свистом пронеслось над вершинами елей, и люди с широко раскрытыми глазами приникли к земле. Снова звуки выстрелов с разными интервалами, и снова свист в воздухе. Где-то далеко за границей слышались глухие разрывы.

 

Коскела, сидевший на кочке, спокойно сказал:

 

- Вставайте, ребята. Это наша батарея. И не гремите так своими ящиками!

 

Солдаты поднялись, радуясь, что стыдиться приходится всем в равной мере: один лишь Лехто не бросился на землю. Он сидел на том же месте с напряженной и чуть презрительной улыбкой на лице. Хиетанен также скоро оправился от испуга, и с ним вместе стрелок из расчета второго пулемета, приземистый Мяяття. Ванхала лениво шлепнулся на землю, глядя на других. Встал он последним, лукаво подмигивая.

 

- У командира громкий голос, хи-хи, - шепотом сказал он соседу и даже не покраснел, хотя осмелился подшутить над тем, что другие принимали всерьез. Зато Риитаоя успокаивался медленно, а Сихвонен проворчал:

 

- Ясно. Это наша батарея. Зачем падали? Ведь хорошо было слышно - это наши. Напрасно кланяются.

 

Однако сам он бросился на землю в числе первых.

 

Батарея замолчала, но тревога людей рассеялась не так скоро. Командир расположенного перед ними взвода так же беспокойно ходил взад и вперед перед цепью своих стрелков. Он нарочито беспечно переговаривался с солдатами, но по дрожи в голосе и прерывистому дыханию можно было заключить, что сердце его бьется учащенно. Он подошел к Коскеле и сказал с нарочитой бодростью:

 

- В случае чего строчи что есть мочи, Вилле, Аутио обещал мне два твоих пулемета.

 

- Там видно будет, - лаконично ответил Коскела, и, заметив, что тот не расположен разговаривать, прапорщик пошел обратно к своему взводу. Пулеметчики уже хорошо знали этого светловолосого мальчишеского вида человека. Фамилия его была Карилуото. На пожарище он несколько подчеркнуто держал себя, «как настоящий мужчина», и солдаты с их безошибочным чутьем не принимали его всерьез. Он любил грубоватые выражения, однако бойцы отчетливо чувствовали, что за ними кроется всего-навсего ложное понимание мужественности. Все это никак не подходило к воспитанному в духе идеализма господскому сынку. Поэтому неудивительно, что солдаты с легким презрением говорили:

 

- Разговаривает о бабах так, как будто уже лежал с ними.

 

Они молча выждали полчаса, и тогда началось. Слева по цепи пришел приказ: «Вперед!»

 

Серые тени беззвучно двигались между сумрачными елями по направлению к границе, автоматчики впереди. Широко раскрытые глаза не мигая смотрели в лесную чащу, сердца колотились необычно сильно, руки сжимали оружие так, что побелели суставы. Впереди была прорубленная в лесу просека - граница, по всей длине которой тянулась изгородь из двух рядов колючей проволоки. Проволоку растоптали ногами, ее скрежет резал слух. Люди стали проходить в образовавшиеся бреши. На Хиетанена внезапно накатилась ярость, он бросился к пограничному столбу и закричал:

 

- Прочь с дороги в рай!

 

- Не шуми, ради бога! - остановил его Коскела.

 

Хиетанен отказался от своего намерения своротить столб и проворчал:

 

- Надо же, наставить в лесу этих проклятых столбов! Мне это не нравится.

 

Они осторожно двинулись вперед, ожидая выстрела из-за каждого дерева, каждого куста. Однако все было тихо. Тихо было и за маленькой поляной, которую они пересекли и где предполагали наверняка встретить противника. Слева поляна расширялась в небольшое поле, на его краю стоял серый дом. Граница проходила непосредственно мимо дома, который оставался на финской стороне, и у дома они увидели несколько человек. В них признали солдат второго батальона, имевшего задачу продвигаться по направлению к дороге.

 

Солдаты пытались поймать лошадь, которая, по-видимому, понесла от страха. Выяснилось, что одна рота: второго батальона, перед тем как тронуться, непременно хотела выпить чаю, но повар запоздал и заехал с кухней на передовую. Командир батальона, и без того рассерженный медленным развертыванием, появился там собственной персоной и устроил повару разнос:

 

- Черт вас подери! Уберите отсюда к дьяволу вашу: кухню! Вы что, рехнулись?

 

Повар, испугавшись, начал дергать за поводья, лошадь шарахнулась и понесла. Усилиями кинувшихся ему: на помощь людей лошадь удалось успокоить, и повар уехал. Солдатам первого батальона, наблюдавшим с другой стороны поля этот балаган, было невдомек, что он послужит основанием для слухов, согласно которым второй батальон из чистого озорства перешел границу кухней вперед. Командир батальона, и без того известный под именем «бешеного Калле», стал героем этой истории, и молодые офицеры, находившиеся вдали от места события, говорили: «Это на Калле похоже. Это выходка в духе Калле». Многие из них в глаза не видели Калле, но говорили о нем так, будто он был их приятелем. Немного позднее мать одного их этих офицеров рассказывала своим знакомым, что ее мальчик и некий «бешеный Калле» вместе с другими офицерами первыми пересекли границу на полевой кухне. Противник принял ее за танк и дал тягу без единого выстрела.

 

Истина же была такова, что Калле, стараясь убрать кухню с передовой, вел себя как раненный в зад медведь. Развертывание не получилось. Роты передвигались медленно, и «бешеный Калле» еще больше все перепутал, начав отдавать приказы непосредственно взводам в обход ротных командиров.

 

Первый батальон ждал затаив дыхание. Солнце уже взошло, и солдаты, лежа на мокрой траве, грелись в его теплых лучах. Тонко звенели комары, где-то гудел самолет, в остальном же царила полная тишина. Наконец они увидели, что солдаты возле дома пришли в движение, и приготовились к наступлению, но приказа все еще не было. Солдаты лежали неподвижно, прислушивались и поглядывали друг на друга. Слева внезапно, словно второпях, застрочил автомат, к нему присоединились выстрелы из других видов оружия. На весь лес затрещал ручной пулемет, затем раздалась очередь из станкового. Солдаты слушали молча.

 

- Не было ничего - и вдруг как из мешка, - сказал кто-то.

 

- Да.

 

- Там люди уже играют в ящик.

 

Здесь они впервые услышали, как поет пуля, отлетает рикошетом в сторону: воу-уу...

 

- Там кто-то уже обмочил штаны.

 

- Чего мы тут дожидаемся? - сказал Сихвонен. - Чего доброго, нас еще обойдут.

 

- Ерунда, - спокойно сказал Коскела, отмахиваясь ольховой веткой от комаров. - Это всего лишь перестрелка сторожевых охранений. Вы еще услышите, как бывает при настоящем обстреле.

 

Огонь прекратился, они снова принялись ждать. Затем двинулись вперед и, когда слева вновь послышалась стрельба, опять остановились.

 

- Ничего не происходит, - сказал кто-то. - Тут что-то не так.

 

- Ничего не происходит, - сказал Коскела. - Такова война. Через несколько дней привыкнете.

 

К пяти часам пополудни они продвинулись вперед на два километра. Слева слышалась непрерывная стрельба. Они поняли, что второй батальон достиг позиций противника.

 

III

 

Перед ними было болото. За ним поднималась цепь поросших лесом возвышенностей. На болоте стояли чахлые сосны, и солдаты пытались разглядеть на той стороне между ними лесную опушку. Ничего особенного они не заметили, но, несмотря на это, знали, что там враг. Конечно, слово «враг» тут не очень точное, потому что в эту минуту никто ни к кому не испытывал ненависти. Слишком велико было напряжение.

 

Командир третьей роты лейтенант Аутио покинул свой командный пункт, находившийся сзади, и пришел в расположение взвода прапорщика Карилуото. Аутио был молчаливый человек с энергичным лицом, молодой кадровый офицер; его считали хорошим боевым командиром. Карилуото изо всех сил старался казаться спокойным, хотя не понимал ни слова из того, что говорил Аутио.

 

- Артиллерия даст несколько залпов по противнику перед фронтом второй роты. Минометы поддержат. После огневого налета двигаться вперед без особого приказа. Следите, чтобы никто не отставал, старайтесь занять местность с первой же атаки. Ни в коем случае не залегать под огнем. Ты, Коскела, введешь в дело два твоих пулемета, если атака захлебнется, но не раньше. Лучше всего атаковать как можно более неожиданно. Противник, разумеется, знает, что мы здесь, но, несмотря на это, надо постараться застать его врасплох. Я следую непосредственно за вторым взводом. Вопросы есть?

 

- Нет... Все ясно. Пожелайте нам удачи.

 

Аутио ушел, а Карилуото повторил про себя то, что ему удалось запомнить из его слов: «Не залегать под огнем... Постараться застать врасплох...»

 

Коскела говорил своим солдатам:

 

- Мы следуем непосредственно за цепью пехоты и, если она остановится, сразу же занимаем позиции. Помните о том, что открыть огонь надо незамедлительно. И не скопляться всем разом за пулеметами. Наводчика и его помощника вполне достаточно.

 

- Ясно... Будем знать.

 

Все закивали головами, хотя едва ли кто-нибудь понимал, что в действительности стоит за словами «открыть огонь». Каждый умел стрелять, но никто не знал, выдержит ли он под огнем противника. Впервые в жизни им предстояло серьезное испытание. Легко заложить ленту в пулемет и нажать на гашетку, но трудно совладать с мыслью о смерти, тихо глодавшей их души и придававшей их лицам комически-серьезное выражение.

 

У них в тылу, по ту сторону границы, слышались орудийные выстрелы; стреляла та самая батарея, которая напугала их ночью, но еще дальше, в глубине, к ним присоединились глухие разрывы. Противный свист - затем земля содрогалась от рвущих ее мощных взрывов. В интервалах слышалось слабое покашливание минометов.

 

Когда артиллерийская подготовка закончилась, снова раздался бойкий треск пехотного орудия, и вслед за ним можно было расслышать протяжные крики.

 

- Вторая пошла в атаку, - прошептал кто-то сдавленным от волнения голосом.

 

Прапорщик Карилуото лежал за кочкой и, задыхаясь, повторял запавшую ему в душу строчку какого-то стихотворения: «В первом ряду... в первом ряду...» Продолжить: «Ты падешь, как герой» - он не смел и без конца повторял одну и ту же фразу.

 

Соседний взвод пришел в движение. Карилуото вскочил и скомандовал:

 

- Четвертый взвод, вперед! - Голос не слушался его.

 

Он заставил себя побежать, и солдаты последовали за ним. Пробежали они недалеко - в чахлых соснах стало  посвистывать: пи-у, пи-у... пи-у...

 

Эти короткие злобные звуки заставили солдат броситься на землю. Карилуото пробежал еще несколько шагов, и тоже укрылся за кочкой. Задыхаясь, он крикнул:

 

- Вперед! Не останавливаться! Под огнем не залегать!.. Постараться застать врасплох!..

 

Никто не поднялся, и он тоже в смятении продолжал лежать. Его словно парализовало, и он понимал лишь одно: стрельба расплескалась по всей полосе наступления роты и его взвод залег. Лишая последних сил, в его сознании судорожно билась мысль: «Я не могу... Я не могу заставить людей двинуться с места... Я сделал как раз то, против чего предостерегал Аутио...»

 

- Пулеметы к бою!

 

Коскела с пистолетом в руке встал на колени за сосной. Его солдаты еще лежали поодаль позади. Лишь по его приказу они привели пулеметы в боевую готовность. Лехто, по примеру Коскелы, поднялся на одно колено и резко скомандовал:

 

- Пошевеливайтесь, ребята! Ленты на место - живо!

 

Убедившись, что пулеметы готовы к стрельбе, Коскела крикнул:

 

- Огонь - что есть мочи!

 

- Что есть мочи! - повторил Хиетанен, и эти же слова повторили следом за ними Лехто и Лахтинен. Наводчик Лехто, Кауконен, подхватил взволнованно: «Что есть мочи!» - и нажал на гашетку. Пулемет Лахтинена уже работал. Из него стрелял Мяяття, спокойный и сосредоточенный, с невозмутимым лицом.

 

Кауконен чувствовал, как трясется пулемет у него в руках, видел сквозь пот, заливавший глаза, как питатель рывками поглощает ленту и как мушка прыгает вверх и вниз по опушке леса. В нос ему бил едкий запах пороха и разогретой ружейной смазки.

 

За их собственной стрельбой не было слышно свиста пуль в сосняке. Там на стволах уже светлели белые пятна.

 

Вдруг в ствол дерева ударил снаряд, и тотчас вслед за этим с противоположной опушки леса послышался глухой звук выстрела.

 

- Противотанковое, черт!

 

Коскела прижался к земле. С минуту он обдумывал, не проявить ли ему инициативу и не принять ли на себя командование взводом, но так и не смог решиться на это. Он догадывался, в каком трудном положении оказался юный прапорщик, и знал, что лучше дать ему возможность справиться с ситуацией самому.

 

Один из пулеметов расстрелял всю ленту. Ванхала, помощник стрелка, обернулся назад и крикнул:

 

- Ящик с патронами! Живее!

 

Риитаоя лежал за кочкой у ящиков с патронами и не шевелился. Его глаза были расширены от ужаса, и на крик Ванхалы он ответил лишь странной кривой улыбкой.

 

- Давай ленту! - рявкнул ему Лехто, но и это не возымело на Риитаою никакого действия. Тогда Лехто подскочил к нему, бросил ящик Ванхале и, шипя от злости, кинул Риитаое:

 

- Трус проклятый! Я втопчу тебя в болото!

 

Риитаоя испуганно заморгал, но ничего не ответил. Дрожа, спрятался он в своей яме, а Лехто отполз обратно к пулемету.

 

- Оставь его, - сказал Коскела, заметивший ужас в глазах Риитаои, но Лехто сердито буркнул, проползая мимо:

 

Тут все боятся, но это не мешает им двигать руками.

 

Он выпрямился, стоя на коленях, словно в пику Риитаое, и застрочил из пулемета по лесной опушке. Наугад, как и все прочие, ибо противника они не видели.

 

К болоту приближались двое: Каарна и Миелонен. Миелонен шел чуть позади, отступив на несколько шагов.

 

- Господин капитан, бьют из противотанкового орудия, - сказал он.

 

- Нет, это танк.

 

- Танк?

 

- Конечно. Слышно по выстрелу.

 

- По такой трясине танк не пройдет.

 

- Почему же, в этом нет ничего невозможного.

 

- Что-то я сомневаюсь.

 

- Сомневайся, сомневайся. Сомневаться полезно, но, несмотря ни на что, это танк. Гляди-ка, здесь будет много ягод! Все в цвету.

 

Они дошли до болота, и Каарна сразу завелся:

 

- Что тут такое? Что я вижу? Хорошенькое дело! Ай-яй-яй, ребята, ребята! Так не воюют. Не-ет, этак мы войну не выиграем. Давайте-ка быстро через болото! Другие уже ворвались на позиции противника.

 

Солдаты стали послушно подниматься, только Карилуото низко опустил голову. Горькое чувство стыда совсем парализовало его. Каарна шагнул к нему и сказал дружеским тоном:

 

- Попытаемся еще раз, прапорщик. Должно же получиться. - Капитан глубоко вздохнул и зашагал вперед, прямой как палка.

 

Лишь скулы у него мелко дрожали, когда он решительно, плечом вперед, словно борясь с неистовым ветром, двинулся дальше. Он крикнул, срываясь на фальцет:

 

- А ну, навались, северяне!

 

Раздался взрыв. Солдаты увидели, как упали Каарна и Миелонен. Миелонен сразу же поднялся и бросился к капитану, который лежал неподвижно, странно скрючившись. Миелонен, побледнев, опустился перед ним на колени и проговорил с дрожью в голосе:

 

- Перевяжите его!.. Скорее... Он истечет кровью. Вам больно, господин капитан?.. Дайте я уложу вас поудобнее.

 

Он осторожно перевернул капитана на спину, и все увидели, что одна нога его неестественно торчит вбок: снаряд перебил ему бедро. Нога была оторвана и удерживалась только изодранной штаниной. Насмерть перепуганный Миелонен закричал:

 

- Меня тоже ранило - в руку... Меня тоже задело... Санитары!.. Куда вы подевались, черт вас побери!

 

Прибежали два санитара. С их помощью Миелонен попытался перевязать капитана, его руки дрожали. Однако положение Каарны было безнадежно.

 

- Быстро на перевязочный пункт... Он еще двигает рукой... Он еще жив.

 

Каарна взглянул на Миелонена: его глаза были замутнены и смотрели, не видя. Миелонен не понял, что хотел сказать капитан, когда тот пробормотал:

 

- Ста-рый. Уже... Ста-рый... человек.

 

Затем он неожиданно резким голосом произнес:

 

- Что бы там ни говорили... это танк... черт побери... да.

 

Его рука еще дергалась, затем глаза закатились, челюсть обвисла. Миелонен понял, что это конец. Они положили труп на носилки, и Миелонен накрыл его своей шинелью. Начался трудный путь в тыл.

 

IV

 

Когда Карилуото увидел, что капитан упал, на него нашла оторопь. К горлу подкатил комок, на глаза навернулись слезы. Ощущение полного провала душило его. «Вперед, вперед», - командовал он себе, но тело не слушалось. В смятенном сознании колотилась мысль: «Репутация части... Репутация части! В яростном бою... ты смотрел, как умирает старик».

 

Его рука судорожно цеплялась за ветку багульника. Он услышал, как зовут санитаров, и попытался подняться. Откуда-то из глубины души вставали образы. Отец и мать, они с гордостью рассказывали о нем знакомым. Товарищи, вместе с которыми он радовался, что началась война. Возможность для Финляндии взять реванш... И тут ему вспомнилась Сиркка. От мысли о ней он вскочил, как от удара дубиной. Не прошло и десяти секунд после смерти Каарны, как Карилуото услышал свой сумасшедший крик:

 

- А ну, навались, северяне! Вперед, ребята... Строчите, что есть силы... В атаку!

 

Он увидел рядом с собой бегущего Коскелу. Обернувшись назад, тот крикнул:

 

- Пристраивайтесь, ребята!

 

С другого бока бежал рядовой Уккола. Он стрелял, зажав приклад автомата под мышкой, и кричал как сумасшедший, с пеной у рта:

 

- А-а-а... дьявол... а-а... а-а...

 

Душевный порыв Карилуото перешел в торжествующую ярость. Он разрядил пистолет на краю болота и, распаленный, хотел одного - схватиться с врагом врукопашную. Он даже не заметил, что с опушки леса больше не стреляют. И не оглянулся назад, где один из солдат, стоя на коленях, раскачивался взад и вперед, зажав живот рукою.

 

- Помогите Яакко, помогите!

 

Его крик потонул в общем реве и треске автоматов. Хиетанен бросился следом за Коскелой со словами:

 

- Зададим им жару, ребята!

 

Пулеметчики, тяжело дыша и спотыкаясь, тащили за ними свою тяжелую ношу. Ванхала, задыхаясь, повторял не переставая: «Жару им! Жару!» - и с трудом тащился вперед со станиной на плече. Один только Риитаоя остался лежать в своей норе; он озирался по сторонам и ничего не понимал.

 

На вражеских позициях никого не было. Карилуото увидел лишь одного солдата, убегавшего в кусты. Лахтинен, подоспевший с цепью стрелков, выстрелил из винтовки ему вслед, но не попал. Солдаты переводили дух. Некоторые бросились на землю, кто-то взволнованно кричал:

 

- Господин прапорщик... Яакко ранили!.. Господин прапорщик, Яакко Вуорелу убили!

 

- Двух человек из отделения - на помощь! - крикнул Карилуото. - Остальные вперед. Не останавливаться, прямо перед нами - дорога. Вперед, к цели!

 

Его безрассудная ярость уступила место безудержной радости. Он легко и не пригибаясь шел вперед, отдавая приказания своим людям. Впереди была дорога, та самая, по которой они утром свернули в лес. Слева все было тихо, и только справа, в полосе наступления первой роты, еще слышалась ожесточенная стрельба и шум моторов. На дороге виднелись следы гусениц, а кое-где в лесу разворачивавшимся танком была содрана моховая подстилка.

 

На дороге они остановились. Треск стрельбы справа затих: противник отошел через лес, опасаясь обхода со стороны первой роты.

 

Только теперь у них было время обдумать случившееся.

 

- Капитан и Миелонен убиты.

 

- Нет, Миелонен не убит. Я видел, как он подбежал помочь капитану.

 

- Ну и треску же было, ребята. Кожух пулемета раскалился докрасна. Попробуй-ка, пощупай.

 

- И ни одного убитого русского, - сказал Хиетанен. - Ни одного. Я смотрел, когда шел.

 

Коскела протер рукавом кителя кожаную полоску на своей фуражке и сказал, глядя в землю:

 

- Каарна погиб от выстрелов танка... Дал себя убить.

 

Никто не нашелся, что ответить на это горькое замечание Коскела, и его лицо скоро приняло обычное бесстрастное выражение. Оставшийся вечер он молчал и глядел в одну точку перед собой.

 

- Кто знает, может быть, он жив, - предположил кто-то вполголоса, но ему возразили:

 

- Напрасная надежда. Ты что, не видел, как болталась у него нога?

 

Прапорщик Карилуото шагал взад и вперед по дороге. Ему не сиделось на месте. Светлые волосы развевались над сияющим лицом, фуражку он засунул за пояс. Казалось, это переполнявшее его чувство вернувшейся веры в себя требовало, чтобы он был без головного убора: фуражка могла бы приглушить шум атаки, неслышно для других звучавшей у него в ушах. Подошел лейтенант Аутио, и Карилуото поспешил ему навстречу.

 

- Молодцы ребята! Неплохое начало, - проговорил Аутио, но слова прозвучали казенно, как бы по долгу службы: свои истинные чувства лейтенант обычно держал при себе. - Ну, как все это было?

 

- Все пошло хорошо, стоило только начать. Сперва казалось, что мне ни за что не поднять их... Но Каарна...

 

- Я слышал.

 

Выражение лица Аутио не изменилось. Он прошел Зимнюю войну и уже имел кое-какой опыт.

 

- Я не знал, что у них там танк, а то бы дал тебе противотанковое орудие. Ну что ж, спасибо! Начало неплохое. А как потери?

 

- Вуорела, автоматчик. Я оставлю с ним двух человек, санитары-то ушли с Каарной.

 

Только сейчас, в разговоре с Аутио, Карилуото вспомнил первые минуты атаки. Краска залила его лицо, и он избегал встречаться глазами с Аутио. Однако, когда Аутио упомянул о танке, Карилуото ухватился за эти слова: да, проклятый танк, голыми руками его не возьмешь... Самообладание вернулось к нему, чувство стыда стало отступать. Он так обрадовался этому, что принялся расхваливать Каарну:

 

- Мы потеряли выдающегося солдата. Погиб отличный боец.

 

- Да. - Аутио пнул ногой камень. - Каждая человеческая жизнь одинаково бесценна. Но Каарна отдал свою слишком дешево. К этому тебе придется привыкать... Теперь, конечно, Ламмио станет командиром роты. - И, уже уходя, добавил:

 

- Третий батальон пойдет дальше, как только будет разведана местность. Мы станем лагерем здесь. Палатки и кухни прибудут, когда накормят третий.

 

V

 

Карилуото возвратился к своим солдатам.

 

- Чертов танк! Если бы не он!

 

Он повторял эти слова снова и снова, уже забыв, что все они приняли танк за противотанковое орудие, и цеплялся за утверждение, будто они ничего не могли поделать с ним голыми руками. Через несколько минут он уже твердо верил, что только поэтому взвод и залег на болоте.

 

Теперь он снова был тем бойким прапорщиком, который обучал солдат на пожарище. Вспоминая о Сиркке, он вновь чувствовал себя настоящим мужчиной. Сиркка была для него святыней. Его знакомство с этой девушкой началось честь по чести, и ничто не мешало им вступить в брак. Теперь и с этим делом все стало ясно. Он обвенчается в чине капитана, а то и майора армии Великой Финляндии и при первой возможности поступит в военное училище. Так точно! Юристом он быть не хочет.

 

Карилуото мысленно уже видел себя молодым кадровым офицером. По наивности и молодости он строил в воображении картины и планы, в которых впоследствии наверняка постыдился бы себе признаться.

 

Достав из планшета две пачки сигарет, Карилуото беззаботно-весело крикнул:

 

- Курить, братцы! Всякий, у кого есть рот поперек хари, получит сигарету. Вurschi[6], раздать сигареты!

 

Немецкое слово у него в связи с его недавними мыслями о военном училище - как наследие «железной немецкой армии». В слове самом по себе не было ничего плохого, плохо было то умонастроение, в котором оно употреблялось и которое опасной заразой ложилось на душу внутренне чистого юноши. Но существовал один фактор, не дававший подобным умонастроениям расцвести слишком пышным цветом, и этим фактором была война.

 

Со стороны болота приближалась странная процессия. Два человека несли третьего, привязанного тремя поясами к березовому стволу. Четвертый, Риитаоя, спотыкаясь, шел сзади, нагруженный вещмешками. Привязанный к березовому стволу был Вуорела, а два носильщика - посланные ему на помощь солдаты.

 

- Ну, как дела?

 

Носильщик, шедший первым, запыхавшись, произнес:

 

- Яакко кончился.

 

Они не могли даже перевязать его, так как раненный в живот Вуорела, агонизируя, сильно метался. Они чуть не плакали от отчаяния, пытаясь успокоить парня, Но он даже не узнал их. Солдаты приспособили березовый ствол под носилки и, найдя в болоте Риитаою, заставили его нести вещмешки.

 

Отсутствие Риитаои было уже замечено, но никто не отправился искать его. Кто-то вспомнил, что видел его на краю болота, зарывшегося в землю, целого и невредимого.

 

Солдаты опустили свою ношу на землю. Карилуото, все еще под влиянием пережитых им возвышенных чувств, произнес чуточку торжественнее, чем следовало бы:

 

- Так, ребята. Вуорела ушел от нас первым. Есть у него земляки?

 

- Мы с ним из одного прихода, но на гражданке не были знакомы. Он с какого-то маленького хутора.

 

- Я напишу его родным... Сказать им несколько слов утешения - наш долг и обязанность.

 

Порыв Карилуото был неподдельным, пусть даже его слова и звучали несколько книжно. Подавленные, смотрели они на мертвого. Его мундир был пропитан кровью. Болотная вода добела отмыла подошвы его башмаков. Особенно тягостно было видеть его щиколотки, прихваченные ремнем. Второй ремень приходился на поясницу, третий - на шею. Страшнее всего было лицо: сквозь загар и болотную грязь проступала какая-то желтизна, зубы были безобразно оскалены. Некоторых солдат мутило, и они отворачивались.

 

- Положили его у дороги.

 

Всем сделалось легче, когда Вуорелу унесли. Взгляды пулеметчиков обратились теперь на Риитаою. Тот стоял в стороне и стыдливо улыбался. Никто не сказал ему ни слова, лишь Лехто бросил злобный взгляд и презрительно фыркнул.

 

Они смутно чувствовали, что боялись все, только у Риитаои страх проявился отчетливее, чем у других. И боевой клич, который казался им тогда таким возвышенным, тоже был не чем иным, как проявлением страха и ярости, необходимой, чтобы этот страх побороть. Они не испытывали особой гордости оттого, что не струсили: завтра будет новый день, новый бой. Они слышали о том, что впереди находится линия укрепления. Но что проку глядеть перед собой остановившимся взглядом? Картофельный суп и палатки уже в пути, а до завтра еще бесконечно долго.

 

VI

 

- Ребята, тут все-таки лежит один.

 

- Где?

 

- Да вот, в кустах. Офицер. Пластинки на воротнике.

 

Все сбежались посмотреть на убитого. В можжевельнике лицом вниз лежал русский лейтенант - с таким же оскалом, как у Вуорелы, только теперь он не вызывал никаких чувств, кроме любопытства.

 

- Гляди, как далеко он отполз. Под ногтями еще земля.

 

- Не больно-то они заботятся о своих. Видать, оставили живым.

 

- Крепкий парень. Десяток метров на руках прополз.

 

Солдаты с серьезными лицами стояли вокруг мертвого, разглядывая его, потом Рахикайнен постучал стволом винтовки по каске и сказал:

 

- Алло! Ну-ка, скажи, холодно у русских в аду!

 

Ванхала огляделся, улыбнулись очень немногие, и он тоже сдержал смех. Рахикайнен принялся снимать с мертвого знаки различия.

 

- Я заберу их.

 

- Дай мне один.

 

- Черта с два! Слишком маленький чин, на всех не хватит. Погодите, пока не сыграют в ящик птицы покрупнее.

 

Другие скорчили недовольные гримасы, но красные пластинки уже исчезли в бумажнике Рахикайнена.

 

- Если кто сумеет доказать, что убил его, тогда отдам. А так лучше не просите.

 

Претендентов не нашлось, и пластинки остались у Рахикайнена. Но первоначальная робость была уже преодолена. Один из солдат взял ремень, красивый новый командирский ремень. Вывернули карманы. В них нашли кожаный футляр, в котором оказалась зубная щетка, расческа, набор пилочек для ногтей и флакон с одеколоном.

 

Хиетанен щедро попрыскал одеколоном на грязные солдатские гимнастерки, и они хохотали, как дети. Один из бойцов вильнул задом и сказал:

 

- Занимайте очередь. По две сотни с носа.

 

Другой размазал одеколон грязной пятерней по лицу.

 

- Одеколон на выбор, какой вам больше идет. Все знаменитые звезды душатся лавандой.

 

Пилочки и ножницы для ногтей тоже поделили, хотя едва ли кто-нибудь из них думал когда-то о своих ногтях: они обламывались сами собой, и ножницы не нужны.

 

- Смотрите, бумажник.

 

- А вот фотокарточка. Это он сам. А тут дата его рождения. Он родился в шестнадцатом году. Старше нас на четыре года.

 

- Смотрите-ка, рубли.

 

- Это червонцы.

 

- А что стоит на этом медяке? Копеек, копеек. Вот черт, ну и буквы. Кто может прочесть?

 

- Это значит «копеек».

 

- По мне, пусть значит что угодно. Я все равно ничего не понимаю.

 

По дороге двигалась маршем колонна. Это был третий батальон, который шел сменять на передовой первую роту.

 

- Отдыхайте хорошенько, ребята, чтобы завтра примкнуть к нам, - крикнули из колонны.

 

- Как бы вам самим не податься вспять.

 

Некоторые в колонне молчали. Кто-то, заикаясь, с беспокойством спросил:

 

- Г-где его п-позиции?

 

- Шагай дальше! Там они и будут.

 

Они оставили убитого в кустах. Лейтенант Борис Брасканов, родившийся в Вологде 6.5.1916, остался лежать ничком без пояса и знаков различия, с вывернутыми карманами.

 

Прибыл обоз с палатками и едой, и пулеметная рота собралась вновь. Солдаты, расспрашивая друг друга, подсчитывали потери: в первом взводе погиб один человек, в других обошлось без потерь. Смерть Каарны тронула многих, и все жалели его - хотя бы уже потому, что, как солдаты догадывались, новым командиром роты должен был стать Ламмио.

 

За едой обменивались впечатлениями. Лахтинен немного брюзжал, но, пожалуй, и он был захвачен общим порывом. Выражая свою прежнюю точку зрения, он обеспокоенно сказал:

 

- Парадный марш на Урал не удался. Слишком густо свинца в воздухе, на мой взгляд. Интересно знать, как долго мы сможем это выдержать. - И весело продолжал: - Смешно вспоминать, как «сосед» рванул к можжевеловым кустам, словно теленочек. Я стрелял вовсю. Только с этой проклятой винтовкой разве что-нибудь путное сделаешь.

 

Прапорщик Карилуото написал в этот вечер три письма. Но вначале он обменялся переживаниями с другими командирами взводов. «Я как заору... черт возьми, вперед, ребята... Похоже, говорит, что мне приходит конец... порядочный человек, черт побери... бесстрашный тип. Я бросаю гранату... командир пулеметной роты... отчаянная голова. Луостаринен из первой роты... два офицера в первый же день».

 

Родным Вуорелы Карилуото написал следующее:

 

...Хотя вы наверняка получите официальное извещение до того, как придет это письмо. Позвольте мне разделить с вами ваше глубокое горе. Могу заверить вас, что он был одним из лучших моих солдат, поэтому и мне тяжело потерять его в числе первых. Сурова судьба нашего народа, и, соответственно, велики наши жертвы. Но мы должны выстоять. Пусть в горе вашем вас утешит сознание, что наши жертвы приносятся во имя самой высокой и благородной цели, какая только может быть у человека, - свободы нашей страны и народа. И теперь, когда рушатся цепи Карелии и занимается новое утро Финляндии, вы и в горе своем слушайте гордую песню, которую пел ваш сын в разгар боя: «О прекрасная земля Суоми»...

 

В письме домой отцу и матери он писал:

 

...Я горжусь своей миссией. Я теперь окончательно решил стать офицером. Всякая другая профессия кажется мне в нынешнее время бессмысленной. Скоро мы опять увидим Карелию свободной. Из пропасти глубочайшего отчаяния Финляндия поднимется к новому величию. Сегодня я многое испытал за краткие минуты. И сегодня наконец понял, что моя жизнь принадлежит не мне, а Финляндии. И это не пустые фразы; я знаю, что мне будет нелегко, но я вижу перед собой прямой и ясный путь и пойду по нему, чего бы мне это ни стоило. С сегодняшнего дня я в неоплатном долгу у одного капитана, который научил меня идти до конца с поднятой головой. Он подал пример, следовать которому мы все обязаны. После боевого крещения не говорят громких слов, но, как я уже сказал, я теперь знаю, что мне делать, и уже это прекрасно...

 

Карилуото и вправду, несмотря на свое боевое крещение, был воодушевлен. Хотя и он, и его семья жили в атмосфере высокого патриотизма, обычно тон их писем не был столь уж торжественным. Он написал несколько слов и Сиркке:

 

Чувствую, что сегодня смогу сказать тебе все, что в иное время мне было бы затруднительно. Думаю, тебе ясно, что я имею в виду? Признаюсь, в последний раз, когда мы были с тобой вместе, я не осмелился на это. Сегодня меня смешит моя робость. Как наивен человек, пока ему не приходится в самом деле испытать себя! Все равно скажу, хотя я и не уверен в твоем ответе. Но как бы то ни было, как бы тяжел ни был мне твой отказ, независимо ни от чего я исполню свой долг. С сегодняшнего дня я в долгу у тех, кто уже выполнил свой...

 

Ванхала был в карауле. С разинутым ртом он ходил вокруг палаток и повторял про себя: «Алло! Ну-ка, скажи, холодно у русских в аду?»

 

Его забавляли эти слова Рахикайнена, и теперь, когда он остался один и мог не беспокоиться о том, что думают другие, ничто не мешало ему смеяться. Не испугали его и снаряды, вдруг с воем пролетевшие над лагерем. Встревоженно выглянувший из палатки на шум снарядов солдат тотчас же успокоился, заметив спокойную улыбку Ванхалы.

 

Солнце зашло. На болото опустился туман, в ельнике начало темнеть. На юге и на севере время от времени слышался гул орудий. Где-то застрочил автомат, ему ответил замедленный стрекот русского пулемета.

 

По дороге двигалась повозка. Она ехала с передовой и везла четыре трупа, накрытые плащ-палаткой, погибшие были из первой роты.

 

Глава третья

 

I

 

Они сидели на обочине и ждали, грызя куски сохранившегося у них хлеба. С передовой время от времени доносились одиночные выстрелы. Где-то далеко завыли моторы самолета - звук то замирал, то усиливался до жалобного воя, сопровождаемый пулеметной дробью.

 

Воздушный бой, - сказал кто-то, пытаясь найти самолеты взглядом.

 

Ну их, - презрительно ответил другой, словно пресыщенный постоянными боями.

 

Ванхала хихикнул под нос и отважился сделать замечание:

 

- Наши ребята в воздухе.

 

Прапорщик Карилуото ходил взад и вперед по дороге. Он в тот же вечер отослал письма и вернуть их уже не мог

 

Теперь, после того как он проспался, они казались ему слишком напыщенными, и он переписал бы их заново, да почта уже ушла. Впрочем, он почти уже и позабыл о них и громко шутил с солдатами, чтобы рассеять напряжение в ожидании боя. Хотя шутки выходили у него несколько фальшивыми, но тем не менее все же помогали.

 

Ожидание новой атаки пробудило в нем беспокойство. Он не был вполне уверен, что вчерашнее не повторится. Что, если его победа над самим собой случайна, не прочная? Но нет. Этого больше не случится. Никогда.

 

Из тыла прибыл лейтенант Ламмио. Миелонен с угрюмым видом сопровождал его, выдерживая некоторую дистанцию: он болезненнее всех переживал смену командира роты. Теперь не могло быть и речи о незлобивой пикировке. Прошли те времена, когда капитан так по- домашнему беседовал сам с собой или напевал что-то себе под нос. Приказы теперь отдавались в отвратительно официальной форме, таким безупречным языком, что Миелонену становилось дурно.

 

Собственно говоря, Ламмио нечего было здесь делать, так как пулеметные взводы были опять приданы стрелковым ротам. Он прогулялся сюда просто так, для своего удовольствия и в сознании важности только что обретенной должности. Когда он оказался за пределами слышимости, Рахикайнен сказал:

 

- Вот, подсунули нам теперь эту обезьяну. Просто удивительно, как это он не потребовал, чтоб мы отдавали ему честь.

 

Рядовой Мяяття глубоко затянулся сигаретой и проворчал:

 

- Требовать он может, что хочет. Другое дело, будем ли мы его требования выполнять. Моя лапа так легко к башке не взлетает.

 

Это была неожиданная вспышка, так как Мяяття был из числа самых спокойных и покладистых солдат и еще ни разу не проявлял недовольства. Во вчерашней атаке все заметили его холодное, прямо-таки непоколебимое мужество. Знали также, что он никогда не просил сменить его, когда шел с пулеметом. Казалось, что тащить пулемет этому приземистому человеку нисколько не в тягость, и он нес его дольше и дальше, чем другие, так как сменщик только после долгой внутренней борьбы заставлял себя сказать:

 

- Давай я понесу...

 

- Ну, если тебе хочется... А то бы я еще понес.

 

Мяяття курил длинными затяжками. Он говорил то, что думал, и все инстинктивно чувствовали это. Его слова не были обычной пустой угрозой. Не понимали только одного - чем вызвана в нем такая перемена. Хотя причина была проста: тихий и поэтому не пользующийся особым уважением парень обнаружил, что в сложной ситуации он сумеет померяться силами с кем угодно. Смерти он не боялся, а хуже смерти с человеком ничего не может приключиться.

 

- Моя рука тоже так легко не поднимается, -  заверил собравшихся Рахикайнен.

 

Утреннее солнце припекало. Солдаты были изнурены и устали. Пойдет ли третья рота вперед?.. Или опять им прокладывать всем путь?.. Да уж это известное дело.

 

Со стороны противника донесся глухой гул. Они вскочили и прислушались. Гул длился непрерывно три, четыре, пять секунд, и потом они услышали знакомый свист: у-у! и-и-и-и... и-и!

 

Первый снаряд разорвался на обочине неподалеку от них. «Ложись!» Этот приказ был излишним, ибо все и так уже лежали, дрожа, в кювете. Ни одной мысли в голове, лишь сердце в груди стучит в тревожном ожидании. Земля тряслась, ударной волной то и дело прибивало одежду к телу, осколки со свистом рассекали воздух и падали на землю вместе с камнями и комьями земли. Обстрел длился две минуты. Когда замер отголосок последнего разрыва, тишину прорезал тревожный крик:

 

- Носилки... носилки сюда! Санитары!

 

Санитары с носилками бросились к дороге, где лежал человек, пытаясь подняться.

 

- Ох... ох... помогите...

 

Несколько солдат уже подбежали к нему и собрались вокруг, кто опустившись на колени, а кто присев на корточки. «Не кричи, не кричи так!» - повторяли они испуганно. Этот жалобный стон был настолько страшен, что они растерялись, не зная, как помочь раненому. У него было изувечено плечо. Санитары начали перевязывать его, но раненый не давался, словно с ума сошел. Он все порывался встать и кричал:

 

- Помогите... Да застрелите меня кто-нибудь... Ох... ох... чертовы дети... застрелите меня!

 

- Юлитало убит, - сказал солдат с белым как мел лицом, который проходил мимо, поддерживая одной рукой другую, окровавленную. - Перевяжите меня.

 

Санитары были взбудоражены и нервничали. Один держал мечущегося раненого, другой перевязывал его, как мог. Раздраженные, они принялись сыпать словами:

 

- Мы не можем поспеть сразу повсюду. Куда к чертям провалился наш младший сержант?.. Трус проклятый... Все должны делать мы одни.

 

Солдат, раненный в руку, присел на откос дороги. Его бледное лицо посуровело, и он сказал:

 

- Ну, вы, кретины, не вякайте там. Я и сам могу себя перевязать. А вот Юлитало лежит в кювете, ему снесло половину черепа.

 

Дым и пыль еще висели в воздухе. Карилуото скомандовал солдатам:

 

- Разойтись! Не скапливаться в одном месте!

 

Он был бледен, но глаза его сверкали решимостью. Словно бы назло кому-то, он высоко поднял голову во время артиллерийского обстрела, желая испытать себя, и это далось ему легко. Его охватило то же ощущение победы, что и вчера после атаки. Однако радоваться, как вчера, он уже не мог, так как и Юлитало и оба раненых были из его взвода.

 

Лахтинен поднялся из кювета:

 

- Даешь Урал, ребята! Прокатимся лихо, так, чтобы башка моталась.

 

- А ты все одно и то же твердишь!

 

На Хиетанена накатила ярость:

 

- Все это чертовы враки, что нам говорят о войне, ребята. Что, дескать, можно слышать шелест, когда подлетает снаряд. Это дикое вранье. Ни черта он не шелестит, когда подлетает. Вот и эти зашумели только тогда, когда ударили в дорогу. Меня все эти россказни страшно удивляют: будто бы немцы на Западном фронте слышат эти штуки заранее и успевают упасть на землю. Говорю вам, это наверняка не снаряды, а что-то другое.

 

Мяяття затянулся несколько раз сигаретой.

 

- Шумят они или нет, все равно одно и то же получается.

 

Тут появился Ламмио.

 

- Разойтись! Вы что, не слышали приказа?

 

- Заткнись, идиот проклятый, - пробурчал в кювете Рахикайнен. В этот момент неприятельская артиллерия заработала вновь, загудела земля, и солдаты поспешили в укрытие. Ламмио не двинулся с места. Коскела тоже остался на месте.

 

- Снаряды пролетают прямо над нами, ребята, - сказал он.

 

Лехто, Мяяття и Хиетанен тотчас поднялись. Снаряды действительно с шипением пролетали над ними и взрывались далеко в тылу.

 

- Теперь артиллерии достанется, - заметил кто-то.

 

Ламмио все еще стоял на дороге. Он резко произнес:

 

- Надо потихоньку приучаться выполнять приказы. Этот залп мог с таким же успехом накрыть и вас.

 

Своим бесстрашием он стал еще более ненавистен солдатам, так как они уже не могли его просто презирать. Рахикайнен снова проворчал:

 

- Кончай пыжиться, ты, чертов ублюдок.

 

Риитаоя остался плашмя лежать в канаве. На свое счастье, он был полностью лишен честолюбия. Он боялся, как ребенок. Такого понятия, как родина, для него не существовало, и его страх не знал никаких границ.

 

Сихвонен, с трудом переводя дыхание, сказал:

 

- Давайте, давайте, шумите, кричите, махайте руками! Они там на вышках смотрят в подзорные трубы. Вот как начнут стрелять, наши кишки так и полетят по воздуху. А мы стоим тут мишенью. - Да-да, именно так. Надо быть дураком, чтоб здесь подымать шум.

 

Тяжелораненый потерял сознание, и мокрые от пота санитары приготовились нести его в тыл, а тот солдат, который был ранен в руку, так и не дал санитарам перевязать себя, злобно огрызнувшись:

 

- Катитесь вы к...

 

- Тихо, тихо, - остановил его санитар. - Не хочешь, не надо... Перевязывай себя сам, если можешь. А у меня и желания нет.

 

Раненый побрел к перевязочному пункту, помахав на прощанье солдатам здоровой рукой:

 

- Всего хорошего, ребята. Теперь мне дадут отпуск домой.

 

Он был весел. Не только из-за отпуска, но и потому, что вечером в палатке кто-нибудь наверняка скажет о нем: «Крепкий орешек этот Рантанен, черт побери!» Он был уверен в этом.

 

- Встать! Шагом марш!

 

Они подались вперед, так как всем хотелось поскорее уйти с этого места. Убитого Юлитало чем-то спешно прикрыли, но из его сумки для провизии текли жижей свиные консервы: осколок пробил банку с неприкосновенным запасом.

 

II

 

- Противник в трехстах метрах прямо перед нами, за завалом. Там замечены по крайней мере два дзота с людьми. Артиллерия ведет обстрел в течение пяти минут. Через две минуты к ней присоединятся минометы. Атака назначена на десять сорок восемь.

 

Карилуото говорил, понизив голос. Солдаты слушали его, поглядывая на видневшийся за деревьями завал. Он был устроен на довольно крутом склоне, шириной в несколько десятков метров. Проволочных заграждений не было видно. Разведка установила, что за завалом расположено несколько огневых точек, из которых две приходились на полосу наступления взвода Карилуото.

 

Наблюдатель, лежавший в нескольких метрах впереди, сказал шепотом:

 

- Движение за заграждением. Может быть, мне шлепнуть?

 

- Ни в коем случае. Все должно быть тихо.

 

Справа от них управляющий артиллерийским огнем говорил в трубку радиотелефона:

 

- Я Эса. Я Эса. Вызываю Масу. Вызываю Масу. Перехожу на прием. Перехожу на прием.

 

Его низкий голос звучал как своего рода заклинание. Напряжение людей росло: эти слова означали скорое начало атаки.

 

В по-утреннему сыром лесу звенели комары, нависшая между веточек черники паутина противно липла к рукам. Было тихо. Волнение солдат выдавало лишь лихорадочное биение пульса. Кто-то, стараясь не шуметь, поправлял ящик с патронами. Командиры отделений отдавали шепотом последние приказания. Затягивали потуже ремни, набивали сумки патронами, так, чтобы их легко было достать.

 

- Держать наготове гранаты. У кого связки гранат?

 

- У меня одна.

 

- И у меня. Их что, отдать?

 

- Нет, держать при себе.

 

Управляющий артиллерийским огнем бормотал в трубку цифры.

 

Слева, в полосе наступления второй роты, время от времени слышались выстрелы. Противник чуял близкую атаку.

 

Время было десять сорок три. Внезапно мир за их спиной содрогнулся от гула и грома. Залаяли скорострельные орудия, басом грохнули гаубицы, им глухо вторили батареи тяжелых пушек. Все они словно старались перекрыть друг друга. Когда стаи снарядов с грохотом скорого поезда проносились над солдатами, те прижимались к земле, вздрагивая в такт ее содроганиям. Местность за завалом терялась в круговоротах дыма, земли, камня и дерева. Среди этого серого хаоса вставали языки пламени.

 

- Господи Иисусе! Как там может быть кто-нибудь живой? - поднял бледное лицо один солдат.

 

- Теперь очередь за тобой, дружочек, - злорадно ответил другой.

 

- Далековато мы заняли позицию, - сказал Коскела, который, стоя на коленях, смотрел на ту сторону.

 

Часы Карилуото быстро отсчитывали секунды. Десять сорок четыре... сорок пять... сорок шесть...

 

«Сорок семь... Точно целиться и быстро двигаться... Использовать завал как укрытие... Пулю в лоб, если я испугаюсь... Заорать и броситься на них...»

 

Десять сорок семь. Карилуото терпеливо ждал, когда стрелка отсчитает сорок восемь секунд. В это мгновение над ними пролетел последний снаряд.

 

- Четвертый взвод, в атаку!

 

Карилуото, пригнувшись, побежал к завалу, солдаты последовали за ним. Впереди - разведчик. Неприятельские мины со свистом пролетели над ними и взорвались у них за спиной.

 

- Вперед! Вперед! - подбадривали друг друга бойцы.

 

На полосе атаки соседа уже шла стрельба. Затрещал автомат разведчика, противник ответил ему. В воздухе свистело и визжало, хлопало и трещало.

 

- Дуй вовсю, ребята!

 

Карилуото прыгнул вперед. Он то молча стискивал зубы, то в ярости кричал солдатам:

 

- Вперед! Сейчас вас черти прихватят!.. Сатанинское отродье... Сейчас загонят вас туда, где вам и следует быть...

 

Он довел себя до исступления, чтобы подхлестнуть свою храбрость. Возможно, это ему помогало; во всяком случае, Карилуото все бежал вперед, несмотря на злобно свистящие вокруг пули.

 

- Ур-р-ра-а, ребята,!..

 

Так как солдаты его взвода бежали следом за ним, пригнувшись и изредка прячась в укрытие, Карилуото рассчитывал пойти на штурм в лоб, что быстро решило бы исход атаки. В это время разведчик выронил автомат и, подломившись в коленях, прижал к лицу фуражку. Между его пальцами текла кровь.

 

- В голову... Меня ранило в голову. Содрало бровь...

 

- Управитесь один?

 

- Наверное, да... Меня не убило... Рана едва ли опасная. Если пуля пробивает голову, тогда сразу конец. А если я еще в сознании, значит, дело не так уж плохо...

 

Солдат был оглушен и без конца повторял эту пришедшую ему в голову и саму по себе правильную мысль. Он стал отползать назад, но другие продолжали двигаться вперед. Лишь немногие, увидев, что разведчика ранило, поспешили укрыться.

 

Впереди был откос с завалом, откуда доносилась непрерывная стрельба из винтовок. Но она была не так опасна, как казалось, потому что пули пролетали над их головами.

 

Однако, когда они преодолели половину подъема, огонь неприятеля стал эффективней. Солдаты бросались на землю. Некоторые из них еще делали короткие перебежки вперед, другие продвигались ползком, остальные залегли и открыли ответный огонь по противнику. Карилуото находился в четырех или пяти метрах впереди своих солдат. Он карабкался вверх, постоянно подбадривая солдат словами:

 

- Вперед, ребята! Вперед, ура!

 

Затем кто-то крикнул:

 

- Осторожно, мыло!

 

- Что?

 

- Мыло. Болтается на завале. Тол.

 

- Завал минирован. Остерегайтесь проводов.

 

На завале и вправду висели толовые шашки, напоминающие куски мыла. Они были опасны, если только приблизиться к ним вплотную.

 

- Осторожно обезвредить!

 

С ними не было саперов, но кое с какими инструкциями на такой случай их знакомили, так что можно было попытаться обойтись собственными силами. Саперы находились на полосе наступления соседней роты, по которой, согласно приказу, проходило направление главного удара.

 

Солдаты не решались дотронуться до проводов. Атака захлебывалась.

 

- Крепко же мы влипли.

 

- Кой черт согласится их тронуть?

 

- Ерунда. Они неопасны. - Карилуото отсоединил провод, и тогда ближайшие к нему бойцы, набравшись духу, также начали разряжать толовые шашки. Внезапно раздался взрыв.

 

- Кого-нибудь зацепило?

 

- Нет. Только загремело по всему свету.

 

- Попытайтесь обойти остальные. Ползком вперед, - скомандовал Карилуото.

 

Гул боя снова усилился. Он накатывал волнами справа и слева. Откуда-то донеслись слова команды и крики «ура». Над головой с обеих сторон со свистом пролетали снаряды - артиллерия затеяла ожесточенную дуэль. Свистели пули, взвизгивали, рикошетируя. На участке соседнего взвода кто-то кричал: «Но-си-ил-к-и-и!»

 

Заграждение, камни и кочки служили солдатам укрытием. Неприятельские пулеметы стучали не переставая. Насколько можно было разобрать сквозь грохот собственного оружия, бои велись на всех направлениях. Полк штурмовал линию обороны. Далеко справа доносилось мощное «ура!» идущих в наступление соседних полков. Летнее утро наполнял громкий шум битвы. Тысячи стволов раскалялись докрасна, тысячи рук перезаряжали оружие, чтобы продолжить стрельбу, тысячи солдат, собрав воедино все силы тела и души, ползком ли, бегом - двигались вперед. И во власти такого же напряжения тысячи других отбивали их атаки, цепко удерживали позиции и погибали. Десятки и сотни солдат умирали, получали ранения, испытывали страх или показывали примеры отчаянной храбрости. Более года финские правители помышляли о мести, сжимая в кармане кулак. Атака была мощной.

 

Но и обороняющиеся проявляли силу. Карилуото понял, что атака под таким огнем привела бы к гибели всего взвода, если бы его вообще удалось увлечь за собой. Солдаты продвигались вперед медленно, ползком.

 

Проклятая артиллерия! Никакой от нее пользы, - задыхаясь, сказал кто-то.

 

Карилуото был в отчаянии. Он чувствовал, что атака захлебывается, однако отчаяние придавало ему силы. Страх был загнан далеко вовнутрь. Предельным напряжением воли Карилуото держал страх в узде и мало-помалу преисполнился такой уверенности в себе, что мог несколько ослабить самоконтроль.

 

- Ползком вперед! Стрелять поочередно. Используйте особенности местности. Командиры отделений, слушай меня! Продвигаться вперед отделениями, пол-отделения поддерживает огнем, пол-отделения двигается вперед... Подайте пример!

 

Карилуото уже метров на десять опередил других. Ближайший командир отделения приказал своим солдатам поддержать его огнем, поднялся и побежал, но добежать успел только до Карилуото и упал навзничь рядом. Во лбу между глаз у него синело отверстие. Рука, потянувшись к пуговицам воротника, застыла на полпути, рот открылся, как у выброшенной на сушу рыбы.

 

- Тююнеля!

 

Ответа не последовало. Карилуото подполз к нему и убедился, что он мертв. В это мгновение пуля пробила ему фуражку.

 

- Рекомаа, принимайте второе отделение!

 

Рекомаа, близкий друг Тююнели, целился из винтовки. Мушка расплывалась у него перед глазами - их разъедали слезы и пот. Он пробормотал себе под нос:

 

- Пример, пример. Вот Тююнеля и подал пример. - В голосе его слезы смешались с ненавистью к Карилуото.

 

Они проползли еще несколько метров, но смерть Тююнели парализовала всех.

 

- Меня ранило! - Один солдат развернулся и пополз назад. - Санитары!

 

Минуту спустя другого солдата прошили девятнадцать пуль. Их сосчитали позже, уже на перевязочном пункте.

 

После фуражки у Карилуото продырявило кобуру пистолета. Постоянное напряжение вымотало его, но он не сдавался. Когда взвод поравнялся с ним, он снова двинулся вперед. Уккола, тот самый солдат, который вчера первый побежал за ним, теперь снова был рядом. Они бросили каждый по гранате, но так как бросали лежа, гранаты не достигали цели. Противник ответил им четырьмя или пятью гранатами, которые тоже упали далеко от них.

 

Карилуото услышал, как кто-то позвал его по имени. Позади него лежал Аутио. Он подполз к нему.

 

- Ты не можешь продвинуться дальше?

 

- Уже все перепробовал.

 

В голосе Карилуото не слышалось виноватых ноток, в нем звучала скорее безнадежная злоба. Он хотел было сплюнуть, но слюны не было - лишь крохотная капля засыхала у него на губе. Во рту пересохло. Он вытер губы рукавом кителя, и ему попала в рот раздавленная горькая гусеница.

 

- Трое людей и лучший командир отделения убиты. Завал минирован, и на нас изливается просто дождь свинца. Весь взвод погибнет... Но если ты считаешь... Я лично готов...

 

- Нет, нет, что ты... Весь батальон застрял. Во второй роте тяжелые потери... Убиты два командира взводов. У нас выбыл Лилиус: ему раздробило плечо. Я доложил обо всем командиру, но он приказал попытаться еще раз.

 

- После новой артиллерийской подготовки?

 

- Если мы отойдем и начнем снова, пропадет весь запал... Попробуй удержаться, уж я распишу твой подвиг, можешь на меня положиться... Если у тебя получится, сегодня будет твой великий день.

 

Аутио знал Карилуото, знал о его честолюбивых планах. Он понимал, какое значение имеют для него эти слова. Он понимал и то, что из командиров взводов Карилуото труднее всех признать свою слабость и сказать: «Я больше не могу».

 

- Я сделаю все, что в моих силах... Если только подниму своих людей.

 

- Попробуй. Это не приказ. Но было бы горько остаться ни с чем после всех этих потерь.

 

Аутио исчез, и Карилуото отполз обратно и занял место во главе своего взвода, который по-прежнему вел перестрелку с противником. Огонь несколько ослаб. Если бы перед атакой им сказали, что за целый час они продвинутся только на шестьдесят метров, они бы не поверили. Солдаты начали уставать. Их губы растрескались от жажды. Некоторые безучастно лежали, укрывшись за камнями.

 

Обложенный дерном вражеский дзот был теперь отчетливо виден. Его черные амбразуры, не переставая, выплевывали огонь. Слева от него располагался другой дзот. За ним линия укреплений делала изгиб - оттуда начиналась полоса наступления второй роты. Там из боевых порядков были уже отозваны солдаты в помощь санитарам. «Направление главного удара» потребовало больших жертв, командирам взводов пришлось туго, а двое из них были убиты. К тому же во втором взводе сразу вслед за командиром погиб его заместитель. Честолюбивый младший сержант после смерти командира вбил себе в голову, что он должен совершить геройский подвиг, который сразу прославит его, и со словами «Вперед, ребята!» кинулся вперед. Всего четыре шага успел он сделать в качестве командира взвода: пулеметная очередь разом пресекла его мечты о славе.

 

На перевязочном пункте роты лежали одиннадцать убитых и восемнадцать раненых, и ожидались еще поступления. Носилки были липкие от крови. Среди стонов и криков метался один санитарный унтер-офицер.

 

- Как я доставлю всех их в тыл? Скоро одна половина роты должна будет тащить на себе другую.

 

Санитары были измучены. Они ругались и кричали друг на друга:

 

- Заткнись!.. Берись за носилки, черт побери, не то я тебе покажу!

 

III

 

Коскела с первым полувзводом почти все время боя бездействовал. Вступать в единоборство с пулеметами противника на такой дистанции было бессмысленно. Коскела понимал, что не стоило подставлять под огонь такую легкодоступную мишень, как пулемет, не подобравшись к дзоту поближе. Некоторые из его солдат радовались этому, другим было стыдно сидеть сложа руки в то время, когда пехота с таким ожесточением билась впереди. Ведь это был их первый настоящий бой, душа у солдат еще не заскорузла. Увидев, что пехотная цепь залегла перед дзотами, Коскела решил, что час настал.

 

Им впервые пришлось испытать, в каком незавидном положении находятся пулеметчики. «Хорошо вам: все сзади да сзади!» - говорили им иногда стрелки. Но за эту привилегию приходилось дорого платить, таская на себе тяжелое пулеметное снаряжение. С ним трудно было находить укрытие. Пулеметчики попробовали было тянуть вверх станины и стволы отдельно, но и это оказалось мучительно. Коскела отрядил пулемет Лахтинена под командой Хиетанена против одного дзота, а сам с пулеметом Лехто выступил против другого.

 

В конце концов, попотев, они добрались до цепи стрелков.

 

- На позицию!

 

Они решили поставить пулемет в небольшую ложбину за поваленной снарядом березой. Кряхтенье, крики, ругань. Ванхала затащил тяжелую станину в ложбинку. Кауконен поставил ствол. Коскела и Карилуото договорились, что пулемет возьмет под обстрел амбразуры дзота, а Карилуото попытается под прикрытием его огня добраться до окопа.

 

- Огонь по амбразурам дзота! - скомандовал Коскела, и Кауконен начал стрельбу. Карилуото вскочил и, пригнувшись, крикнул:

 

- Мои солдаты, вперед!

 

В поваленный ствол березы с ним рядом защелкали пули, и он был вынужден снова залечь на землю. Вамхала, улыбаясь, сказал:

 

- Противник решил нас прикончить. Не понимает шуток.

 

- Твое дело смотреть за лентой! - хмуро бросил ему Лехто, и Ванхала обиженно замолчал.

 

- Так продолжать, Кауконен. Отлично.

 

Поощренный похвалой, Кауконен поднял было голову чуть повыше, чтобы лучше видеть, но тотчас спрятался обратно. Карилуото пополз вперед. Несколько человек последовали за ним, но скоро отказались от своего намерения: одной и той же очередью стрелок с ручным пулеметом был убит, а его напарник ранен. Он страшно хрипел простреленным горлом, и у тех, кто находился рядом, пропала всякая охота наступать, когда они услышали эти жуткие звуки. Для первого раза это уже было слишком, порция ужаса оказалась чрезмерной.

 

- Не имеет смысла, нас всех убьют, - сказал кто- то. - А куда попрятались господа?

 

- Прекратить разговоры! Вперед! - Голос Карилуото, казалось, сейчас сорвется от злобы и с трудом сдерживаемых слез. Он знал, что вопрос адресован не ему, он-то все время был впереди своих солдат, но все же чувствовал себя задетым. Коскела подполз к нему и сказал:

 

- Оставь. Только зря полезешь под пули. Так ты их не поднимешь, только погибнешь зазря.

 

- Ну а что же мне делать? Деваться некуда... Я должен попытаться продвинуться вперед, пойдут они за мной или нет. Уж я-то не имею права отсиживаться в укрытии.

 

- Я вот что придумал. Пусть один человек поползет вперед со связкой гранат. Это удастся, если другие прикроют его огнем. Движение одного человека может остаться незамеченным. А так, если ты и поднимешь весь взвод в атаку, это будет стоить нам море крови.

 

- Я попробую сам.

 

- Нет, лучше я.

 

- Это мое дело.Ведь приказ отдан мне, а не тебе. Пулеметчику тут впереди нечего делать.

 

Лицо Карилуото помрачнело. Предложение Коскелы показалось ему оскорбительным и лишний раз напомнило о его собственной неудаче.

 

Коскела же был несколько раздосадован этим проявлением чрезмерного честолюбия, тем более что сам не придавал никакого значения подобным вещам. Однако он спокойно возразил:

 

- Так не пойдет. Кто-то должен будет поднять людей в атаку, когда придет время, и это твоя задача. Иначе все теряет смысл.

 

Карилуото был вынужден признать, что Коскела прав, и приказал доставить ему связки гранат. Их передавали справа по цепи. Коскела стал опутывать проволокой две четырехкилограммовые связки.

 

- Восемь килограммов. Как это тебе удастся?

 

Ответа не последовало. Коскела лишь скривил рот, возясь с проволокой. Наконец все было готово.

 

- Лехто! Пока я буду ползти вперед, строчи не переставая. И солдаты Карилуото пусть стреляют. Только смотрите, не подстрелите меня.

 

Коскела внимательно осматривал местность. Солдаты глазели на него: Вилле Молчун готовится к вылазке.

 

Карилуото вновь заколебался. Он вдруг подумал, что Коскела будет убит, не достигнув цели, или что связка гранат не даст ожидаемого результата и это также приведет к гибели Коскелы, и испугался. Тогда по его вине погибнет еще один человек. У него опять защемило сердце при мысли, что он виноват в смерти Каарны.

 

- А если от гранат не будет толку? - с сомнением спросил Карилуото. - Все-таки лучше попытаться без них.

 

Коскела даже не взглянул на него. Он пристально рассматривал местность и сказал как бы невзначай, не давая отвлечь себя от дела:

 

- Там лишь бревна в один накат и земля. Восьми килограммов должно хватить. Во всяком случае, ты выиграешь время.

 

И Коскела двинулся вперед, таща рядом с собой связку гранат.

 

- Осторожно, не попадите в Коскелу! Огонь! - скомандовал Карилуото.

 

Он твердо решил пойти в атаку, если придется, то и один, независимо от того, удастся Коскеле его предприятие или нет.Солдаты стреляли что есть мочи. Трещал и тарахтел пулемет, так что в кожухе закипала вода. Кауконен поднял голову повыше, чтобы лучше вести прицельный огонь, и в то же мгновение тяжело вздохнул: «А-а... ах» и упал лицом на затыльник пулемета.

 

- Кауконен?! - крикнул Ванхала, отчасти чтобы выяснить, что случилось, а отчасти для того, чтобы привлечь к нему внимание других. Лехто побледнел, но все же решительно вцепился в мертвое тело Кауконена, оттолкнул его в сторону и, впившись в рукоятки, продолжал стрельбу. Он увидел, как из неприятельского окопа высунулась до пояса фигура человека и в Коскелу полетела граната. В то же мгновение он послал туда очередь и понял, что попал.

 

- Коскела, берегись! - закричал он и тут же с мрачной радостью добавил: - Я попал, черт побери.

 

Граната взорвалась в нескольких метрах от Коскелы. С него слетела фуражка, ударная волна взметнула дыбом волосы. Он обернулся назад и крикнул:

 

- Стреляйте, черт вас возьми! Я попробую подобраться ближе!

 

Ему удалось продвинуться от одного укрытия к другому. Помогала высокая трава и то, что завал был слишком близко от неприятельского окопа. Метрах в десяти от дзота был камень, к нему-то и направлялся Коскела, Солдаты затаили дыхание, понимая, что, если ему удастся спрятаться за камень, значит, дело выгорит. Коскела добрался до камня, и они увидели, как он спокойно занял там положение поудобнее, затем дернул спусковой шнур, молниеносно поднялся, размахнулся и бросил связку. Все это произошло так быстро, что солдаты едва успели заметить этот момент. В то же мгновение, как Коскела встал, гранаты, казалось, уже летели, и, едва выпустив их из рук, он уже опять лежал за камнем, зажав руками уши.

 

Громкий крик вырвался из глоток двух десятков солдат, следивших за Коскелой, когда связка гранат упала прямо на крышу дзота и взорвалась там. В дыму было видно вставшее стоймя бревно.

 

- В атаку, ребята!

 

Карилуото бросился вперед, солдаты без колебаний последовали за ним.

 

- Они бегут. Вон там один упал, ребята...

 

- И еще один... стреляй! Они отступают. Не упускайте их.

 

Карилуото был уже в окопе и одну за другой бросил две гранаты в дзот. Уккола послал им вслед очередь из автомата. Теперь в окопе был уже весь взвод, и, упоенные успехом, солдаты продвигались вдоль него. Это было нетрудно, ибо подавленный противник оставил его без сопротивления.

 

Карилуото послал донесение Аутио и попросил его ввести в прорыв резервный взвод, с тем чтобы ударить во фланг по позициям противника, расположенным перед второй ротой. Своим взводом, под прикрытием одного пулемета и отделения стрелков, он атаковал позиции противника перед собственной ротой. Сопротивление противника было сломлено. Соседний взвод также был уже в окопе и накрыл своим огнем отступающих неприятельских солдат, искавших спасения в лесу.

 

Группа обеспечения, действовавшая в направлении второй роты, заметила, что противник оставил также и второй дзот, и заняла его. Присланный Аутио взвод егерей начал расширять прорыв.

 

Коскела сидел на земле и, тряся головой, вытряхивал землю из волос. Лехто стоял рядом с ним на коленях и восхищался:

 

- Черт подери! Слу-шай! Вот это была штука так штука!

 

- Что?

 

- Это была шту-ка!

 

- Я некоторое время не буду слышать. Я знаю это по опыту. Так уже было со мной под Леметти... Ну и здорово же получилось на этот раз! Идите, побудьте пока под командой Карилуото. Я должен немножко выждать, пока восстановится слух. Глухому плохо...

 

IV

 

В окопе лежали трупы, у многих уже были вывернуты карманы.

 

- Ребята, кокарды!

 

- Наган!..

 

- Чур мой! Я первый увидел его!

 

- Прекратить мародерство! Вперед!

 

Пулеметчики вернулись посмотреть на мертвого Кауконена. Он уже лежал на носилках санитаров.

 

- Куда попала пуля?

 

- В щеку вошла, на затылке вышла.

 

- Мгновенный конец - хороший конец. - В голосе Лехто звучали нотки какой-то жестокой радости.

 

- Вот Кауконен и отвоевался, - сказал Рахикайнен очень серьезно, хотя многие другие смерти не производили на него особенного впечатления.

 

- Идем же. Наши ушли уже далеко.

 

На самом деле им хотелось поскорее уйти прочь от мертвого тела, ибо они знали Кауконена уже больше года. Хотя они еще были под впечатлением недавнего боя, им стало как-то не по себе при виде этого пожелтевшего лица. Один глаз Кауконена был закрыт, другой выкатился из орбиты и смотрел стеклянно и пусто.

 

- Ладно, идите. Я сейчас. - Лехто вернулся немного назад. - Риитаоя!

 

Из кустарника выполз солдат и встал по стойке «смирно».

 

- Господин сержант, - послушно, как новобранец, отозвался Риитаоя, глупо улыбаясь.

 

- Трус проклятый! Ну, чего ты ухмыляешься?

 

- Я не ухмыляюсь, господин сержант. - Улыбка исчезла с лица Риитаои, и он начал испуганно озираться по сторонам, стоя по стойке «смирно».

 

- Господин сержант, господин сержант! - зло передразнил его Лехто. - Не думай, что тебе все простится, если ты будешь называть меня «господином». Врезал бы я тебе сейчас, сатана, да не хочется руки марать.

 

Риитаоя отступил на шаг и проговорил, заикаясь, с дрожью в голосе:

 

- Я боюсь, господин сержант. Оно... это... как засвистит! Страшно слушать.

 

- Заплачь еще, жалкий трус!

 

Ненависть и отвращение переполняли Лехто, но он не стал больше мучить несчастного. Он ненавидел страх Риитаои, как ненавидел всякую слабость, как прежде ненавидел «задушевные» разговоры в бараке. Почему, он и сам не знал, так как никогда не задавал себе этого вопроса. Просто такое у него было чувство. Он накричал на Риитаою вовсе не потому, что это входило в его обязанности командира отделения и старшего по званию; в этом его качестве ему было решительно наплевать, что солдат сделал и чего не сделал. Он вынуждал людей к повиновению уже одним тем, что не терпел сопротивления своей воле.

 

- Ты пойдешь сейчас к дороге и достанешь из повозки два ящика с патронами. Потом вернешься обратно с санитарами третьей роты. Они выносят трупы на дорогу. Один ты, проклятый идиот, заблудишься. И не вздумай околачиваться там и прятаться.

 

- Слушаюсь, господин сержант.

 

Риитаоя с облегчением направился в тыл, а Лехто поспешил догонять свою роту. Подойдя к окопу, он увидел на дне его котелок, до половины наполненный похлебкой. Рядом лежал убитый - черноволосый парень с раскосыми глазами. Очевидно, атака застала его за едой. Лехто хотел было перепрыгнуть через окоп, но потом спустился на дно и пнул котелок так, что похлебка залила лицо убитого.

 

Лехто отправился дальше, улыбаясь злой улыбкой.

 

Когда он догнал роту, она шла через лесок. Пулеметный расчет Лахтинена возвратился на свое место, так что полувзвод снова был в полном составе. Расчету Лахтинена ничего не пришлось делать, ибо сопротивление противника было сломлено еще до того, как они успели занять позицию. Хиетанен курил здоровенную самокрутку из махорки и, будучи в хорошем настроении и радуясь победе, болтал:

 

- Кровавый день, ребята. Как пелось в той песне, которую мы учили, в школе? «Чудесный день над Лапуа[7], угаснуть должен он. .Фон Дёбельн ехал на коне, он смотр производил». А .может, это было стихотворение, что-то в этом роде.

 

- Перестань. Хорош «чудесный день»: пить хочется чертовски, и нигде ни капли воды.

 

- Наш Урхо сочиняет стихи! «Фон Дёбельн ехал на коне, он смотр производил...» Черт бы побрал эту сумку для хлеба, вечно она сползает на брюхо.

 

Все беззлобно подшучивали над Хиетаненом и его стихами; особенно смешили они Ванхалу. Солдаты вообще легко смеялись по самому ничтожному поводу. Три часа смерть напевала им на ухо свою песню, а они все-таки остались живы. Тут было чему улыбаться. Однако Хиетанену не нравилось, что его сделали объектом шуток, и он свирепо сказал:

 

- Да-да, этому учили нас в школе, хотя я и не могу точно припомнить. У меня тогда были дела поважнее, чем забивать себе голову вздором, который кто-то сочинил из чистой глупости. Все это чистый бред, я считаю.

 

- Тихо! Впереди - поляна! - крикнул дозорный, шедший впереди, и бросился на землю.

 

- Дома. Целая деревня. Какая деревня?

 

- Какая-нибудь «ваара». Они все здесь оканчиваются на «ваара».

 

- И эта тоже. Ложись!

 

«Та-та-та. Пиу-пиу-пиу», - засвистело вокруг.

 

- Опять начинается, черт побери!

 

- Тихо!

 

- В укрытие!

 

Со стороны противника раздавались глухие выстрелы. Коскела пригнулся, увидев, что солдаты бросились на землю. Слух у него еще не восстановился. За их спиной разорвались снаряды, и весь лес, казалось, гулко откликнулся на эти разрывы. Напряженные лица, полные страха ожидающие глаза.

 

- Теперь наш черед идти в резерве, раз мы прорвали фронт. Другие полеживают себе где-то за нашей спиной.

 

- Не скажи. Господа жадны до наград.

 

- Пулеметы вперед! Быстро! Противник справа.

 

От открывшегося зрелища у них перехватило дыхание. Справа поле спускалось к небольшому озеру. Из леса вышли десятка четыре русских и спокойно, ничего не подозревая, потянулись к деревне. Они явно не знали о прорыве финнов. Пулеметы были быстро подготовлены для стрельбы.

 

- Берите их на мушку. Но пусть первыми начнут пулеметы, - сказал Карилуото и, горя воодушевлением, выхватил винтовку у кого-то из солдат. - Дайте-ка и мне разок... Из пистолета их не достанешь.

 

Противник все еще ничего не замечал. Лехто сам лег за пулемет и прицелился в группу людей - туда, где она была плотнее всего. На скулах у него ходили желваки, как при еде. Мяяття спокойно, с безразличным видом прицелился из другого пулемета.

 

- Итак, ставим пластинку, ребята. Valse Triste[8], - сказал Карилуото, понимавший, несмотря на воодушевление, весь ужас ситуации.

 

Эта группа солдат полегла вся. С десяток человек остались неподвижно лежать на месте, остальные доползли до окопов. На их несчастье, окопы тянулись в направлении огня. Сквозь треск выстрелов слышны были отчаянные крики.

 

- Хорошо. Так держать!

 

- Верное дело.

 

- У меня двое.

 

- Послушайте, как кричат.

 

- Добавьте чуток, вопли кончатся.

 

Солдат, у которого Карилуото забрал винтовку, дернул своего соседа за рукав.

 

- Дай я стрельну разок. Дай! Стрельну хоть разок. Этот гад прапорщик отнял у меня винтовку.

 

- Не толкайся, я целюсь.

 

- Дай теперь и мне стрельнуть. Иначе мне не достанется.

 

- Забери обратно свою винтовку...

 

Лехто стрелял сосредоточенно. Он крикнул Мяятте - как всегда, когда был возбужден, - высоким фальцетом, срывавшимся на пронзительный визг:

 

- Дно окопов, Мяяття! Прочеши окопы! Один за другим!

 

- Как раз это я и делаю.

 

Мяяття произнес это так, как будто разговаривал сам с собой. Он заправил в пулемет новую ленту и, прицеливаясь, так сильно прищурился, что на лице остались видны одни лишь щёки.

 

Огонь утих. Теперь раздавались лишь одиночные выстрелы. Когда выстрелы стихали, с поля доносились жалобные крики, которые звучали в их ушах: «Ва-са-а-а... Ва-са-а-а».

 

Только теперь заметили, что находятся под прицелом: огонь велся из деревни. Кто-то, вскочив в запале на колени, крикнул:

 

- Я уничтожил четверых, а пятый...

 

Шлепнула пуля. Они услышали этот звук отчетливо, и тотчас вслед за этим раздался слабый стон.

 

- Санитары!

 

- Не надо. Он уже кончился.

 

Молча, с серьезными лицами они отползли в укрытие и открыли ответный огонь.

 

V

 

На деревню дождем сыпались снаряды. Разрывы сотрясали землю. Взлетела в воздух крыша сарая.

 

- Мы будем атаковать?

 

- Конечно. Только помолчите!

 

После артиллерийской подготовки они, к своему удивлению, услышали за деревней шум боя, но раздумывать над тем, что это означает, было некогда, ибо Карилуото уже скомандовал:

 

- Вперед!

 

Их встретили слабым огнем. Остатки окруженных частей пытались пробиться в лес отдельными группами. За деревней весь день шли ожесточенные сражения: второй батальон уже утром продвинулся туда, обойдя неприятельские позиции по лесу. Однако солдаты первого батальона, поглощенные событиями на своем направлении, ничего этого не слышали.

 

В первом же дворе, куда вошли солдаты, они увидели убитых лошадей в упряжке, брошенную полевую кухню и миномет; рядом лежало несколько трупов.

 

Вокруг деревни рыскали, пригнувшись, финские солдаты. Время от времени трещала автоматная очередь, всегда означавшая смерть какого-нибудь несчастного: полным ходом шла «чистка».

 

От Аутио к Карилуото прибыл вестовой: второй батальон за деревней, осторожно, не постреляйте своих. Эго известие разрядило напряженность: ситуация начинала проясняться. Многие отправились мародерствовать, и офицерам с трудом удавалось наскрести несколько человек, чтобы прочесать местность. Рахикайнен, пошатываясь под тяжестью большого мешка на спине, выскочил из ворот какого-то дома.

 

- Что нашел?

 

- Сахар. Кусками с кулак величиной.

 

- Дай немного.

 

- Дай, дай... Стоит мне что-нибудь найти или достать, как на меня набрасывается весь полк. У меня свое отделение есть, вот им я и дам. А вы добывайте себе сахар сами.

 

- В чем дело? - К ним с любопытством подошел Коскела: он еще не мог слышать негромкой речи.

 

- Полный мешок сахару! - крикнул Хиетанен в ухо Коскелы. - Говорит, даст только своему отделению.

 

- Такие вещи вообще-то нельзя реквизировать. Их никто не имеет права присваивать. Но мы будем держать язык за зубами и потихоньку съедим сахар. Только, конечно, надо поделиться со взводом.

 

- По мне, так пожалуйста. Но тогда сами и тащите на себе мешок...

 

Рахикайнен не договорил и вместе с мешком упал на землю, как и Хиетанен с Коскелой. В ту же секунду над ними просвистела очередь из ручного пулемета.Вот еще один требует свою долю, - Рахикайнен осторожно выглянул из-за мешка. - Во-он побежал. Прямо в кусты.

 

На краю поля сквозь кучу камней пробивался ивняк, валялись гнилые колья для сушки сена.

 

- Не стреляйте! Возьмем живым.

 

Они разделились и полукольцом двинулись к ивняку.

 

- Смотрите, чтоб не убежал.

 

- Руки вер! Руки вер!

 

Ответом им была очередь из ручного пулемета.

 

- Ити сута-а! Ити сута-а! Выходи, дадим сахару. Таваритс, ити сута-а!

 

В ивняке было тихо. Затем оттуда, к их удивлению, донеслись звуки, похожие на плач. Они переглянулись. Кто- то крикнул неестественно грубым голосом:

 

- Всыпьте ему! Кому охота это слушать, черт побери!

 

Защелкали затворы, солдаты взяли оружие на изготовку, но в это мгновение в ивняке взорвалась граната.

 

- Кто кидал?

 

- Никто.

 

- Он сам взорвал себя, братцы.

 

- Господи помилуй! - раздался чей-то удивленный возглас.

 

Они осторожно приблизились к ивняку.

 

- Вот он. Кишками наружу. Взорвал ее у живота.

 

Некоторые солдаты остались в ивняке, другие - и таких было немало, - взглянув на убитого, сразу же отходили.

 

- Нечего сказать, красивое зрелище.

 

- Да, война жестокая штука.

 

- «Чудесный день над Лапуа, угаснуть должен он. Фон Дёбельн ехал на коне...»

 

- Ну, теперь целую вечность будут пережевывать, - недовольно проговорил Хиетанен. - Кончайте копаться в потрохах, пойдем вперед. Мы должны примкнуть ко второму батальону. Я понесу мешок с сахаром.

 

Они прочесали окраину деревни. Время от времени где-либо слышался выстрел: русские солдаты в плен не сдавались. Они продолжали отстреливаться даже в самом безнадежном положении.

 

- Хотелось бы мне знать, кто скажет им за это спасибо, - заметил один из пулеметчиков.

 

У Сало на все был готов ответ:

 

- Они запуганы. Что будешь делать, когда знаешь, что твоих родных расстреляют, если ты сдашься.

 

- Ясно, ясно. Это каждому известно, - подтвердил Сихвонен.

 

Другие вовсе не так уж были в этом уверены, но спорить не стали.

 

За деревней они услышали крик:

 

- Не стреляйте, свои!

 

- Какой части?

 

- Четвертой роты.

 

Солдаты лежали на земле мрачные и неразговорчивые. Целый день они провели в тяжелых боях, отбивая попытки противника пробиться к своим и не давая помочь им извне. Даже сознание, что теперь все позади, не могло развеять их дурного настроения. Брюзгливо отвечали они на вопросы.

 

- Вы перерезали дорогу?

 

- Перерезали.

 

- А откуда вышли на дорогу?

 

- С обочины, разумеется.

 

- А мы прорвали линию дзотов.

 

- Да ну!

 

- Почти треть наших полегла.

 

- Ну, тогда радуйся, что ты еще ползешь. И нечего здесь хвастаться потерями. Вон там под елью лежат рядком наши ребята. И раненые с утра без помощи. Только и получили что по уколу в руку.

 

- У вас есть хлеб?

 

- Нет.

 

- У нас тоже нет.

 

- А что там в мешке у младшего сержанта?

 

- Ничего.

 

- Ничего? Вы что-то раздобыли, я же вижу.

 

- Нет, вы только послушайте его? Он сперва спрашивает, а потом говорит, что знает. Если человек что-нибудь знает, тогда зачем спрашивать? Вот уж что удивительно так удивительно.

 

- Ну-ну, не очень-то разевай пасть!

 

- Радуйся, что только свою разеваю. А то ведь я могу и твою прикрыть.

 

Хиетанен тоже вошел в раж, и, кто знает, может, дело кончилось бы дракой, если бы не появился Карилуото.

 

- Будет вам, ребята. Не надо по таким пустякам трепать себе первы. Теперь все позади, скоро доставят еду.

 

- А чего он на меня наскакивает? Я ему пару не поддавал.

 

Они разошлись каждый в свою сторону, ибо частям был уже дан приказ собираться. Как только спало напряжение, настроение солдат сразу же выровнялось и события дня представились им теперь даже в смешном свете. О павших почти не вспоминали, были рады тому, что сами остались в живых.

 

Когда взводы собрались на дороге, Карилуото сказал Коскеле:

 

- Я еще не успел поблагодарить тебя за доброе дело. Ты спас положение. Без тебя у меня ничего бы не вышло.

 

- Совсем недавно это назвали бы злым делом.

 

Лицо Коскелы осветила довольная улыбка, но он быстро согнал ее и сказал серьезно:

 

- Твой взвод хорошо сегодня поработал. Молодцы ребята.

 

- Прямо не верится, что они новички.

 

Теперь настала очередь Карилуото улыбнуться от удовольствия, и он-то не спешил снова напускать на себя серьезный вид. Похвала Коскелы означала для него больше, чем мог бы предположить посторонний. За последние два дня Карилуого исполнился своего рода восторженным почтением к молчаливому прапорщику, которого он, как и многие другие офицеры, считал прежде несколько беспомощным и неуклюжим. К тому же Карилуото мог себе позволить признать заслуги этого человека, ибо если бросок связки гранат и был решающим событием того дня, то штурм дзота не уступал ему по отваге. Карилуото повел свой взвод в рукопашный бой, и это было для него окончательным доказательством того, что он способен справиться с возложенными на пего задачами.

 

Радостно оживленный, отправился он к своим солдатам, чтобы поблагодарить их:

 

- Знайте, ребята, сегодня мы обеспечили прорыв нашего батальона. Это сделала старая четверка. А Уккола из второго отделения хорошо поработал своим автоматом. Так держать, ребята!

 

Солдаты были довольны и больше не отпускали шуточек насчет прапорщика. Карилуото стал им ближе, приоткрыл дверь к их душам. На поверку выходит, не такой уж он дурак. Ну, конечно, много еще в нем этого петушиного задора. Посмотрите-ка, как важно он выступает!У походной кухни раздавали гороховый суп. Он был не хуже обычного, но, поскольку люди рассчитывали на особое угощение в честь победы, эти плавающие в серой воде гороховые шкурки наполняли их души горечью. Счастливые и гордые своей победой, но голодные, они надеялись, что смогут наконец спокойно и сытно поесть. А тут словно дубиной по голове огрели, предложив недоваренный гороховый суп. Повар с поварешкой снискал себе ругательства вместо благодарности.

 

- В их распоряжении был целый день, чтобы хотя бы суп сварить как следует, - сказал Рахикайнен, заглядывая в котелок. - А тут горошинка за горошинкой гоняется, подружки не находит.

 

Мякиля, стоявший возле походной кухни, откашлялся.

 

- В супе ровно столько гороху, сколько следует. Вот только горох не разваристый.

 

- Помолчи! Горох был бы мягкий, стоило только развести под ним хороший огонь. - Хиетанен зло вырвал свой котелок из рук повара.

 

- Нечего зря языки чесать. Мы здесь тоже валялись в грязи не хуже вас. Целый день под артиллерийским и минометным огнем. В первой роте повара убило. - Повар, разливавший суп, сердито огрызался, но заслужил лишь язвительный намек:

 

- Черта ли нам в том, что в первой повара убило! Вот если б это случилось у нас!

 

Только Ванхала не роптал и смиренно попросил добавки:

 

- Можно одной жижи.

 

Среди всеобщей злобы и презрения повар сумел оценить такую кротость. Он зачерпнул супу прямо со дна котла и налил котелок Ванхалы до краев. С трудом сдерживая улыбку, Ванхала поспешил уединиться и с аппетитом принялся за густой гороховый суп.

 

Брюзжание не прекратилось даже с приходом Ламмио, и тогда он сказал:

 

- Кому еда не нравится, может не есть. Это не обязанность.

 

После этих слов громкий ропот протеста прекратился, однако тихое брюзжание не оставляло сомнений в том, что думают люди:

 

- Если он появится на передовой, можно записывать его в покойники. Пуля достанет его - не спереди, так сзади.

 

- Ишь как вытянул свою кривую шею!

 

- Выродок проклятый. Черт длинноногий. Выпендривается, как вошь на гребешке, и еще пасть разевает, словно порядочный.

 

В третьем взводе шептались о чем-то с таинственным видом. В густом ольховнике шел дележ сахара. Хиетанен раскладывал куски на маленькие кучки.

 

- Давайте уговоримся, братцы: если кого убыот раньше, чем он съест свой сахар, то сахар достанется отделению. Чтоб не ссориться потом, - сказал Лахтинен.

 

Сквозь хруст и треск послышались одобрительные возгласы.

 

Кто-то сказал:

 

- Нас теперь долго не введут в дело. Мы хорошо поработали сегодня.

 

- Не особенно на это рассчитывай, - сказал Лахтинен. - Сегодня все части порядком потрепало. Шуму и звону было столько, что весь свет ходуном ходил. Ты сам видел, как досталось ребятам из второго батальона.

 

Лахтинен попытался расхолодить своих не в меру воодушевленных однополчан. Оп не то чтобы хотел преуменьшить свершенное солдатами, но, верный своей привычке, непременно стремился добавить ложку дегтя в бочку общей радости.

 

- Если ровно не разделится, остаток мой, - сказал Рахикайпеи. - Я нашел мешок.