В. А. Невежин

«Если завтра в поход…»

 

ОТ АВТОРА

 

ЕЛЕНЕ ДОРОФЕЕВОЙ (КВАСОЛЕ)

 

Проблема, сформулированная в заголовке данной книги, с той или иной степенью полноты освещалась в ряде предыдущих работ ее автора,[1] которые вызвали интерес у специалистов. Одни оппоненты с одобрением отнеслись к его концепции, другие, наоборот, выступили с резкой критикой.[2] Все это дало возможность по‑новому переосмыслить проблему, в результате чего и появилась на свет монография, которая представлена на суд читателей.

Предлагаемая книга – первая часть дилогии о деятельности советских пропагандистских органов в преддверии вооруженного столкновения с Германией. Вторая часть носит название «Синдром наступательной войны‑2».

Особую благодарность хотелось бы высказать всем тем, кто откликнулся на публикации автора. Конструктивные предложения и критические замечания являлись стимулами в работе. Искренняя признательность научным сотрудникам Института российской истории РАН и других исследовательских центров, принимавшим на разных этапах активное участие в обсуждении рукописи предлагаемой монографии.

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Изучение характера и содержания советской пропаганды второй половины 1930‑х – начала 1940‑х гг. представляется актуальным по ряду причин. Прежде всего, всесторонняя разработка этой проблемы дает ключ к пониманию роли пропагандистской сферы как составного звена советской политической системы, формировавшей общественные представления о грядущей войне как о чем‑то неизбежном. Ее исследование выводит на вопрос об идеологическом обосновании советской военной доктрины указанного периода. В результате разработки данной тематики имеется возможность уточнить направленность пропагандистских установок советского руководства по обеспечению интересов СССР в условиях обострения международной обстановки, а также конкретизации процесса формирования внешнеполитических стереотипов в общественном сознании, в первую очередь – представлений о потенциальных военных противниках. Наконец, анализ функционирования пропагандистской машины большевистского государства накануне и в начальный период Второй мировой войны в какой‑то степени позволяет реконструировать систему взглядов на нее советского руководства.

В настоящее время одним из наиболее острых вопросов, с которым сталкиваются историки при проведении своих исследований, является вопрос о методологии. В условиях существования советской политической системы марксизм‑ленинизм являлся официальной государственной идеологией, определявшей содержание и направленность гуманитарного, в частности исторического, знания. В постсоветский период марксизм‑ленинизм по объективным причинам (запрещение деятельности Коммунистической партии Советского Союза после падения СССР и прекращение ее идеологического воздействия на общество и гуманитарную науку) перестал играть роль всеобъемлющего методологического инструментария. Это не только привело к бурным дискуссиям о необходимости «изменения методологии» истории, но и активизировало процесс поиска новых универсальных методологических принципов познания прошлого. С одной стороны, существует неписаное правило: историк должен опираться в своих исследованиях на определенную методологию. Под методологией понимается совокупность основополагающих подходов и принципов, на основании которых вырабатываются и выбираются конкретные методы исследования, правила и процедуры его проведения, т. е. методики и соответствующие материальные и духовные орудия и инструменты.[3] С другой стороны, наблюдается плюрализм в отношении методологии исследования в исторической науке, ибо она (методология) «остается только на уровне гипотез, а не законов».[4]

Представляется плодотворным применение в качестве методологического инструментария любых, не противоречащих логике науки авторских концепций: синтеза макро– и микроподходов к историческому процессу; анализа феномена тоталитаризма; построений социальной истории и т. д. и т. п. Главное условие – чтобы сохранялся (естественно, в рамках разумного) принцип плюрализма в изучении событий и явлений прошлого, оставалась возможность для любого ученого самостоятельно определиться в выборе методологии. Есть надежда, что та эпоха, когда методологические принципы (вернее, единственная методологическая установка – марксистско‑ленинская) бесцеремонно навязывались «сверху», безвозвратно канула в Лету.

Вопрос о методологии исследования не единственный, который встает при изучении проблемы. Ее разработка осложнена по ряду причин объективного и субъективного характера. Достижению взаимопонимания между оппонентами, опирающимися порой на один и тот же фактический материал, мешают не только различия в политических взглядах, принадлежность к той или иной научной школе, но и неоднозначное восприятие дефиниций, которыми они оперируют в своих исследованиях.

В первую очередь это относится к понятию «идеология». Идеология трактуется как форма общественного сознания, которая представляет собой относительно систематизированную совокупность идей и взглядов, а также вытекающие из них цели и средства воздействия на действительность. Обычно она отражает специфические интересы определенных классов либо социальных групп.[5]

Целенаправленное распространение и утверждение в общественном сознании тех или иных идей, взглядов, суждений и оценок является основной задачей пропаганды. Латинское слово propaganda в переводе на русский язык означает «подлежащее распространению». Основная цель пропаганды – формирование на основе соответствующей информации системы представлений, выражающих отношение человека к миру и его готовность действовать, опираясь на сформированные идеалы и принципы.

Для пропаганды характерно то, что она широко используется прежде всего при выработке определенного курса управления внутри страны и на международной арене. Именно поэтому пропаганда оперирует преимущественно информацией политического характера, которая способна повлиять на образ мыслей и на поступки людей в соответствии с политическими интересами общества в целом либо отдельных его групп (например, правящей элиты) в частности.[6]

В качестве синонимов понятия «пропаганда» порой используются термины «ложь», «искажение», «манипуляция», «промывание мозгов».[7] Однако поскольку конечной задачей пропагандистской деятельности в условиях любой социально‑политической системы является внедрение в общественное сознание определенных идеологических установок для достижения заранее сформулированной цели,[8] дискуссия о «правильности» методов, которые при этом используются, представляется малопродуктивной.

С усложнением и углублением человеческих отношений в политической области происходит все более тесное сближение политики и пропаганды. Пропаганда не только становится орудием проведения курса того или иного режима с целью достижения определенных целей, но и имеет тенденцию приспособления к практической политике.[9]

К началу 1940‑х гг. в большинстве развитых стран мира была создана система технических средств массовой информации, включавшая прессу, радиовещание, кинематограф, книгоиздательское дело. В СССР, где в роли правящей выступала большевистская партия, определяющим принципом политического информирования являлась строгая идеологическая направленность. Весь информационный поток был жестко подчинен политико‑пропагандистским установкам. Отбиралась и сообщалась с надлежащей детализацией лишь та информация, которая согласовывалась с соответствующей мировоззренческой позицией либо с очередными и перспективными пропагандистскими задачами. Информация иного рода официальными политико‑пропагандистскими структурами замалчивалась или умышленно подвергалась отрицательным оценкам.

Руководство пропагандистской деятельностью оказалось возведенным в ранг государственной политики советского режима. Этот режим отличали: тщательно разработанная идеология, являвшаяся официальной доктриной, которая охватывала все жизненно важные стороны человеческого существования и поддерживалась по крайней мере большинством членов общества; единственная массовая партия во главе с одним лидером, вождем (в описываемое время – Сталиным), включающая относительно небольшой процент всего населения; система террора, физического и психологического, осуществляемая через партийный и полицейский контроль; технологически обусловленный, практически монопольный диктат партии и государства над всеми средствами массовой коммуникации.

Для советского режима была характерна особая система тотальной пропаганды, которая характеризовалась следующими основными признаками:

подавление любых альтернативных источников пропагандистского влияния (внутренних и внешних), прежде всего – запрет на свободный ввоз иностранной, причем не только пропагандистской, литературы и других носителей информации;

централизация пропагандистской деятельности, которая выражалась в партийно‑государственном руководстве и контроле над всеми вопросами пропагандистской стратегии и тактики; предельная идеологизация пропаганды, заключавшаяся в массированном распространении средствами информирования мировоззренческих постулатов, превращения этих средств в орудие обеспечения идеологических установок.[10]

Тесно связано с дефиницией «пропаганда» понятие «политико‑идеологическая кампания». Как представляется, под политико‑идеологической кампанией можно понимать инициируемое режимом сосредоточение внимания на той или иной группе вопросов внутриполитического (внешнеполитического) характера для достижения заранее определенных целей. Процесс этот в конкретных условиях конца 1930‑х – начала 1940‑х гг., когда в СССР уже существовала система тотальной пропаганды, осуществлялся путем активного воздействия на общественное сознание с помощью всех имеющихся политико‑пропагандистских инструментов, начиная от устной агитации и кончая средствами массовой информации и печати.

Развертыванию политико‑идеологической кампании, как правило, предшествует начальный импульс, когда публично провозглашается установка высшего партийно‑политического руководства о ее характере и содержании. Получив подобный импульс (или «посыл сверху»), органы политической пропаганды и агитации начинают проводить организационные мероприятия по перестройке своей работы в соответствии с полученными «руководящими указаниями». Затем в дело последовательно вступают высшее, среднее и низовое звенья пропагандистской структуры. Именно таким образом и осуществляется «начальная стадия процесса».

Второй этап политико‑идеологической кампании состоит в непосредственном внедрении в общественное сознание тех или иных конкретных установок внешнеполитического характера, сформулированных высшим политическим руководством страны и подхваченных агитацией и пропагандой. На этом этапе, как принято говорить, «идея овладевает массами» (или «масса овладевает идеей»). Такова общая модель осуществления политико‑идеологической кампании, сложившаяся в СССР.[11]

В монографии также используется понятие наступательная война. По мнению российского военного историка М.А. Гареева, наряду с дефиницией «оборонительная война» оно имеет публицистический подтекст. «В прошлом», считал Гареев, определение «наступательная война» служило для выявления того, «какая сторона начинает войну». В ходе же самого вооруженного столкновения противоборствующие стороны «вынуждены были сочетать как наступательные, так и оборонительные действия».[12] С М.А. Гареевым солидарен Г.В. Костырченко. Он писал, что «наступательные войны далеко не всегда являются захватническими, довольно часто они преследуют оборонительные цели, направленные на предотвращение уже подготовленной агрессии».[13]

В данной связи следует напомнить, что идеологи большевизма, прежде всего В.И. Ленин, вкладывали свой особый смысл в определение сущности наступательной войны. Ленин считал, что к пониманию войн нельзя подходить «с общим шаблоном». «Войны вещь архипестрая, разнообразная, сложная» – это ленинское определение относится к январю 1917 г., когда большевики еще не захватили власть в России. Один из главных типов войн, как представлял Ленин, вытекал из взаимоотношений между «угнетенной» и «угнетающей» нациями. Для него являлось аксиомой утверждение немецкого военного теоретика К. Клаузевица, что «всякая война есть продолжение политики». «Политика есть отношение между нациями, классами и пр.», – разъяснял Ленин, выводя из этого «общее правило»: война законна со стороны угнетенной нации, будь она оборонительной или наступательной в военном смысле.[14]

После появления в 1917 г. на карте мира Советского государства и создания Коммунистического Интернационала (1919 г.), который превратился в «штаб мировой революции», большевистское руководство оказалось охваченным своеобразной эйфорией. Оно слепо уверовало в возможность ускорения с помощью военных акций «советизации» соседних стран.

Одной из неудавшихся попыток осуществления на практике этого замысла явилась советско‑польская война 1920 г. Хотя Красная Армия потерпела в ней поражение, для Ленина и его ближайшего окружения, а также для руководства Коминтерна стала аксиомой неизбежность накопления Советским государством достаточных сил для перехода от пассивной обороны к наступлению на капиталистический мир с целью уничтожения последнего. В том, что такой момент обязательно наступит, они не сомневались. В Политическом отчете ЦК РКП(б) на IX Всероссийской партконференции 22 сентября 1920 г. Ленин уверял: «Основная политика наша осталась та же. Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению». В перспективе предстоит, разъяснял Ленин своим сторонникам, еще неоднократно менять оборонительную политику на наступательную, пока все капиталисты не будут разбиты «до конца».

Формулируя перспективную задачу Советского государства в заключительном слове в ходе прений по Политическому отчету ЦК, он подчеркивал: «…мы (большевики – В. Н.) действительно идем в международном масштабе от полуреволюции, от неудачной вылазки к тому, чтобы просчета не было, и мы на этом будем учиться наступательной войне». Подобного рода переход, начало нового периода «всемирной политики» Советского государства, согласно ленинскому предсказанию, суждено было отметить будущим историкам.[15]

На VIII Всероссийском съезде Советов (23 декабря 1920 г.) Ленин счел необходимым напомнить «о постоянно грозящей… опасности, которая не прекратится, пока существует мировой империализм». Говорить о том, что большевики «должны вести войну только оборонительную», это, по его мнению, означало «повторять старые, давно потерявшие смысл фразы мелкобуржуазного пацифизма». Имея в виду большевистское руководство, он прямо заявил: «Если бы мы перед… постоянно враждебными нам силами должны были дать зарок… что мы никогда не приступим к известным действиям, которые в военно‑стратегическом отношении могут оказаться наступательными, то мы были бы не только глупцами, но и преступниками».[16]

Ленинская идея о необходимости перехода «от обороны к наступлению» соответствующим образом интерпретировалась идеологами большевистской партии, деятелями Коммунистического Интернационала, видными полководцами. Так, Н.И. Бухарин в своей статье «О наступательной тактике» (1920 г.) подчеркивал: «Мы живем на переломе, на грани между пролетарской обороной и пролетарским нападением (курсив мой. – В.Н.) на капиталистические твердыни».[17] При активном участии большевика‑ленинца М.В. Фрунзе была сформулирована доктрина революционной наступательной войны, призванная обеспечить победу мировой революции.[18]

И хотя в 1921–1923 гг., в условиях относительной стабилизации в Европе большевистское руководство попыталось сформулировать новую политическую концепцию, суть которой заключалась в отказе от военного варианта распространения мировой революции, предпочтения мирному пути отдано не было и полного отказа от революционных лозунгов не произошло. Переживаемый период был определен как временный, в течение которого следовало готовиться к новому вооруженному столкновению.[19]

Таким образом, Ленин и большевистское руководство трактовали наступательную войну с классовых позиций, сосредоточивая внимание на том, что в перспективе неизбежно вооруженное столкновение с «капиталистическим окружением», которое могло начаться не только с нападения врага, но, при благоприятных условиях, и по инициативе СССР.

 

Глава первая

ИСТОРИОГРАФИЯ ПРОБЛЕМЫ

 

1.1. Советский период

 

Проблема пропагандистского обеспечения процесса идеологической подготовки СССР к войне не была обойдена вниманием в советской историографии. Однако до начала 1990‑х гг. определяющим фактором, оказывавшим решающее влияние на содержание публиковавшихся по этой проблеме документальных материалов и на характер конкретно‑исторических исследований по ней, было неограниченное политико‑идеологическое господство правящей Коммунистической партии. Имелась и своя специфика, связанная с эволюцией правящего политического режима во второй половине 1930‑х – 1980‑х гг., которая во многом определялась деятельностью его лидеров – Сталина, Н.С. Хрущева, Л.И. Брежнева, М.С. Горбачева.

Изучение событий кануна и хода войны СССР против Германии 1941–1945 гг. в советской историографии имеет собственную периодизацию: первый этап – с конца 1940‑х до середины 1950‑х гг.; второй – с 1956‑го до середины 1960‑х гг.; третий – с 1965 по 1985 г.; четвертый – со второй половины 1980‑х до 1991 г. Данная периодизация детально обоснована в обобщающих исследованиях историографического характера.[20] Поскольку проблема идеологической подготовки Советского Союза к войне и роли в этом процессе большевистской пропаганды является одной из составляющих проблематики событий предвоенных лет, целесообразно использовать предложенную периодизацию.

Первый этап в освещении избранной нами проблемы тесно связан с именем Сталина. Появление объективных конкретно‑исторических исследований, посвященных анализу всего комплекса вопросов, относящихся к функционированию пропагандистского механизма СССР, а тем более – их критическое рассмотрение, на данном этапе были крайне затруднены. Это обусловливалось не только существованием идеологической монополии правящей Коммунистической партии, но и наличием сталинской концепции событий предвоенного периода, которая отличалась апологией советского политического режима.

Данное основополагающее обстоятельство коренным образом отражалось на ситуации с доступом к историческим источникам. В течение десятилетий оставались на закрытом хранении не только необходимые архивные документы, но и сборники материалов и брошюры по проблематике идеологической подготовки Советского Союза к войне. Между тем подобного рода публикации вышли в свет уже на рубеже 1930‑х – 1940‑х гг. В них был, в первую очередь, отражен опыт пропагандистского обеспечения военных операций, которые вели части Красной Армии против японских войск на Дальнем Востоке.[21] Аналогичным образом анализировалась практика партийно‑политической работы периода антипольского похода 1939 г. в Западную Украину и в Западную Белоруссию, который характеризовался в советской историографии как освободительный.[22] В период боевых действий против Финляндии (так называемой «Зимней войны» 1939–1940 гг.) и после ее окончания также выпускались брошюры и книги, предназначавшиеся, в частности, для политсостава РККА. В них обобщался опыт решения некоторых проблем идеологической подготовки войск.[23] Тогда же, исходя из текущих задач идеологического характера, выпускались и другие материалы: тексты выступлений начальника Главного управления политической пропаганды Красной Армии,[24] директивные документы за его подписью,[25] брошюры в помощь марксистско‑ленинской учебе начальствующего состава РККА о внешней политике СССР.[26] Однако по вышеизложенным причинам опыт пропагандистского обеспечения идеологической подготовки СССР к войне вплоть до второй половины 1950‑х гг. не подвергался анализу в открытой исследовательской литературе.

Следующий этап советской историографии проблемы – вторая половина 1950‑х – первая половина 1960‑х гг. В этот период в Советском Союзе развернулась кампания критики «культа личности Сталина». Она была инициирована Н.С. Хрущевым, занявшим пост первого секретаря ЦК КПСС. Импульсом для ее начала послужили решения XX съезда партии (1956 г.), на котором Хрущев выступил с закрытым докладом, где делалась попытка переложить главным образом на Сталина все просчеты и ошибки, допущенные в руководстве страной, в том числе – в деле подготовки к вооруженному противоборству с Германией. Вслед за этим была поставлена задача создания обобщающего труда по истории Великой Отечественной войны.

Одновременно во второй половине 1950‑х гг. стала пополняться источниковая база исследований. В частности, в издательстве АН СССР «Наука» была создана научная редакция «Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях и документах», в рамках которой вышли в свет многочисленные мемуары активных участников событий второй половины 1930‑х – начала 1940‑х гг., в частности армейских политработников, журналистов и дипломатов.[27] Хотя такого рода литература оказалась эмоционально окрашенной и отличалась субъективно‑личностным подходом в оценке событий прошлого, она содержала ранее не известные широкому кругу исследователей факты об организации советской пропаганды предвоенных лет. При подготовке обобщающих трудов, в первую очередь шеститомной истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг., было специально уделено внимание вопросу об идеологической подготовке СССР к войне. В первом томе этого труда использовались ранее не доступные архивные документы, которые позволили значительно пополнить источниковую базу.

Итогом хрущевской кампании по разоблачению «культа личности» стало, прежде всего, то, что из казавшегося монолитным тандема «Сталин – большевистская партия» был «выбит» первый элемент. Имя вождя, олицетворявшего ранее все достижения и победы партии, стало упоминаться преимущественно в негативном плане. И наоборот, ее организаторская, руководящая и направляющая работа возводилась «в ранг решающего фактора достижения победы».[28] Вопрос об идеологической подготовке к войне в шеститомнике и в других обобщающих трудах рассматривался через призму деятельности большевистской партии «по воспитанию народа в духе социалистического патриотизма». В целом данный сюжет раскрывался в оптимистических тонах, где преобладали элементы декларативности.[29]

Это направление деятельности большевистской партии в предвоенные годы представлялось «важным средством укрепления обороноспособности Советского государства». Осуществлявшийся же под ее руководством процесс «воспитания народа в духе социалистического патриотизма», описывался как совершенно бесконфликтный и уже поэтому успешный. Деперсофицированные «партия и правительство» (упоминать фамилии Сталина и Молотова в хрущевские времена иначе как в негативном плане было не принято), если верить тексту соответствующего раздела 1‑го тома «Истории Великой Отечественной войны…», формулировали очередные задачи улучшения идеологической работы в стране: овладение теорией и историей ВКП(б); воспитание патриотических чувств; повышение мобилизационной готовности и бдительности и т. д. и т. п. Они решались партийными и комсомольскими организациями, а в качестве дополнительных действенных средств идеологического воспитания привлекались художественная литература, театральная драматургия, киноискусство. Столь же обезличенные «советские люди» («народ»), исходя из построений авторов упомянутого труда, глубоко проникались духом «большевистской партийности»; под влиянием художественной литературы, театра, кино становились истинными патриотами, приобретали «способность жить общественными интересами страны, активно участвовать в событиях современности, понимать мировое значение построения социализма».[30]

Вместе с тем в 1‑м томе истории Великой Отечественной войны едва ли не впервые в советской историографии была предпринята попытка критического переосмысления некоторых негативных тенденций, имевших место в процессе идеологической подготовки СССР к войне. В частности, отмечалось, что в условиях, когда «советский народ настойчиво боролся за мир», в пропагандистской работе наблюдалось «скатывание на пацифистские позиции», «смазывалось» различие между войнами справедливыми и несправедливыми.[31] Далее, критиковались настроения «легкой победы над врагом», распространившиеся накануне 22 июня 1941 г., и указывалось, что подобные взгляды пропагандировались в некоторых произведениях литературы и искусства предвоенного периода (в частности, назывались книга Н. Шпанова «Первый удар», кинофильм «Если завтра война» и др.).[32] Наконец, утверждалось, что в советской пропаганде якобы «ошибочно» характеризовался тыл возможного противника, считалось, что он является непрочным, а также не придавалось должного значения объяснению мотивации действий солдат и офицеров «в фашистских странах», больших усилий, предпринимавшихся там с целью «одурманивания народных масс».[33]

В целом же авторы раздела об идеологической работе ВКП(б) рисовали в монографии «Великая Отечественная война…» идиллическую картину того, какой она должна была быть по представлениям большевистского руководства. И якобы лишь неназванные лекторы и пропагандисты «нарушали» эту идиллию. Сама Коммунистическая партия в работах историков 1960‑х гг. представлялась непогрешимой и непререкаемой. В итоге, если следовать логике авторов 1‑го тома «Истории Великой Отечественной войны…», не оставалось никаких причин для пессимизма: «Несмотря на некоторые недостатки в идеологической работе (в другом случае они были названы „серьезными недостатками“.[34]В.Н.), Коммунистическая партия добилась в предвоенные годы больших успехов в идейно‑политическом воспитании советского народа».[35]

В конце 1950‑х – начале 1960‑х гг. стали появляться первые обобщающие работы, специально посвященные системе воспитания личного состава РККА. Но они отличались малой информативностью, субъективным подходом к изложению темы, излишней декларативностью суждений. Эти работы стали по существу своеобразной иллюстрацией идеологических установок КПСС о том, что в предвоенные годы не только красноармейцы и командиры, но и все советские люди воспитывались в духе преданности коммунистическим идеям.[36]

Подобного рода схематизм при изложении фактов и событий, связанных с процессом идеологической подготовки СССР к войне и определением роли в нем большевистской пропаганды, сохранялся в советской историографии в течение десятилетий, хотя в период так называемой хрущевской «оттепели», когда на первый план выдвигалась задача разоблачения «культа личности Сталина», продолжали предприниматься попытки их критической переоценки. Эта тенденция проявилась, в частности, при анализе негативных явлений в политической подготовке Красной Армии, которые были вскрыты после финской кампании 1939–1940 гг..[37]

Следующий этап советской историографии избранной темы – 1965–1985 гг. Безудержная критика «культа личности Сталина» сменилась на этом этапе массированной идеологической кампанией, направленной против «очернительства» и «дегероизации» военной истории, в том числе – событий кануна 22 июня 1941 г. Однако инерция хрущевских «разоблачительных» установок еще давала о себе знать в историографии. Так, Ю.П. Петров верно указывал на важность сталинских выступлений второй половины 1930‑х – начала 1940‑х гг. как основополагающих в политико‑воспитательной работе с личным составом РККА. Однако, во многом исходя из сложившейся в условиях развенчания «культа личности Сталина» политической конъюнктуры, историк негативно оценивал данное обстоятельство. Петров категорически утверждал, что в 1940–1941 гг., накануне войны с Германией, советским вождем давались неверные оценки военно‑политической обстановки. Поскольку сталинские указания немедленно «переносились в печать и в политико‑воспитательную работу в войсках», констатировал он, в советской пропаганде накануне германской агрессии «преобладал мирный тон, не разъяснялось коварство политики империалистических государств…». В войсках «почти ничего не говорилось о наиболее вероятном противнике – вооруженных силах фашистской Германии, которые в это время энергично готовились к нападению на СССР…». По мнению Ю.П. Петрова, названные недостатки в пропагандистской деятельности стремились по собственной инициативе подвергнуть критике секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов и руководство Главного управления политической пропаганды Красной Армии (ГУППКА). Петров даже представлял дело таким образом, что исключительно ГУППКА являлось застрельщиком и инициатором пропагандистских кампаний в войсках накануне нападения Германии на СССР. В его монографии утверждалось следующее: А.А. Жданов «и другие работники ЦК» были вынуждены согласиться с основными положениями, выдвинутыми по инициативе ГУППКА в начале 1941 г., но «эти справедливые оценки недостатков пропаганды и всей воспитательной работы» якобы отверг… Сталин.[38]

Г.Д. Комков писал, что, с одной стороны, в предвоенные годы руководство большевистской партии являлось определяющим фактором в воспитании «всех трудящихся сознательными, активными участниками исторического процесса», для нее якобы была характерна «правдивость в освещении грозящих стране опасностей». С другой стороны, Комков указал на некие «извращения марксистских взглядов по вопросу о характере войн» в идейно‑политической работе, а именно: проповедь «пацифизма», распространение «неправильных взглядов», заключавшихся в недооценке потенциала враждебных СССР государств, преувеличении слабости тыла его вероятного противника. Все это, по мнению Комкова, отнюдь не могло содействовать «подготовке к трудностям войны», мешало «бдительно следить за происками внешних врагов».

Ответственность за появление подобного рода негативных тенденций возлагалась историком целиком и полностью на лекторов, писателей, драматургов, кинематографистов. Коммунистическая партия, априори непогрешимая, как следует из его аргументации, «решительно выступала против путаницы» в вопросах пропаганды, и, в частности, «восстановила (sic. – В.Н.) ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых». Однако, в конечном счете, из‑за преобладания «неправильных взглядов», навеянных пропагандистским аппаратом, в общественном сознании стали господствующими «неоправданные настроения». В результате, как следует из работы Г.Д. Комкова, для многих советских людей «вероломное нападение гитлеровской Германии на СССР» оказалось полной неожиданностью.[39]

Вышеизложенные утверждения, во‑первых, представляются некорректными, что объясняется главным образом слабой изученностью проблемы в тот период. Во‑вторых, в них сквозит исключительно негативное отношение к Сталину и в то же время не учитывается та политическая обстановка, которая оказывала серьезное влияние на советскую историческую науку на исходе хрущевской «оттепели».

Между тем во второй половине 1960‑х гг. через соответствующие структуры ЦК КПСС до ученых и преподавателей вузов гуманитарного профиля были доведены новые задачи, исходя из которых следовало полностью отказаться от акцентирования внимания на негативных фактах, раскрывавших с той или иной степенью полноты причины, приведшие СССР и Красную Армию к поражениям лета 1941 г. Теперь было необходимо «перестроиться» и сосредоточиться главным образом на доказательстве того, что Советский Союз «имел громадное превосходство над любой капиталистической страной» и лишь неблагоприятные объективные обстоятельства привели к неудачному для него началу войны против Германии.[40]

Новые идеологические установки оказали существенное влияние на процесс пополнения источниковой базы исследований по названной тематике. С одной стороны, продолжали выходить в свет тщательно отредактированные, прошедшие строгую цензуру мемуары участников событий[41] и документальные сборники о партийно‑политической работе в Красной Армии в предвоенные годы.[42] С другой стороны, в обобщающих печатных трудах активнее стали использоваться архивные материалы, содержавшие новые фактические данные о системе партийно‑пропагандистских органов, о постановке идеологической работы в войсках накануне войны против Германии.[43] Однако эти факты подбирались таким образом, чтобы не давать повода для критических оценок и выводов.

Исследовательские темы по проблеме идеологической подготовки СССР к войне отличались узостью и односторонностью. Формулировалась главным образом задача изучения опыта «практической деятельности Коммунистической партии по созданию и развитию системы коммунистического воспитания советских воинов», работы «командиров, политорганов, партийных и комсомольских организаций по воспитанию у личного состава Красной Армии качеств, необходимых защитникам и строителям социализма».[44] В конечном счете, весь пафос подобного рода публикаций, как и в хрущевские времена, сводился к доказательству тезиса о том, что к 22 июня 1941 г. перестройка партийно‑политической работы достигла поставленной цели – всесторонней морально‑политической подготовки личного состава РККА «к отражению возможной империалистической агрессии».[45]

В то же время было усилено цензурное вмешательство при отборе к публикации мемуарной литературы, в том числе – касающейся описания событий предвоенных лет. 4 июля 1977 г. Секретариат ЦК утвердил постановление «О мерах по усилению контроля над подготовкой и изданием мемуарной литературы», согласно которому такого рода литература могла выходить в свет лишь после согласования в соответствующих отделах ЦК КПСС, в ИМЛ при ЦК КПСС, в Главном политическом управлении Советской Армии и Военно‑Морского Флота.[46] ГлавПУРом была даже предпринята попытка организовать выкуп книг ранее изданных мемуаров, не согласовывавшихся со сформированной во второй половине 1960‑х – начале 1970‑х гг. концепцией Великой Отечественной войны.[47]

Последний этап советской историографии проблемы (вторая половина 1980‑х – начало 1990‑х гг.) хронологически совпал с горбачевской «перестройкой». Историография, призванная в Советском государстве выполнять охранительную идеологическую и политическую функцию Советского государства, к этому времени все чаще стала сталкиваться с тем, что в «перестроечное» время называли «белыми пятнами». Историки уходили в мелкотемье, прибегали к эзоповскому языку, стремились освободиться от «корсета марксизма‑ленинизма» в его брежневском исполнении, порой теряя свою профессиональную любознательность.

В создавшихся к концу 1980‑х гг. политических условиях, когда требовалось обоснование для «обновленной легитимации перестройки», особым нападкам подверглись события советской истории, главным образом ее сталинского периода. Поиском «белых пятен» в ней наиболее активно занимались публицисты, писатели и журналисты.[48] Одновременно предпринимались попытки интерпретации ставших известными благодаря архивным изысканиям пропагандистских материалов, авторство которых связывалось с именами начальника Политического управления Красной Армии (ПУРРКА) Л.З. Мехлиса, члена Политбюро ЦК ВКП(б) М.И. Калинина, секретаря ЦК А.С. Щербакова[49] и др. Но, к сожалению, подобного рода важнейшим документам не было тогда уделено должного внимания. Зато вполне в духе времени звучали обвинения в адрес Калинина и Щербакова, которые, судя по некоторым публикациям, накануне войны с Германией «выдавали желаемое за действительное», делали «ошибочные заявления».[50]

Действуя в соответствии с политической конъюнктурой, некоторые историки порой проявляли крайний субъективизм. Так, если до этого в советской историографии преобладала тенденция к апологетическому изображению пропагандистской деятельности партии и государства, осуществлявшейся накануне войны против Германии, то на рубеже 1980‑1990‑х гг., наоборот, при освещении данного вопроса было дано немало негативных оценок. И порой авторы, ставшие известными именно благодаря своим работам, в которых превозносилась советская политическая пропаганда, на исходе «перестроечного периода» уже выступали в роли ее же критиков. На смену восторженным высказываниям в публикациях подобного рода стали появляться утверждения, что основная цель этой пропаганды якобы состояла… «в оправдании автократического режима власти и проповеди идей деформированного социализма (sic! – В.Н.)».[51]

Но по установившейся традиции продолжали выходить и работы, в которых деятельность партии предвоенного периода в идеологической сфере рассматривалась исключительно с позитивных позиций.[52] Вновь, как и на этапе борьбы с последствиями «культа личности», отличительной особенностью оказались антисталинские мотивы в публицистике и в научных исследованиях. Наряду с этим все настойчивее стали звучать «разоблачительные» выпады в адрес прежде «непогрешимой» Коммунистической партии. Таким образом, идеологический тандем «Сталин – большевистская партия», попытки разрушения которого были предприняты при Хрущеве, а консервации – в брежневские времена, был окончательно размыт под воздействием «перестроечной» историографии горбачевских времен.

 

1.2. В зеркале дискуссий рубежа XX–XXI вв

 

1990‑е гг. стали рубежными для отечественной историографии. Уход с политической арены КПСС привел к преодолению идеологического контроля правящей партии над гуманитарными науками, в том числе – над исторической наукой. С распадом СССР активизировался процесс формирования постсоветской российской историографии. Она отличалась прежде всего наличием плюрализма в методологии, в подходах к изложению событий предвоенных лет. Формировались нетрадиционные взгляды, складывались новые системы аргументации, что отражалось в «пестрой смеси из старых и новых подходов, оценок, фактов», проникавших в научные публикации. Эти процессы развивались на фоне крайней поляризации взглядов, политической обостренности дискуссий по различным сюжетам, связанным с историей сталинского режима второй половины 1930‑х – начала 1940‑х гг., в том числе – по вопросам идеологической подготовки СССР к войне и роли в ней большевистской пропаганды.

В рамках российской постсоветской историографии можно условно выделить два этапа в изучении данной проблемы: первая половина 1990‑х гг.; вторая половина 1990‑х гг. – начало XXI в.

И в постсоветский период, по уже установившейся традиции, предпринимались попытки обратиться вновь к теме политического воспитания личного состава РККА предвоенных лет, причем особое внимание сосредоточивалось на негативных последствиях репрессий.[53] Начали вводиться в научный оборот и подверглись критическому переосмыслению тексты официальных заявлений представителей большевистского руководства (Сталина, В.М. Молотова, М.И. Калинина, А.А. Жданова), а также предназначавшихся для личного состава РККА пропагандистских материалов, которые датировались 1939–1941 гг. Среди них особую значимость имели доклады, проекты директивных документов ЦК ВКП(б), Главного управления политической пропаганды Красной Армии, которые нацеливали личный состав РККА на активные, наступательные действия и даже содержали идею взятия Советским Союзом на себя инициативы подобных действий.[54]

Но ситуация осложнилась после публикации в России работ В. Суворова. В. Суворов (В.Б. Резун), бывший советский разведчик, перебежавший в Великобританию, стал известен российскому читателю прежде всего благодаря своим книгам по военной тематике. Основные тезисы, изложенные в них, которые сам В. Суворов назвал «дикими заявками»,[55] сводились к следующему. Сталин не только причастен к развязыванию Второй мировой войны, но и сам готовился первым напасть на Германию. В.Б. Резун даже называл дату предполагаемого нападения – 6 июля 1941 г. И якобы лишь по трагическому для Советского Союза стечению обстоятельств Гитлер упредил это нападение. В. Суворов утверждал, что в мае 1941 г. начался «резкий поворот во всей советской пропаганде», связанный, по его мнению, с агрессивными намерениями Сталина.[56] В свою очередь, российский военный историк В.Д. Данилов констатировал: «Историографии пока еще не известны документы, свидетельствующие о том, что в интересах подготовки нападения на Германию развернула свою работу мощная пропагандистская машина большевистской партии».[57]

В данной связи следует подчеркнуть, что документов, в том числе и пропагандистских, которые бы бесспорно доказывали намерение СССР напасть первым, пока не обнаружено ни в российских, ни в зарубежных архивах. Вместе с тем с середины 1990‑х гг. различные вопросы, связанные с анализом специфики советской пропаганды предвоенного периода, стали занимать внимание все большего круга историков. Этот интерес возрастал прямо пропорционально количеству вводившихся в научный оборот материалов о деятельности советских идеологических структур второй половины 1930‑х – начала 1940‑х гг..[58] Выявленные источники наряду с уже известными ранее документами стали основным объектом анализа в ходе так называемой «незапланированной дискуссии» о событиях кануна германо‑советской войны. Эта дискуссия оказалась поворотным пунктом в изучении роли советской пропаганды в идеологической подготовке к войне.[59] Полемика развернулась по инициативе Ассоциации исследователей российского общества (АИРО‑XX), а также редколлегии журнала «Отечественная история», печатного органа Института российской истории РАН.

Силами АИРО‑XX был издан сборник статей, объединенных рубрикой «Незапланированная дискуссия», где должное внимание было уделено и вопросу о пропагандистской подготовке СССР к войне.[60] Этот сборник привлек внимание многочисленных российских[61] и зарубежных ученых. Рецензенты отмечали, что составитель объективно подошел к своей задаче, постаравшись отразить различные взгляды на проблему подготовки к войне.[62] И.В. Павлова приводила данное издание в качестве «примера столкновения прямо противоположных точек зрения».[63] Составитель сборника, как подчеркивал германский историк Ш. Фосс, воздержался от заключения, которое могло показаться пристрастным. И тем самым осмелился сделать то, что не могло прийти в голову нескольким поколениям советских историков. Составитель, развивал свою мысль Фосс, оставляет читателя один на один с противоречащими друг другу аргументами и различными взглядами исследователей, отказывая ему в характерной для советских времен помощи при определении позиции, основанной на исторических фактах. В сложившейся ситуации любознательный читатель поставлен перед необходимостью проделать самостоятельно анализ (на примере военных приготовлений Сталина весной‑летом 1941 г.) и переосмыслить имеющиеся оценки сталинской эпохи, не доверяя встречающимся в литературе опрометчивым и скоропалительным ответам на сложные вопросы.

По содержанию упомянутого сборника были высказаны также критические замечания и конструктивные рекомендации. В рецензии А.В. Голубева особое внимание обращалось на те из включенных в него статей, в которых рассматривалась тема идеологической подготовки к войне. Голубев, с одной стороны, сделал следующий вывод: под влиянием изменившейся международной обстановки советское руководство весной – летом 1941 г. вернулось к идее «расширения фронта социализма» вооруженным путем, которая ранее, казалось бы, была отложена «в долгий ящик». С другой стороны, рецензент указал на необходимость изучения специфической темы: как именно предполагалось (и предполагалось ли вообще) реализовать эту идею не только в пропагандистском, но, в первую очередь, в военно‑политическом и стратегическом отношениях.[64]

Обстоятельный анализ сборника статей, подготовленного АИРО‑XX, проделан германским историком В. Штраусом. Недостаток этого, по словам Штрауса, заслуживающего внимания, новаторского труда заключается в том, что в нем не содержится ни одной статьи, посвященной внутриполитическому положению Советского Союза накануне войны против Германии. В нем отсутствовал анализ советского общества, «коллективной психограммы» сталинской системы, исследование тех «кровопусканий», которым большевизм подвергал после 1917 г. русский народ и представителей других национальностей, населявших СССР. Авторы опубликованных статей, подытоживал В. Штраус свою рецензию на упомянутый сборник, не сказали ни слова о политико‑психологическом состоянии населения СССР и даже не обозначили подхода к оценке этой проблемы, не говоря уже об анализе внутриполитической ситуации.

Трудно не согласиться в целом с замечаниями, высказанными уважаемым коллегой. Однако для того, чтобы получить адекватные ответы на сложные вопросы, сформулированные германским ученым, потребовалось бы провести специальное комплексное научное исследование, основанное на обширном архивном материале, с привлечением не только российских, но и зарубежных авторов.[65] Между тем задача, которую ставил перед собой составитель сборника, подготовленного АИРО‑XX, была более скромной – опираясь главным образом на уже опубликованные статьи, принадлежащие перу историков и публицистов, по возможности отразить разнообразие взглядов на проблему подготовки Советского Союза к вооруженному противоборству с нацистской Германией на начальном этапе Второй мировой войны.

Развернувшаяся дискуссия была отражена и на страницах журнала «Отечественная история». В нем были опубликованы две статьи, объединенные общей темой: «СССР накануне войны с Германией: политика сквозь призму пропаганды».[66] Они базировались на новых архивных материалах, выявленных их авторами. В редакционном предисловии подчеркивалось: «В исследованиях, посвященных политике советского руководства в канун нападения на СССР Германии, вопрос об идеологической и психологической мотивации конкретных планов и действий по существу не рассматривался. Однако без уяснения особенностей политического мышления партийно‑государственной верхушки нельзя разрешить вопрос и о реальных военно‑политических планах советского руководства»1. Впоследствии вышеупомянутые статьи, помещенные в журнале «Отечественная история», полностью или частично перепечатывались как в России2, так и за рубежом3. В них был изложен альтернативный взгляд на роль советской пропаганды в идеологической подготовке Советского Союза к вооруженному столкновению с «капиталистическим окружением». Позднее журнал «Отечественная история» отмечал, что развернувшийся на его страницах спор о репрезентативности советских идеологических и пропагандистских документов кануна Великой Отечественной войны с точки зрения степени объективности отражения в них действительных военно‑стратегических намерений Советского Союза, является лишь составной частью более широкой дискуссии о роли идеологической составляющей в менталитете и политике сталинского режима4.

На рубеже XX–XXI вв. полемика, развернувшаяся по данной проблеме, нашла отражение в ряде статей, монографий, диссертационных исследований5. Помимо стремления показать механизм действия пропагандистской машины Советского государства и большевистской партии, предпринимались плодотворные попытки разработки таких сюжетов, как формирование с ее помощью внешнеполитических стереотипов, в том числе – образа врага1. Было обращено внимание на отражение в официальной пропаганде второй половины 1930‑х – начале 1940‑х гг. военной доктрины Красной Армии2. Публиковались биографические очерки о деятельности наиболее известных функционеров, представлявших руководящий состав политико‑идеологических органов сталинской поры3. Делались попытки объяснения мотивации быстрой смены кадрового состава и перманентных преобразований в их структуре в предвоенные годы.[67] Проведен анализ специфики восприятия картины будущей войны представителями советского общества.[68]

Плодотворным явилось критическое переосмысление содержания советской пропаганды в контексте общей проблемы идеологической подготовки к войне.[69] В монографии С.Г. Осьмачко изучен опыт политико‑воспитательной работы с личным составом Красной Армии, проводившейся в ходе локальных войн и вооруженных конфликтов, в частности – у озера Хасан (1938 г.), на реке Халхин‑Гол (1939 г.), в период «освободительного похода» в западную Украину и в Западную Белоруссию (1939 г.), а также во время вооруженного столкновения с Финляндией (1939–1940 гг.). Осьмачко прежде всего отметил в организации этой работы положительные тенденции: ее многоаспектность, использование значительных человеческих и материальных ресурсов, возможность разрешения ряда практических задач, стоявших перед личным составом действующей армии. Он констатировал наличие в ней мощной системы идеологического, воспитательного воздействия, которая отличалась достаточной стройностью, широтой охвата и многообразием применяемых форм. Содержательную сторону ее функционирования составляла военная идеология – составная часть общей для всей страны марксистско‑ленинской идеологии.

В то же время С.Г. Осьмачко не обошел вниманием и малоисследованные аспекты проблемы, которые по объективным причинам не находили освещения в советской историографии. Он сделал вывод о том, что военно‑идеологическое содержание воспитательного процесса в Красной Армии отличалось лозунговостью, декларативностью, цитатничеством. Основной упор делался на воспитание преданности советскому политическому режиму и его вождю Сталину. Все меры идеологического воздействия были направлены на формирование у воинов убежденности в правильности марксистско‑ленинской теории.

Некоторые военно‑идеологические идеи, по мнению С.Г. Осьмачко, принципиально неверно отражали действительность 1930‑х гг., что, в свою очередь, вело к деформации морально‑политического состояния войск. Имели место переоценка собственного военного потенциала, полное пренебрежение к вероятному военному противнику, убеждение в слабости и ненадежности его тыла. Все это приводило к формированию идеологических стереотипов, условных, умозрительных конструкций, отличавшихся от реальности и воспринимавшихся догматически. По мере возрастания силы РККА подобного рода стереотипы обретали безусловный, непререкаемый, охранительный для власть предержащих характер. Военные действия (особенно против японцев на Дальнем Востоке и против финнов) показали, что у противника имеется сильная боеспособная армия и крепкий тыл. У красноармейцев и командиров, которые не имели адекватного представления о враге, возникали растерянность, сомнения, нерешительность, что негативным образом сказывалось на боеспособности Красной Армии.

В этих условиях советская военная идеология была направлена на приспособление прежних догм к новым условиям, приобретая, по словам С.Г. Осьмачко, преимущественно «оправдательный характер». В воспитательной работе превалировал интернационалистический подход, проявившийся с особой силой во время «освободительного похода» 1939 г. и на начальном этапе «Зимней войны», политработники, исходя из указаний ПУРККА, постепенно переходили к патриотическому, внедряя в сознание личного состава идею защиты от внешней опасности.[70]

Между тем появление альтернативного взгляда на советскую пропаганду предвоенного периода вызвало критику сторонников «традиционной» точки зрения по данному вопросу, которая являлась преобладающей в советский период. Негативная реакция не заставила себя ждать. Пишущий эти строки, а также М.И. Мельтюхов, затрагивавший проблему идеологической подготовки СССР к войне в ряде публикаций, подверглись критике за свои «нетрадиционные взгляды» как «слева»,[71] так и «справа».[72]

В ходе «незапланированной дискуссии», развернувшейся среди российских историков во второй половине 1990‑х гг., выявилась одна особенность. Ряд авторов вступил в острую полемику с В. Суворовым, стремясь показать полную несостоятельность его умозрительных построений.[73] В то же время имя создателя «Ледокола» стало использоваться как своеобразный жупел в полемике с «неугодными» оппонентами. Оно ассоциировалось с образом предателя и фальсификатора, который грубо исказил факты и исторические события для подтверждения своей крайне идеологизированной и сомнительной концепции. Поэтому объективный исследователь, пытавшийся по‑новому взглянуть на советские пропагандистские документы мая‑июня 1941 г., наступательные по своей направленности и антигерманские по своему содержанию, апологетами «традиционной» точки зрения причислялся к разряду сторонников «перебежчика», «псевдоисторика» В. Суворова, а его научная репутация подвергалась серьезному испытанию.

В данной связи необходимо подчеркнуть следующее. В свое время В.Б. Резун прямо признавал: «наглость и бессовестность» – это два качества, которые он «всегда за собой подмечал и никогда не отрицал», что они ему присущи.[74] В. Суворов считал важным делом свое «приобщение» к плеяде историков. «Историография – одна из разновидностей разведывательной деятельности», – глубокомысленно говорил он в своем интервью. В.Б. Резун, не мудрствуя лукаво, причислил себя к категории историков и назвался «разведчиком прошлого».[75]

Между тем «творческая лаборатория» новоявленного «разведчика прошлого» проста и незамысловата. В ответ на резонные упреки в антинаучности и вольном обращении с источниками он заявил оппонентам: «Я считаю, что заставить себя слушать – главное в современной литературе».[76]

Таким образом, вопрос о роли советской пропаганды в деле идеологической подготовки СССР к войне с той или иной степенью полноты разрабатывался в советской и постсоветской российской историографии. Научный интерес к этой проблематике стал проявляться уже в конце 1950‑х гг., но по‑настоящему она стала изучаться лишь со второй половины 1990‑х гг., когда благодаря введению в оборот новых и более глубокому анализу уже известных источников, а также в атмосфере плюрализма взглядов начался процесс пересмотра ранее устоявшихся взглядов на нее.

 

1.3. Задачи исследования

 

Для ведения пропаганды создаются специальные структуры, включающие разного рода учреждения и организации, где сосредоточены кадры пропагандистов. В советской историографии общая характеристика структуры пропагандистских органов СССР предвоенного периода так и не была представлена. Эта лакуна образовалась по причине недоступности для большинства исследователей документов о специфике функционирования партийных и государственных политико‑пропагандистских органов высшего, среднего и низового звена.

Лишь во второй половине 1990‑х гг., с получением широкого доступа к архивным материалам, хранящимся в Российском государственном архиве социально‑политической истории (РГАСПИ), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Российском государственном военном архиве (РГВА), Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) и в других архивохранилищах, представилась возможность составить более объективное представление о размахе деятельности советской пропагандистской машины предвоенного периода. Это нашло отражение в отечественной постсоветской историографии.[77]

Функционирование в указанных хронологических рамках этого громоздкого, но действенного идеологического механизма рассматривалось в исследовательской литературе не только с точки зрения совершенства составлявших его структур, но прежде всего с учетом личностных качеств возглавлявших их деятелей и задействованных рядовых исполнителей. В частности, можно встретить утверждения, что СССР 22 июня 1941 г. вступил в вооруженное противоборство с Германией «с вопиющей неподготовленностью» не только в военно‑мобилизационной, оперативной областях, но и в «военно‑идеологическом» отношении.[78] Как представляется, подобного рода утверждения свидетельствовали о слабой изученности вопроса.

В этой связи в монографическом исследовании предпринята попытка расширить и конкретизировать представления об организационных основах советской пропаганды второй половины 1930‑х – начала 1940‑х гг., показать реальную значимость задействованных в ней руководящих кадров и рядовых исполнителей, которые контролировали, направляли и осуществляли пропагандистские акции по подготовке населения страны к войне.

В 1990‑е гг. в историографии продолжала разрабатываться тематика, привлекшая внимание в период горбачевской «перестройки». Некоторые из рассматривавшихся сюжетов напрямую сопрягались с вопросом о специфике функционирования большевистской пропаганды предвоенных лет. Среди них – вопрос о ее характере и специфике в период действия советско‑германского пакта о ненападении (24 августа 1939 – 21 июня 1941 г.). Можно согласиться с мнением о «слабой эффективности проникновения идеи дружбы с Германией в сознание советских людей» в названный период.[79] Однако некоторые историки, обоснованно доказывая наличие определенных политико‑идеологических издержек от договоренностей с Гитлером в 1939–1941 гг., пытались представить дело таким образом, что большевистская пропаганда якобы была полностью парализована в результате этих договоренностей и, в отличие от нацистской, сыграла незначительную роль в подготовке к войне.[80]

В монографии исследуется вопрос о вынужденном изменении ее содержания (временный отказ от антифашистской направленности, разоблачения захватнического характера внешней политики гитлеровского руководства), а также о незавидном положении, в котором оказались в связи с этим задействованные в пропагандистской работе советские функционеры. Сделана попытка показать, что в советской пропаганде периода существования пакта о ненападении и договора о дружбе и границе с Германией присутствовали две тенденции: с одной стороны, с августа 1939 г. ее антигерманская и антифашистская направленность приглушались вплоть до полного свертывания; с другой стороны, по мере нарастания напряженности в советско‑германских отношениях, связанной прежде всего с военными успехами Третьего рейха в Европе, особенно с осени 1940 г. в ней, хотя и в завуалированном виде, возрождаются антигерманские и антинацистские мотивы. Это создало предпосылки для нового пропагандистского поворота, начавшегося в мае 1941 г. В монографии обе названные тенденции показаны в неразрывной связи, что позволило сосредоточиться на освещении роли советской пропаганды в идеологическом противоборстве с нацистской пропагандой в условиях приближавшегося открытого вооруженного конфликта между Германией и СССР.

В книге представлены материалы о том, каковы были взгляды Сталина и тех функционеров из его ближайшего окружения (В.М. Молотов, А.А. Жданов, А.С. Щербаков, М.И. Калинин, Л.З. Мехлис), которые имели причастность к выработке основополагающих политико‑пропагандистских документов, предназначенных для идеологического обеспечения подготовки к предстоящему вооруженному противостоянию с «капиталистическим окружением».

В современной российской и зарубежной историографии большое место уделяется проблеме социальной мобилизации в СССР на начальном этапе Второй мировой войны. В данной связи уделяется внимание политико‑идеологическим кампаниям, осуществлявшимся в Советском Союзе, которые можно рассматривать как один из действенных способов ее осуществления. Это, в свою очередь, дает возможность оценить реальные возможности воздействия с помощью подобного рода кампаний господствующего режима на общественное мнение, составить представление об особенностях мобилизационных процессов.

В конкретных условиях конца 1930‑х – начала 1940‑х гг., когда в СССР уже существовала система тотальной пропаганды, политико‑идеологические кампании осуществлялись с применением всего имеющегося инструментария, начиная от устной агитации и кончая средствами массовой информации и печати. Разразившаяся 1 сентября 1939 г. Вторая мировая война обусловливала необходимость социальной мобилизации советского общества, в основу которой была положена психологическая подготовка к неизбежному вооруженному столкновению с «капиталистическим окружением». Выражаясь языком современной политологии, это был конфликтный тип мобилизации, где превалирующим являлся фактор угрозы извне. Соответственно, в предлагаемом исследовании рассматриваются политико‑идеологические кампании, направленные на формирование, главным образом у личного состава Красной Армии, стереотипов и связанные с подготовкой и проведением военных действий в периоды: 1) «освободительного похода» 1939 г. в Западную Украину и в Западную Белоруссию; 2) «Зимней войны» 1939–1940 гг. против Финляндии; 3) подготовки к вооруженному столкновению с Германией (май‑июнь 1941 г.), которая велась под лозунгом «наступательной войны».

Несомненный прогресс, достигнутый к настоящему времени в изучении обстоятельств и хода советско‑финляндской («Зимней») войны 1939–1940 гг.,[81] позволил по‑новому взглянуть на содержание советской пропаганды. Однако встречаются утверждения, что, будучи примитивной, нечеткой, построенной на нереальных предположениях и дезинформации, она не выполнила задач, стоявших перед ней в тот период.[82] Подобного рода оценки, хотя и отвечают в какой‑то степени реалиям «Зимней войны», однако являются излишне категоричными и не могут способствовать объективному изучению названной темы. В данной связи в монографии уделяется внимание эволюции советской пропаганды в преддверии, в течение и по завершении этой войны. Автор опирался не только на публикации своих предшественников, в которых в той или иной степени отражена названная тема,[83] но и на собственные разработки.[84]

Общепризнанна та специфическая особенность сталинского режима, что Сталин практически единолично (либо внутри «узкого круга» своих соратников) принимал важнейшие решения по основным проблемам внутренней и внешней политики. Лишь после этого принятые решения (устно или письменно) передавались по «инстанциям». В данной связи представляет первостепенный интерес содержание выступлений Сталина перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г., за семь недель до начала войны между Германией и СССР. Ранее автор монографии неоднократно обращался к анализу содержания этих выступлений, осознавая их большую пропагандистскую значимость.[85] На рубеже XX–XXI вв. появились работы отечественных и зарубежных исследователей, в которых также содержатся разнообразные интерпретации сказанного советским вождем на традиционном выпуске военных «академий» 1941 г. Здесь можно назвать российских авторов Ю.В. Басистова,[86] Л. А. Безыменского,[87] О.В. Вишлева,[88] М.А. Гареева,[89] Ю.В. Емельянова,[90] А.В. Шубина,[91] историков из Германии (Б. Бонвеча[92] и Й. Хоффмана[93]), Израиля (Г. Городецкого[94]).

В предлагаемой монографии основное внимание сосредоточено на доказательстве того, что выступления Сталина перед выпускниками военных академий явились своеобразным «посылом», главной отправной точкой развернувшейся в мае‑июне 1941 г. политико‑идеологической кампании, которая велась под лозунгом наступательной войны.

В таком же контексте трактуется и «Опровержение ТАСС» от 9 мая 1941 г. В книге показано, какая роль была предназначена этому опровержению, в написании текста которого принял участие лично Сталин, и какое место отводилось ему вождем в упомянутой пропагандистской кампании.

Еще одним «посылом сверху» в разворачивающейся политико‑идеологической кампании явилась публикация буквально накануне германо‑советской войны сталинского письма «О статье Энгельса „Внешняя политика русского царизма“, адресованного членам ЦК ВКП(б).[95] Ранее нами уже делался краткий обзор суждений авторов 1960‑х – первой половины 1990‑х гг. на сей счет.[96] Позднее появились новые работы, в которых затрагивается данный вопрос.[97] В предлагаемом исследовании сам факт публикации письма Сталина интерпретируется, наряду с его выступлениями перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. и «Опровержением ТАСС» от 9 мая 1941 г., в качестве «посыла» в разворачивавшейся политико‑идеологической кампании.

Как уже отмечалось, в ходе «незапланированной дискуссии» российских историков был поднят вопрос о размахе работы пропагандистского аппарата большевистской партии накануне германо‑советской войны 1941–1945 гг. Исследователям удалось выявить архивные материалы по данной теме, которые были частично опубликованы и проанализированы. Эти материалы готовились в Центральном Комитете ВКП(б), Управлении пропаганды и агитации (УПА) ЦК ВКП(б), Главном управлении политической пропаганды Красной Армии во второй половине мая – первой половине июня 1941 г. В названных документах было воплощено сталинское указание о переходе «к военной политике наступательных действий», прозвучавшее в выступлении перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. Из анализа их содержания следует, что накануне 22 июня 1941 г. в советской пропаганде наметился коренной поворот: она начала перестраиваться под лозунгом «наступательной войны».[98]

Данная точка зрения разделяется рядом российских[99] и зарубежных исследователей.[100] Вместе с тем наблюдается тенденция снизить значимость политико‑идеологической кампании большевистской пропаганды, начавшейся после 5 мая 1941 г., но так и не завершенной по объективной причине – в связи с нападением Германии на СССР.[101]

Учитывая всю важность темы пропагандистской подготовки СССР к наступательной войне и неоднозначную ее трактовку в отечественной и зарубежной историографии, автор предлагаемой монографии счел необходимым вновь обратиться к ней. Он ставил перед собой задачу дать представление о директивных и инструктивных материалах, готовившихся в мае‑июне 1941 г. в ГУППКА, с основной целью – показать, что уже на стадии подготовки проекты этих пропагандистских документов рассматривались как руководство к действию, поскольку в них практически полностью были отражены и дополнены сталинские идеи, высказанные в выступлениях 5 мая 1941 г.

Для решения поставленных в данном исследовании задач использовались разнообразные архивные материалы и опубликованные документы, дневники и мемуарная литература.

При написании монографии удалось привлечь некоторые ранее малодоступные источники. Основной комплекс архивных материалов, использованных автором, – документы РГАСПИ. В первую очередь привлекли внимание дела, относящиеся к деятельности Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б). К этим материалам тесно примыкают документы личных фондов Сталина,[102] В.М. Молотова,[103] а также А.А. Жданова[104] и А.С. Щербакова,[105] курировавших работу Управления пропаганды и агитации.

Для понимания действия пропагандистского механизма советского режима многое дают документы, отложившиеся в фонде УПА ЦК ВКП(б) РГАСПИ. В совокупности с материалами из личных фондов Сталина и его соратников, а также Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК они способствуют созданию наглядного представления о механизме разработки основных директивных и инструктивных материалов, развертывания политических кампаний, связанных с процессом идеологической подготовки СССР к войне во второй половине 1930‑х – начале 1940‑х гг.

На рубеже XX–XXI вв. в научный оборот были введены источники о переосмыслении сталинским руководством опыта военных действий Красной Армии 1938–1940 гг., в особенности – итогов «Зимней войны» против Финляндии. Среди них – тексты: выступления Сталина на совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава (17 апреля 1940 г.),[106] его указаний на заседании комиссии Главного военного совета (21 апреля 1940 г.).[107]

Американским историком Д. Бранденбергером был опубликован доклад Л.З. Мехлиса о военной идеологии.[108] При этом Брандербергер, к сожалению, допустил некоторые неточности. Во‑первых, он неправильно назвал должность Л.З. Мехлиса (начальник Главного политического управления РККА), во‑вторых, историк неверно указал дату, когда был сделан этот доклад (13 мая 1940 г.).[109] В‑третьих, Д. Бранденбергер необоснованно утверждал, что доклад о военной идеологии был сделан на совещании, созванном наркомом обороны.[110] Что касается должности Мехлиса, то до сентября 1940 г. он являлся начальником Политического управления (а не Главного политического управления) РККА. Другие неточности, допущенные американским исследователем, легко поправимы, если обратиться к публикации материалов комиссий Главного военного совета (ГВС) РККА по итогам «Зимней войны» (апрель‑май 1940 г.), которая осуществлена силами научных сотрудников РГВА.[111] Из нее, в частности, следует, что Л.З. Мехлис сделал свой доклад о военной идеологии не 13 мая, как утверждал Д. Бранденбергер, а 10 мая 1940 г., и не на совещании, созванном наркомом обороны, а на пленарном заседании комиссии ГВС.[112] В упомянутом издании не только вновь опубликован текст доклада Мехлиса, но и впервые вводится в научный оборот стенограмма заседания этой комиссии 13–14 мая 1940 г. с обсуждением выступления начальника ПУРККА.[113]

О размахе политико‑идеологической кампании, которая была инициирована сталинскими выступлениями перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г., позволяют судить различного рода опубликованные и архивные материалы. Среди них – первый вариант проекта директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время». Он был представлен А.А. Жданову и А.С. Щербакову в конце мая 1941 г. Затем дважды обсуждался на Главном военном совете и, как считается, 20 июня 1941 г. был передан Сталину, но тот не успел одобрить его до начала войны с Германией.

К нему примыкает составленный в ГУППКА и уже привлекавший внимание исследователей доклад «Современное международное положение и внешняя политика СССР»,[114] основные положения которого перекликаются с изложенными в них мыслями.

Большую значимость представляют ранее не публиковавшиеся и лишь в конце XX в. введенные в научный оборот тексты выступлений Ленина[115] и Сталина.[116] В монографии также использованы сборники документов о партийно‑политической работе в РККА.[117] На рубеже XX–XXI вв. вышли в свет документальные издания, в которых нашла отражение фундаментальная проблема «Власть и художественная интеллигенция», в частности, такие ее аспекты, как осуществление большевистской партией и советским государством повседневного руководства литературой и искусством, подчинения их текущим политико‑пропагандистским задачам.[118]

Выше уже отмечалась актуальность анализа состояния советского общества предвоенных лет, составление его «коллективной психограммы». Как представляется, решение данной задачи невозможно без привлечения ранее совершенно секретных документов НКВД, в частности – аналитических материалов о настроениях различных социальных групп. В монографии использованы документальные публикации и исследования, в которых представлены материалы такого рода, которые дают некоторое представление не только об отношении к внешнеполитическим акциям советского руководства сугубо гражданского населения,[119] но и личного состава Красной Армии.[120]

Периодическая печать предвоенного периода представлена рядом центральных газет («Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда») и журналов («Большевик», «Историк‑марксист», «Политучеба красноармейца», «Пропагандист и агитатор РККА» и др.).

Привлечена мемуарная литература, прежде всего – воспоминания писателей К.М. Симонова,[121] И.Г. Эренбурга,[122] журналистов и дипломатов Е.А. Гнедина,[123] Н.Г. Пальгунова,[124] Д.Ф. Краминова,[125] З.С. Шейниса.[126]

Большой интерес представляли дневниковые записи представителей советской интеллигенции. Для них этот жанр служил подчас своего рода творческой лабораторией, где накапливались впечатления и оттачивалось писательское перо.[127] В монографии использованы дневники и записные книжки писателей М.М. Пришвина,[128] В.В. Вишневского,[129] академика В.И. Вернадского.[130]

Для политиков коммунистического толка дневники, как правило, – явление необычное.[131] В этой связи огромную ценность представляют уникальные дневниковые записи одного из ближайших соратников Сталина – Генерального секретаря Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала Г.М. Димитрова,[132] которые уже неоднократно анализировались в исследовательской литературе.[133] Раскрытию темы способствуют и свидетельства представителей молодого предвоенного поколения советских людей.[134]

 

 

Глава вторая

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРОПАГАНДЫ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ 1930‑Х ГГ

 

2.1. Основные структуры

 

Система тотальной пропаганды в СССР в предвоенный период характеризовалась крайней степенью централизации. Советским руководством предпринимались радикальные меры по унификации политико‑пропагандистской машины, превращению ее в надежный инструмент для проведения курса на укрепление правящего режима. Репрессии внутри страны, процесс «всеобщей военизации» СССР, связанный с осложнением международной обстановки, приближением неизбежного вооруженного столкновения с «капиталистическим окружением», – все эти тенденции коренным образом влияли на процесс дальнейшего структурирования данной системы.

Еще в начале 1930‑х гг. Сталин всерьез взялся за решение задачи подготовки собственного «идеологического кадрового резерва». К этому времени уже существовал Институт красной профессуры (ИКП), созданный в 1921 г. Он готовил преподавателей общественных наук для высшей школы. Одновременно через ИКП велась подготовка кадров для партийных и государственных органов. Кроме этого, с 1918 г. функционировала Коммунистическая академия, являвшаяся своеобразным противовесом прежней Российской академии наук, преобразованной в 1925 г. в Академию наук СССР. В 1931 г. научно‑исследовательские структуры ИКП и Комакадемии были объединены и на их базе создано несколько самостоятельных ИКП, названных научно‑исследовательскими институтами: аграрный; мирового хозяйства и мировой политики; естествознания; советского строительства и права; философии, литературы, истории.[135] 13 мая 1935 г. по инициативе Сталина было принято решение существовавший ранее в качестве самостоятельного структурного подразделения ЦК ВКП(б) Агитпроп разделить на пять отделов: печати и издательств; партийной пропаганды и агитации; школ; науки; культурно‑просветительной работы.[136]

14 ноября 1938 г. Политбюро утвердило решение «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса истории ВКП(б)“. Эта книга, которая была написана при непосредственном участии Сталина, в течение десятилетий была в СССР обязательной для изучения. В упомянутом постановлении Политбюро помимо формулировки задачи изучения „Краткого курса истории ВКП(б)“ констатировалась необходимость изменения структуры партаппарата всех уровней. Ранее действовавшие изолированно друг от друга отделы пропаганды и агитации, печати и издательств были объединены в один отдел пропаганды и агитации (ОПиА). В результате значительно упростилась задача контроля над идеологической работой партийных органов. ОПиА контролировал всю печать в стране, следил за литературой и искусством. В его подчинении находился теоретический центр ЦК ВКП(б) – Институт Маркса‑Энгельса‑Ленина (ИМЭЛ), а также ИМЭЛ в союзных республиках.[137]

Выступая на XVIII съезде ВКП(б) (1939 г.), Сталин выдвинул предложение сосредоточить в одних руках дело партийной пропаганды и агитации, объединив уже существующие соответствующие структурные подразделения ЦК.[138] С этой целью по его инициативе 3 августа 1939 г. было создано Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (УПА).[139] Вместе с Управлением кадров Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) стало одним из двух базисов, на которых отныне предстояло покоиться партаппарату. На УПА были возложены следующие функции: руководство пропагандой и агитацией в стране при помощи подконтрольных ему средств массовой информации, издательств и т. д.; подготовка в теоретическом плане всей массы партийных и государственных служащих, т. е. осуществление «коммунистического воспитания».[140] Первоначально в составе Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) имелось пять отделов: партийной пропаганды, марксистско‑ленинской подготовки кадров, печати, агитации и культурно‑просветительских учреждений. В штате УПА насчитывалось 115 чел. В дальнейшем его структура усложнилась, а численность сотрудников значительно увеличилась.

Разрастание военно‑политической функции сталинской системы обусловило создание в 1939 г. по решению XVIII съезда ВКП(б) в райкомах, горкомах, окружкомах, обкомах, крайкомах и ЦК компартий союзных республик военных отделов. Они были призваны оказывать помощь соответствующим органам в деле проведения учета военнообязанных, призывов в армию и мобилизации в случае войны, организовывать противовоздушную оборону, руководить деятельностью Осоавиахима, военно‑физкультурной работой спортивных обществ, комсомольских организаций.[141]

Большевистское руководство высоко оценивало политико‑пропагандистский потенциал периодической печати. Сталин прямо говорил по этому поводу: «Нет в мире лучшей пропаганды, чем печать – журналы, газеты, брошюры. Печать – это такая вещь, которая дает возможность ту или иную истину сделать достоянием всех». Он характеризовал издательское дело как «крупное машинное производство».[142]

Постоянно укреплялась политическая цензура в стране. С этой целью были созданы соответствующие структуры. В частности, более трети ответственных работников Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) сосредоточивались в отделе печати. Этот отдел, во‑первых, осуществлял наблюдение за работой центральной и местной периодической печати, проводя в жизнь указания высших партийных органов; во‑вторых, следил за проверкой и подбором кадров для редакций газет и журналов; в‑третьих, рассматривал тематические планы основных издательств; в‑четвертых, отвечал за тиражную политику, наконец, в‑пятых, курировал работу Телеграфного Агентства Советского Союза (ТАСС) и Главлита.[143]

Главлит был учрежден декретом СНК СССР от 6 июня 1922 г. (полное наименование – Главное управление по делам литературы и издательств). Сотрудники Главлита занимались предварительным просмотром предназначенных к опубликованию или распространению как рукописных, так и печатных периодических и непериодических изданий, снимков, рисунков, карт и т. д., а кроме того, реализацией распоряжений и инструкций по делам печати, издательств, типографий, библиотек и книжных магазинов. 5 октября 1930 г. было принято постановление СНК СССР «О реорганизации Главного управления по делам литературы и издательств (Главлита)», согласно которому значительно расширялся список запрещенных для опубликования в открытой печати и озвучивания по радио сведений, главным образом, негативно характеризовавших положение внутри СССР.

В 1930‑е гг. Оргбюро, Политбюро ЦК ВКП(б), лично Сталину не раз приходилось решать различные вопросы, связанные с деятельностью Главлита. Так, в связи с ростом тенденции к «всеобщей военизации страны» все больше внимания обращалось на необходимость сохранения военных тайн. В 1933 г. представители руководства наркомата по военным и морским делам СССР (нарком К.Е. Ворошилов и его заместитель М.Н. Тухачевский) обратились в ЦК ВКП(б) со специальной запиской по данному вопросу. В документе, в частности, отмечалось следующее: в союзных республиках, а также в национальных республиках, краях и областях РСФСР «абсолютно неудовлетворительно» поставлено дело охраны государственных и военных тайн. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об усилении охраны государственных тайн». Согласно этому постановлению на начальника Главлита (Б.М. Волина) была возложена обязанность «уполномоченного СНК СССР по охране государственных тайн». В этом же постановлении были намечены меры по усилению охраны военных тайн. Группа Главлита РСФСР по охране государственных тайн выделялась в самостоятельный отдел при Уполномоченном СНК. В союзных республиках при начальниках Главлитов создавались соответствующие структурные подразделения, также подчиненные Уполномоченному СНК СССР. Сотрудники этих отделов, которые были призваны заниматься охраной государственных и военных тайн, считались состоящими на действительной военной службе.[144]

31 января 1936 г. на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) рассматривался вопрос о состоянии дел в органах Главлита и в результате был принят проект соответствующего постановления ЦК. Предлагалось выделить Главлит и его органы на местах из системы Наркомпроса, для чего планировалось создать Главное управление по делам цензуры при Совнаркоме СССР, а также подчиненные ему соответствующие управления при СНК союзных и автономных республик. Новое структурное подразделение должно было, среди прочего, решать задачи недопущения «разглашения государственных (военных, экономических, внешнеполитических и др.) тайн в печати, по радио и на выставках». В постановлении ЦК ВКП(б) «О работе Главлита» также обусловливалось рассмотрение перечня сведений, составляющих военную тайну, и, кроме того, намечалось укрепить состав работников военной цензуры «знающими военное дело и политически проверенными товарищами».[145]

21 октября 1937 г. Оргбюро приняло постановление, согласно которому в номенклатуру работников, утверждаемых ЦК ВКП(б), были включены цензоры центральных газет. Соответственно, цензоры республиканских, краевых и областных газет утверждались ЦК компартий союзных республик, крайкомами и обкомами, а цензоры районных газет – райкомами партии. Эта мера была предпринята по инициативе руководства отдела печати и издательств ЦК ВКП(б) в целях «ликвидации бесконтрольности в работе Главлита», а также для «укрепления цензорского состава» этого отдела.[146]

По состоянию на 24 января 1938 г. было утверждено около 1600 цензоров районных газет решениями бюро райкомов и около 230 цензоров городских, областных и республиканских газет – решениями бюро обкомов, крайкомов, компартий союзных республик.[147] В 1938 г. учрежден специальный институт политредакторов, которые проверяли работу цензоров, строго следя за соблюдением специального «Перечня сведений, составляющих государственную тайну».[148]

К концу 1930‑х гг. контроль Главлита распространялся на 70 000 библиотек, им было охвачено около 1800 журналов. Цензоры предварительно проверили содержание почти 40 000 названий книг общим тиражом порядка 700 млн. экземпляров.[149] Штат Главлита в 1938 г. составлял 5800 чел..[150]

9 февраля 1923 г. по постановлению Совнаркома РСФСР в составе Главлита был образован Комитет по контролю над зрелищами и репертуаром. Помимо драматического репертуара, в ведение этого Комитета входил контроль над любыми публичными зрелищами и выступлениями, будь то лекции, доклады, исполнение эстрадных и музыкальных произведений.[151]

Позднее, в 1929 г., возникло Главное управление по делам искусств, что, в свою очередь, потребовало разграничения сферы деятельности этого структурного подразделения и Реперткома. Наркомпрос принял 26 февраля 1929 г. специальное распоряжение по данному вопросу.[152] Репертком должен был осуществлять «политический контроль за репертуаром зрелищных предприятий», не вмешиваясь, однако, «в ту или иную трактовку или стиль публичного исполнения (постановки) произведения». Но на практике то и дело происходило «вторжение» его в данную сферу.[153]

26 февраля 1934 г. СНК РСФСР постановил, во‑первых, переименовать Комитет по контролю за репертуаром в Главное управление по контролю за зрелищами и репертуаром (ГУРК), а во‑вторых, передать его в состав Наркомпроса РСФСР. В этом постановлении излагались Общие положения, регламентировавшие деятельность, предметы ведения, определялись местные органы ГУРК.[154] В его ведении оказался политико‑идеологический контроль над репертуаром кино, театра, а также – за исполнением музыкальных произведений.

Таким образом, Репертком был отделен от Главлита и превратился в структурное подразделение, действовавшее под непосредственным руководством Наркомпроса.

Важнейшим внешнеполитическим ведомством СССР являлся Народный комиссариат иностранных дел (НКИД). В его составе функционировал, в частности, Отдел печати, который отвечал в числе прочего и за работу с иностранными корреспондентами. В конце 1930‑х гг. Отдел печати НКИД стал заниматься также предварительным просмотром статей на международные темы, которые предназначались для публикации в центральной советской прессе (кроме газеты «Правда»).[155]

Телеграфное Агентство Советского Союза, возникшее в 1925 г., являлось центральным информационным органом СССР. В ноябре 1934 г. было принято постановление ЦК ВКП(б), согласно которому ТАСС наделялось исключительным правом распространения внутри страны иностранной и общественной информации.[156]

Радиовещание, наряду с издательской деятельностью, играло важную роль в распространении большевистской пропаганды. Существовала целая система центральных, республиканских и местных программ с общим объемом вещания 383 часа в сутки.[157] Центральное радиовещание, включая передачи на 14 языках за границу, ежедневно передавало в эфир свыше 30 печатных листов текста.[158] Помимо этого в рамках созданного в 1933 г. Всесоюзного комитета по радиофикации и радиовещанию при СНК СССР (ВРК) функционировал Иностранный отдел (отдел Инорадио). Вещанием на зарубежные страны постоянно занималось в тот период около 150 чел..[159]

Кино было весьма популярно в СССР и одновременно являлось, по словам Сталина, «величайшим средством массовой агитации».[160] Не раз в своих выступлениях он говорил о значении кино. По его мнению, каждая выпущенная в СССР кинокартина должна была иметь большой общественно‑политический резонанс.[161] С учетом этого Сталин и его ближайшие соратники осуществляли тщательный контроль над производством кинофильмов и даже устанавливали, какие именно темы должны освещать в своих произведениях советские кинематографисты.[162]

Средства массовой информации настраивались на восприятие значительными контингентами людей. В таких условиях не учитывались запросы небольших групп, а тем более – отдельной личности. Подобная задача и не ставилась. Кроме того, специфика средств массовой информации предопределяла отсутствие живой обратной связи, характерной для непосредственного общения людей между собой. Требовалось дополнительно проводить устную агитационно‑пропагандистскую работу, которую не могла заменить периодическая печать. Не случайно устной пропагандой в конце 1930‑х гг. постоянно занималось более 112 тыс. чел..[163]

Велика была тяга Сталина к общению с писателями. В свою очередь, именно писатели во многом способствовали его возвеличиванию. Большое значение правящий режим придавал руководству литературой и искусством. Интеллектуальная элита постоянно находилась в поле зрения большевистских функционеров. Ее духовный потенциал всесторонне использовался для пропаганды советского строя и коммунистической идеологии. Около 45 тысяч писателей, журналистов, редакторов, а также свыше 100 тысяч человек, принадлежавших к «прочему культурно‑политико‑просветительскому персоналу», десятки тысяч «работников искусства»[164] были призваны участвовать в этой нелегкой и по‑своему опасной деятельности.[165]

Высшее военное руководство уделяло особое внимание политической работе среди личного состава Вооруженных Сил. Нарком обороны СССР маршал К.Е. Ворошилов требовал максимально усилить его политическое воспитание. «Нужна упорная, хорошо продуманная работа над непрерывной политической, классовой, партийной шлифовкой кадров армии», – заявлял он.[166] Общее руководство партийно‑политической работой в воинских соединениях и частях находилось в ведении Политического управления Рабоче‑Крестьянской Красной Армии (ПУРККА), которое было создано в 1929 г. и функционировало на правах самостоятельного отдела ЦК ВКП(б). Согласно Положению от 22 ноября 1934 г. ПУРККА имело следующую структуру. В подчинении начальника Политуправления, действовавшего в тесном контакте с парткомиссией, находились 7 отделов: руководящих партийных органов; культуры и пропаганды ленинизма; кадров; политико‑пропагандистской работы в военно‑воздушных силах; политико‑пропагандистской работы в автобронетанковых частях; политико‑пропагандистской работы в морских силах; отдел снабжения политпросветимуществом.

8 января 1938 г. по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) была проведена новая реорганизация Политического управления РККА. В его составе стало функционировать 9 отделов вместо прежних 7. Отдел культуры и пропаганды ленинизма оказался разделенным на два: партийной пропаганды, агитации и печати и культурно‑просветительной работы. Упразднялся отдел политико‑пропагандистской работы в морских силах, но зато возникли два новых: по работе среди комсомольцев и мобилизационный.

В распоряжении ПУРККА имелась мощная издательская база. Центральным печатным органом являлась газета «Красная звезда». Помимо этого выходила газета «На страже», освещавшая деятельность массовых оборонных организаций (с 1939 г. периодичностью три раза в неделю). В центральной газете «Боевая подготовка» регулярно помещались материалы, ориентированные на личный состав отделения и взвода (выходила до 12 июля 1941 г.).

Постоянно возрастала сеть окружных изданий. В 1938 г. имелось 13 ежедневных газет такого рода, а в 1941 г. – уже 17. Кроме того, к 22 июня 1941 г. издавалось 11 военных журналов.[167] Крупнейшие из них («Пропагандист и агитатор РККА» и «Политучеба красноармейца») являлись печатными органами Политуправления РККА. Последний начал выходить по решению ЦК ВКП(б) с февраля 1939 г. и предназначался для групповодов (руководителей) политических занятий с личным составом.[168] В 1939 г. его тираж составлял 80 тыс. экз. Оргбюро ЦК ВКП(б) в 1939 г. постановило увеличить тираж журнала на 25 тыс. экз. Вдвое меньшим был в 1939 г. тираж журналов «Партийно‑политическая работа в РККА» и «Красноармеец» (по 50 тыс. экз. каждый).[169]

Армейская периодическая печать играла ведущую роль в политико‑пропагандистской работе. Помимо двух названных центральных журналов и газет («Красная звезда», «Боевая подготовка», тиражом по 500–600 тыс. каждая),[170] в апреле 1939 г. по решению ЦК ВКП(б) стали создаваться армейские газеты. В конце 1930‑х гг. издавалось, помимо 2 центральных, 16 окружных, 11 армейских, 3 корпусных, 589 газет соединений и учебных заведений.[171]

10 мая 1937 г. в Красной Армии был введен институт военных комиссаров, которые действовали во всех войсковых частях, начиная от полка и выше, в штабах, управлениях и учреждениях. В составе отдела руководящих партийных органов ПУРККА существовало специальное отделение по изучению политико‑морального состояния командиров и начальствующего состава, куда стекалась вся информация об этой категории руководителей.

Сталин и его идеологи обеспечивали абсолютный контроль над пропагандистской сферой. В подобной обстановке все новации, политико‑идеологические кампании, в которых решающая роль отводилась пропаганде, начинались лишь после принятия советским вождем соответствующих решений, которые «озвучивались» его ближайшими соратниками. Это создавало определенные условия для стабильного функционирования партийно‑пропагандистской машины.

 

2.2 «Человеческий фактор»: руководители и исполнители

 

Как уже отмечалось, для системы тотальной пропаганды, которая достигла своего расцвета в СССР во второй половине 1930‑х гг., была характерна крайняя централизация. Большевистское руководство предпринимало радикальные меры в этом направлении для превращения ее в надежный инструмент проведения курса на укрепление правящего режима.

Кадровая политика Сталина имела своим итогом переход власти от старой большевистской гвардии к партийной молодежи, выдвинувшейся при его содействии. Он намеревался не только устранить путем репрессий и запугивания потенциальную угрозу со стороны своих идеологических оппонентов и противников, но и стремился утвердиться в качестве единодержавного диктатора.

Сталин лично осуществлял полный контроль над партийной пропагандой. В 1934 г. и в 1935 г. при распределении обязанностей между секретарями ЦК ВКП(б) вождь оставлял за собой «наблюдение» за отделом культуры и пропаганды.[172]

В 1930‑е гг. в общественное сознание активно внедрялась большевистская идеология, изначально рассчитанная на восприятие широкими массами. Советское руководство стремилось использовать в своих целях постулаты марксизма‑ленинизма, приспособить их к решению текущих политических задач. Сталин негативно относился к проявлению партийными функционерами неоправданной «активности», если она не была предварительно одобрена руководством большевистской партии в лице Центрального Комитета и Политбюро. Ему приписывается следующее заявление: «Слыхано ли у нас, чтобы работник ЦК проявлял собственную линию, выступал по собственной инициативе?».[173]

Кроме того, во второй половине 1930‑х гг. уже сложилась практика, когда даже отдельные мысли вождя, звучавшие в застольных речах в узком кругу его приближенных, становились ключевыми при проведении политико‑идеологических кампаний.[174] Так, 7 ноября 1937 г., после парада и демонстрации на Красной площади по случаю 20‑летия Октябрьской революции, Сталин в своих тостах, с одной стороны, высказался за беспощадное уничтожение «врагов народа», «действиями и мыслями» покушающихся на «единство социалистического государства», с другой – за «средние кадры» – партийные, хозяйственные, военные, которые, по его мнению, являлись опорой советского строя, обеспечивая «успех дела». Присутствовавший в числе других сталинских соратников на обеде Г.М. Димитров немедленно заявил, что это указание «будет учтено в партии».[175]

При проведении политико‑идеологических кампаний 1930‑х – начала 1940‑х гг. пропагандистские структуры брали на вооружение не только основополагающие высказывания и указания Сталина, но и соответствующие письменные и устные выступления его ближайших соратников. Одним из основных проводников сталинских идей в идеологической сфере являлся Вячеслав Михайлович Молотов (1890–1986). Его отцом был приказчик; мать происходила из богатой купеческой семьи. В 16 лет Молотов (настоящая фамилия – Скрябин) вступил в РСДРП, примкнул к большевикам. Окончил Казанское реальное училище (1908 г.), а затем обучался на экономическом факультете Петербургского политехнического института. Завершить университетское образование Молотову не удалось, поскольку его арестовали за революционную деятельность и отправили в ссылку. Участвовал в создании газеты «Правда», являлся ее секретарем (1912–1913 гг.). В период Октябрьской революции 1917 г. – соратник В.И. Ленина, в послереволюционный период – один из активных приверженцев Сталина, который сменил его на посту Генерального секретаря ЦК большевистской партии в 1922 г. В 1921 г. В.М. Молотов избран кандидатом в члены, а в 1926 г. – членом Политбюро. В 1930 г. стал главой советского правительства, назначен председателем Совета Народных Комиссаров СССР.

Поскольку Молотов занимал высокие государственные посты, он оказался в предвоенные годы одним из наиболее приближенных к Сталину функционеров большевистской партии. В его устных выступлениях и газетных статьях, публиковавшихся преимущественно под псевдонимом либо вовсе без подписи, давалась оценка главных событий внутри страны и внешнеполитических акций СССР. Уже само по себе данное обстоятельство предопределяло широкое использование высказываний и указаний В.М. Молотова в политико‑пропагандистской деятельности.

Несомненно, стремлением противостоять «буржуазному влиянию» мотивировалось требование, обращенное в 1940 г. Молотовым к сотрудникам Народного комиссариата иностранных дел: непосредственно участвовать в повседневной текущей пропаганде по вопросам, касавшимся международного положения, которая велась через прессу, по радио, в сети партийного просвещения. Хорошо информированные и ориентированные при любых изменениях политической ситуации, они были призваны соответствующим образом влиять на своих читателей и слушателей. Однако В.М. Молотов рекомендовал выступавшим в прессе и по радио работникам наркомата иностранных дел пользоваться псевдонимами, чтобы предотвратить «нежелательные спекуляции иностранных дипломатов и журналистов».[176] Сам Молотов являлся автором передовых статей в центральных советских газетах, но эти статьи, как правило, печатались без указания его фамилии.[177]

К руководству пропагандистской деятельностью был причастен также и Михаил Иванович Калинин (1875–1946), являвшийся с 1938 г. председателем Президиума Верховного Совета СССР. Он относился к числу большевистских функционеров, которые хотя и были полезны И.В. Сталину «своей податливостью и политической бесцветностью», однако никогда не имели авторитета у вождя.[178]

М.И. Калинин – крестьянин по происхождению, получил образование в сельской школе. В конце XIX в., работая токарем на Путиловском заводе, стал заниматься революционной деятельностью, вошел в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». С этого времени (1898 г.) ему был впоследствии засчитан партийный стаж. После Октябрьской революции избран городским головой Петрограда. По предложению В.И. Ленина сменил умершего Я.М. Свердлова на посту председателя ВЦИК, который занимал до 1938 г. С декабря 1922 г. – председатель ЦИК СССР. С марта 1919 г. кандидат, с 1926 г. член Политбюро ЦК большевистской партии. Статус М.И. Калинина соответствовал занимаемой им высокой должности в СССР. В то же время его использовали как «официальную вывеску» советской власти, за которой реально стояли Сталин и Молотов. Однако благодаря пропаганде был создан образ «всесоюзного старосты», «дедушки Калинина», выходца из простого народа, который якобы держал в руках бразды правления государством.

Помимо прочих своих почетных обязанностей как председателя Президиума ВС СССР (вручение наград, поздравление с присвоением званий и т. д. и т. п.) М.И. Калинин выступал с докладами (в том числе – в среде армейских политработников) по вопросам агитации и пропаганды, встречался с представителями средств массовой информации. Тексты его выступлений перепечатывались центральными советскими газетами и журналами, публиковались отдельными брошюрами.

Сталинская борьба за власть, приведшая к концу 1930‑х гг. к оттеснению с политического Олимпа и даже к физическому уничтожению ряда видных большевиков‑ленинцев, в том числе – основных «идеологов» партии (Н.И. Бухарина, Г.Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, К.Б. Радека и других), несколько сузила круг ближайших соратников, выступавших в роли интерпретаторов основополагающих идей вождя.

Видными фигурами в деле руководства политико‑пропагандистской деятельностью в стране со второй половины 1930‑х гг. являлись А. А. Жданов (1896–1948) и А. С. Щербаков (1901–1945). Жданов был выходцем из семьи инспектора народных училищ. Окончил реальное училище в Твери, обучался в Петровско‑Разумовской сельскохозяйственной академии. С 16 лет участвовал в революционном движении. В 19 лет вступил в РСДРП. Служил в Красной Армии (1918–1920 гг.), был политработником, редактором газеты «Тверская правда». В 34 года стал членом ЦК ВКП(б). Благодаря личному знакомству со Сталиным Жданов, работавший секретарем Нижегородского (Горьковского) губкома (крайкома) ВКП(б), «пошел на повышение». После гибели С.М. Кирова (1934 г.) стал секретарем ЦК ВКП(б), а также Ленинградского городского и областного комитетов партии. С 1935 г. кандидат в члены ЦК ВКП(б).

В середине 1930‑х гг., еще не взойдя на верхние ступени партийной иерархии, А.А. Жданов играл влиятельную роль в сталинском окружении. Жданову поначалу были доверены сельскохозяйственный, планово‑финансово‑торговый и политико‑административный отделы, управление делами и отдел руководящих работников ЦК. Однако постепенно он начал проявлять себя и в совершенно другой, идеологической сфере, стремясь продемонстрировать Сталину «амбициозное намерение утвердиться на ниве руководства партийной пропагандой».[179]

В мае 1934 г. Политбюро доверило А.А. Жданову руководство подготовкой Первого съезда советских писателей. Именно он сделал на этом съезде основной доклад, в котором прямо сформулировал перед литераторами задачу служения народу, «делу Ленина – Сталина, социализма». Позднее Жданов все чаще стал появляться на различных совещаниях творческой интеллигенции, выступая в качестве своеобразного сталинского рупора. Так, с А.А. Андреевым он проводил совещание советских писателей в конце февраля – начале марта 1938 г., где обсуждалась работа ССП.

По решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 апреля 1937 г. Жданов должен был работать в Москве не десять дней в месяц, как ранее, а один месяц из двух. Активно участвовал он в идеологическом обеспечении репрессивных акций 1937–1938 гг.: лично выезжал в Башкирию, Татарию, Оренбургскую область, где провел «чистку» местных партийных органов. С 27 ноября 1938 г. А.А. Жданов заведовал отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). В его компетенцию входили «наблюдение и контроль за органами печати и дача редакторам необходимых указаний». В марте 1939 г. Жданов был избран членом Политбюро. Фактически освободив Сталина от большинства текущих дел в ЦК, он не только получил возможность осуществлять полный, едва ли не единоличный контроль над всей партийно‑идеологической сферой, но и стал курировать ВЛКСМ.[180] Вероятно, с той поры у вождя вошло в привычку называть Жданова «надзирателем по идеологии».[181]

А.С. Щербаков – выходец из семьи рабочего. Вступил в большевистскую партию в 1918 г. Получил начальное образование, работал на заводе. В период Гражданской войны – на комсомольской работе в г. Рыбинске, затем – в ЦК РКСМ. В 1925–1930 гг. – под началом А.А. Жданова в Нижегородском обкоме партии. Именно Жданов рекомендовал Щербакова (своего шурина) Сталину.

В 1932 г. А.С. Щербаков начал работать в аппарате ЦК ВКП(б): вначале – заместителем заведующего, затем – заведующим отделом. За его плечами была учеба в Коммунистическом университете им. Свердлова, который он, однако, не закончил, но зато прошел полный курс обучения в Институте красной профессуры (ИКП). В конечном счете Щербаков был включен в кадровый «страховой резерв» с прицелом на руководство партийной пропагандой.

При поддержке своего «старого шефа» Жданова и по рекомендации самого Сталина он был назначен в 1934 г. оргсекретарем Союза советских писателей. Этому назначению мог в какой‑то мере способствовать проявившийся у А.С. Щербакова интерес к художественной литературе. Хотя формально ССП возглавлял М. Горький, на Щербакова было возложено решение всех административных, хозяйственных и политических вопросов. После расформирования Агитпропа он в 1935–1936 гг. возглавлял отдел культурно‑просветительной работы ЦК ВКП(б).[182]

Карьерное продвижение А.С. Щербакова не могло не вызвать раздражения у большевиков «ленинского призыва», в частности, у А.Я. Аросева (1890–1938). Аросев, активный участник революционных событий октября 1917 г. в Москве, в 1926–1934 гг. был полпредом СССР в Литве и Чехословакии. С 1934 по 1938 г. являлся председателем Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, а затем репрессирован. А.Я. Аросев, обучавшийся в свое время на философско‑филологическом факультете Льежского университета (Бельгия) и владевший в совершенстве несколькими иностранными языками, зафиксировал 5 марта 1935 г. в дневнике свои впечатления от выступления генерального секретаря ССП на писательском пленуме. «Щербаков („не литератор“, как назвал его Аросев), „потрясая руками и головой перед воображаемым врагом, на холостом ходу читал по бумаге написанную ему речь“. При чтении он „пальцем водил по тексту“. „Все знали, – подчеркивал А.Я. Аросев, – что он – только голосовой аппарат, через который передаются директивы…“.[183]

Другой старый большевик Е.С. Варга, сталинский «экономический советник», охарактеризовал А.С. Щербакова как одного «из худших представителей самовластной бюрократии».[184] Писатель К.И. Чуковский дал ему следующую характеристику: «По культурному уровню это был старший дворник…».[185]

Выступавший в роли «голосового аппарата» для передачи партийных директив, Щербаков явно «не сработался» с «инженерами человеческих душ», о чем чистосердечно сообщал Сталину в письме от 2 января 1936 г..[186] В результате он был освобожден от руководства ССП. По приглашению А.А. Жданова в 1936–1937 гг. А.С. Щербаков занимал должность 2‑го секретаря Ленинградского обкома. 2 июня 1937 г. уже по инициативе Г.М. Маленкова, согласно решению Политбюро, назначен первым секретарем Восточно‑Сибирского (Иркутского) обкома ВКП(б).[187] В апреле – декабре 1938 г. – первый секретарь Донецкого (Сталинского) обкома ВКП(б), затем избран первым секретарем Московской городской и областной организаций ВКП(б). В конечном счете А.С. Щербаков оказался фигурой «компромиссной», которая устраивала не только А.А. Жданова, но и других секретарей ЦК, в частности, А.А. Андреева и Г.М. Маленкова.[188] В то же время, как свидетельствовали современники, находясь на руководящих должностях, он сочетал в себе крайнюю осторожность со склонностью к перестраховке.[189]

К концу 1930‑х гг. для Жданова и Щербакова был «очищен» путь к руководству политико‑идеологической сферой, поскольку их непосредственные предшественники стали жертвами репрессий. Это – А.И. Стецкий (1896–1938), член партии с 1915 г., заведовавший с 1930 г. отделом партийной пропаганды и агитации ЦК ВКП(б); Б.М. Таль (1898–1938), большевик с 1918 г, в 1929–1937 гг. занимал последовательно должности заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды, заведующего сектором науки, заведующего отделом печати и издательств ЦК, член редколлегии газеты «Правда» и заместитель ответственного редактора «Известий».

Как уже отмечалось, большевистское руководство придавало огромное значение периодической печати, в первую очередь партийной. В 1931 г. ответственным редактором «Правды» стал Л.З. Мехлис (1889–1953), сменивший сестру Ленина М.И. Ульянову. Мехлис принадлежал к «ограниченному кругу руководителей второго эшелона» из окружения Сталина.[190] Он родился в Одессе, в семье служащего. Получил домашнее образование в объеме полного курса реального училища. Начинал свою трудовую деятельность как конторщик, затем учительствовал. В 1907 г. вступил в Еврейскую социал‑демократическую рабочую организацию «Поалей‑Цион», в которой состоял до 1910 г. В 1911 г. был призван в армию и участвовал в Первой мировой войне (на Юго‑Западном фронте). Революционные события февраля и октября 1917 г., последовавшая гражданская война способствовали вовлечению Л.З. Мехлиса в активную политическую деятельность. В 1918 г. он вступил в большевистскую партию; весной 1919 г. был мобилизован на фронт. Занимал должность политического комиссара запасной маршевой бригады, дивизии, армейской группы, участвовал в боях на Украине против частей П.Н. Врангеля, получил тяжелое ранение в одном из боев.

По излечении состоял «для особых поручений» при Реввоенсовете (РВС) Юго‑Западного фронта. Здесь впервые встретился со Сталиным, членом РВС фронта. Встреча со Сталиным фактически предопределила дальнейшую политическую карьеру Мехлиса. В 1921 г., находясь уже в Москве, он был назначен начальником канцелярии Совета Народных Комиссаров, а в ноябре переведен на работу в Наркомат Рабоче‑крестьянской инспекции, который возглавлял Сталин, ставший в апреле 1922 г. Генеральным секретарем ЦК РКП(б). В ноябре 1922 г. Л.З. Мехлиса назначили на должность помощника генсека. Спустя два года он стал первым помощником Сталина и одновременно заведующим бюро Секретариата, которое впоследствии было преобразовано в особый, а затем – в секретный отдел ЦК большевистской партии.

Таким образом, бывший скромный военком дивизии возглавил важную структуру, занимавшуюся техническим обслуживанием руководящих органов большевистской партии, сотрудники которого, согласно решению ЦК от 19 декабря 1924 г., были заняты «конспиративной партийной работой».

В январе 1926 г. Л.З. Мехлис по его личной просьбе был освобожден от обязанностей заведующего бюро Секретариата ЦК и помощника секретаря ЦК и зачислен на курсы марксизма при Коммунистической академии. В 1930 г. он окончил полный трехгодичный курс экономического отделения Института красной профессуры.

По свидетельству А.С. Аросева, Л.З. Мехлису было свойственно невежество, характерное для всех вновь назначенных «культработников».[191] Однако это отнюдь не явилось препятствием для получения Мехлисом ученой степени доктора экономических наук, которая была присвоена ему в ноябре 1935 г. решением бюро президиума Коммунистической академии… без защиты диссертации.[192]

Подобно А.С. Щербакову, также закончившему ИКП, Л.З. Мехлис вошел в число тех, кто составил «ближайший кадровый резерв» Сталина. Превратившись в «красного профессора», Мехлис сыграл собственную роль в реализации планов вождя по заполнению своими сторонниками важнейших идеологических органов партии. Именно ему и было доверено довершить разгром одного из главных сталинских политических оппонентов Н.И. Бухарина.[193]

На посту ответственного редактора Л.З. Мехлис приобрел опыт идеологической работы, навыки пропагандистской обработки населения. Эффективность печатной пропаганды он рассматривал с точки зрения того, насколько талантливые люди будут работать в прессе и для прессы. Мехлису удалось привлечь к работе в «Правде» известных писателей. Художественная литература рассматривалась им как составная часть идеологии, а писатели – исключительно как «работники идеологического фронта».

Деятельность Л.З. Мехлиса в качестве ответственного редактора центрального печатного органа ЦК ВКП(б) была по достоинству оценена сталинским руководством. В мае 1937 г., в связи с 25‑летием газеты «Правда», его наградили орденом Ленина. 4 сентября по постановлению Политбюро Л.З. Мехлис возглавил по совместительству отдел печати и издательств ЦК ВКП(б), сменив на этом посту «изъятого» органами НКВД М.Б. Таля. После октябрьского пленума 1937 г. Мехлис стал членом ЦК; он был также избран депутатом Верховного Совета СССР. 22 марта 1938 г. Мехлис вошел в состав Оргбюро ЦК ВКП(б).

Таким образом, и формально, и фактически ему удалось приобщиться к высшей политической элите.

Последствием политических репрессий являлось нагнетание «внутриведомственного страха». Начальники и ответственные лица «внезапно исчезали» со своих важных постов. Это приводило к тому, что пропагандистские структуры заполнялись, с одной стороны, людьми образованными, но элементарно некомпетентными в пропагандистской сфере, а с другой – малообразованными и некультурными и уже по этой причине непригодными к политико‑идеологической работе.

Не миновала репрессий и такая специфическая и повсеместно распространенная в условиях советского режима сфера, как государственная цензура. В данной связи нельзя не отметить «плодотворной» деятельности в этом направлении Мехлиса, который «всегда был склонен к самым крайним мерам».[194]

Так, едва заняв должность заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б), Мехлис начал выявлять «неблагонадежных». В октябре 1937 г. он направил секретарям ЦК ВКП(б) Сталину, Л.М. Кагановичу, А.А. Андрееву, А.А. Жданову и Н.И. Ежову докладную записку, из которой следовало, что «кадры газетной цензуры засорены политически ненадежными людьми». Примечательно, что для подобного вывода Мехлису было достаточно беглого «предварительного знакомства» только с цензорами центральных газет, которых вызвали для этого в отдел печати и издательств. По его мнению, из 25 вызванных, по крайней мере, 8 нельзя было доверять в политическом отношении. В число «сомнительных» (политически неблагонадежных) попали имевшие ранее связи с «врагами народа» либо родившиеся за границей или владевшие иностранными языками. Среди цензоров областных и районных газет бдительный Л.З. Мехлис также быстро определил и тех, кто был склонен к допущению «политических ошибок». Он беспощадно клеймил их за «многочисленные случаи разглашения военных тайн».[195]

Вслед за этим вновь назначенный заведующий отделом печати и издательств занялся поисками «крамолы» в руководящем составе Главлита. 22 ноября 1937 г. Л.З. Мехлис направил в ЦК ВКП(б) и в СНК СССР записку «о политическом положении» в этом ведомстве. В документе констатировалось, что лишь за 3 предыдущих месяца из центрального аппарата Главлита было изъято 11 чел., в том числе – первый заместитель начальника и заведующий отделом военной цензуры. В целом же, как подчеркивал Мехлис, «под нажимом отдела печати» из центрального аппарата цензурного ведомства уволили 60 чел., из которых 17 чел. исключили из рядов ВКП(б). Мехлис утверждал, что из 19 представленных на утверждение ЦК кандидатур цензоров центральных газет «почти половина политически сомнительных людей». Кроме того, в вину руководству Главлита было поставлено: создание атмосферы круговой поруки; зажим критики и подхалимаж; указание «о рассылке в десятках тысяч экземпляров списков изымаемых книг с указанием фамилии автора».[196] Понятно, почему последнее деяние было отнесено Мехлисом к категории «преступных дел». Ведь рассылая изданные массовым тиражом списки изъятой литературы, руководство Главлита фактически дезавуировало заявления советского руководства о наличии свободы слова в СССР. Не обошел он вниманием и факт разглашения в печати, прежде всего по вине работников Главлита, «важнейших военных тайн», в частности, разрешения к изданию книг, раскрывавших расположение предприятий оборонного значения.

Особую неприязнь, судя по докладной записке Л.З. Мехлиса, вызывал у него начальник Главлита С.Б. Ингулов (1893–1938), занимавший этот пост с июня 1935 г. Мехлис обвинил Ингулова в том, что тот оказывал покровительство «врагам народа», способствовал «засорению аппарата», не желая «по‑большевистски» ликвидировать «последствия вредительства в Главлите и сокрытия им от партии своих антипартийных поступков в прошлом». В свете изложенного в упомянутой докладной записке Мехлис предлагал снять Ингулова с должности начальника Главлита, подобрать с помощью отдела печати и издательств новую кандидатуру на его место, а также «очистить аппарат» цензурного ведомства «от политически сомнительных людей».[197] В результате активного вмешательства Л.З. Мехлиса С.Б. Ингулов вначале был освобожден от работы, а затем арестован органами НКВД и репрессирован. Его место занял А.С. Самохвалов. Но в его биографии было несколько «компрометирующих» моментов. Так, в 1908–1917 гг. он работал журналистом в газете «Нижегородский листок». Поскольку она являлась печатным органом кадетской партии, в 1918 г. Л.М. Каганович на губернской конференции в Нижнем Новгороде высказался за отвод кандидатуры А.С. Самохвалова в качестве кандидата в члены губкома. Так или иначе, но Самохвалов получил назначение в Главлит лишь в качестве «временно исполняющего обязанности». До этого он занимал должность начальника газетного сектора Главлита (по 1931 г.), затем, с октября 1937 г., являлся заместителем С.Б. Ингулова.

Уже 13 января 1938 г. в своей докладной записке заведующий отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) А.Е. Никитин (впоследствии, в 1939 г., репрессированный), который сменил на этой должности Л.З. Мехлиса, поспешил «отрапортовать» Сталину, Л.М. Кагановичу, А.А. Андрееву, А.А. Жданову, Н.И. Ежову и В.М. Молотову, что А.С. Самохвалов «по своим деловым качествам ни в коей мере не способен, хотя бы кратковременно, стоять во главе такого сугубо политического органа, как Главлит». Никитин внес предложение утвердить уполномоченным по военной цензуре при СНК СССР и начальником Главлита Н.Г. Садчикова (1904–1967).

Садчиков вступил в большевистскую партию в 1920 г. С 1920 по 1926 г. – на комсомольской работе. В 1929 г. окончил комвуз им. Сталина в Ленинграде, а в 1929–1931 гг. работал в Астрахани. В 1931–1933 гг. учился в аспирантуре при Ленинградской Коммунистической академии, преподавал диалектический материализм в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта. С 1933 по 1937 г. заведовал отделом пропаганды и агитации Октябрьского РК ВКП(б) г. Ленинграда.[198]

В 1938–1939 гг. штат Главлита увеличился с 5800 до 6027 чел., из которых 4279 чел. являлись цензорами.[199] Однако в результате репрессий его кадровый состав пострадал весьма существенно. Репрессии не миновали и кадры местных органов цензуры, в частности, районных уполномоченных обллита. Не случайно культурная и политическая подготовка данной категории цензорского состава находилась на низком уровне. К тому же ее представители не обладали практическим опытом в данной сфере деятельности. Так, по сведениям Л.З. Мехлиса, цензором газеты «Индустрия» назначили некоего Федорова, который работал заведующим складом, гаражом, не имел никакого образования и оказался малограмотным человеком «во всех отношениях».[200] Низкий образовательный уровень и некомпетентность цензурных работников приводили порой к курьезным случаям. Например, секретарь Ленинградского обкома партии 10 октября 1939 г. сообщал в докладной записке на имя А.А. Жданова, что один из районных уполномоченных Обллита предложил снять предназначенную для публикации в газете заметку о работе завода только потому, что в ней упоминались револьверные станки. По мнению цензора, на револьверных станках изготовлялись револьверы, и печатать подобный материал означало нарушить военную тайну.[201]

Те «методы» достижения номенклатурных постов, которые использовали Л.З. Мехлис, А.Е. Никитин, некоторые другие функционеры, а именно: написание доносов с обвинениями в «политической неблагонадежности» как основного средства для «устранения» (иногда – в буквальном смысле) своих оппонентов, оказывались в атмосфере репрессий весьма эффективными. То и дело возникали межличностные конфликты, которые, по определению Л. Максименкова, «достигали уровня внутриведомственной истерики». Например, ответственный руководитель ТАСС Я.Г. Долецкий 10 февраля 1937 г. в письме на имя Сталина обвинял своего заместителя Я.С. Хавинсона в том, что тот «психически больной» «либо ненормальный».[202] В свою очередь, Хавинсон в июне 1937 г. уверял вождя: большинство заграничных корреспондентских кадров и работников центрального аппарата ТАСС не внушают политического доверия. В конечном счете ему удалось добиться ареста Я.Г. Долецкого и впоследствии занять его руководящее место.[203]

В результате репрессий практически полностью сменился кадровый состав Отдела печати НКИД. На смену репрессированным профессиональным дипломатам и журналистам пришли молодые сотрудники, уже окончившие либо еще обучавшиеся на краткосрочных курсах подготовки при Наркомате иностранных дел. Многие из них «строчили доносы и ораторствовали на собраниях». Эти «беззастенчивые клеветники и карьеристы» периодически устраивали травлю «неугодных» работников Отдела печати.[204]

Сталинское руководство придавало большое значение контролю над состоянием партийно‑политической работы в Красной Армии. В этих условиях особую значимость приобретала деятельность Политического управления РККА. Согласно принятому наркоматом обороны СССР «Положению о Политическом управлении РККА» (22 ноября 1934 г.), начальник ПУРККА обладал широкими полномочиями в сфере своей компетенции и имел большие права. Он руководил деятельностью всех политорганов, партийных и комсомольских организаций в Красной Армии, Военно‑политической академией и курсами усовершенствования политсостава, постановкой политзанятий с красноармейцами и младшим начальствующим составом, марксистско‑ленинской учебой начсостава и курсантов. Кроме того, начальник ПУРККА отвечал за кадровую политику, учет, подготовку и мобилизационные мероприятия, касавшиеся политсостава запаса, за снабжение войск политпросветимуществом, осуществлял партийно‑политический контроль над издательской работой в Красной Армии и красноармейской печатью и т. д. и т. п..[205]

Л.З. Мехлис, уже достаточно хорошо проявивший себя в качестве надежного исполнителя, как никто другой подходил для руководства столь ответственным направлением пропагандистской деятельности, каковым являлась политико‑идеологическая работа в Вооруженных Силах. Не случайно именно этот партийный функционер, обладавший удивительной энергией и потрясающей работоспособностью и в то же время «мало разбиравшийся в военном деле и не признававший никакой уставной организации»,[206] 30 декабря 1937 г. по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) был утвержден заместителем наркома обороны СССР и начальником Политического управления РККА с одновременным присвоением звания армейский комиссар 2‑го ранга. Л.З. Мехлис не имел тесной связи с прежним армейским руководством, в среде которого сотрудники НКВД выявили многочисленных «врагов» народа». В то же время, до назначения Мехлиса на посту начальника ПУРККА не было столь образованного и опытного именно в политико‑идеологической борьбе человека, к тому же хорошо адаптировавшегося к аппаратным «играм».

Л.З. Мехлис, сменивший репрессированного П.А. Смирнова, не только занял пост заместителя наркома обороны, но и вошел в состав Главного военного совета РККА (ГВС) при Наркомате обороны СССР. ГВС был образован по постановлению СНК и ЦК ВКП(б) 13 марта 1938 г. в составе 9 человек. Поскольку членами Главного военного совета РККА являлись Сталин и Ворошилов, Мехлис получил возможность напрямую выходить на высшее политическое и военное руководство страны при решении первоочередных задач, стоявших перед его ведомством, что в конечном счете значительно усиливало позиции начальника Политуправления РККА.

Вступив в новую должность, Л.З. Мехлис напрямую столкнулся с проблемой некомплекта политсостава РККА. Это явление объяснялось, во‑первых, большой текучестью кадров, связанной главным образом с «чисткой» армейских рядов в 1937–1938 гг., а во‑вторых, – с ускорением роста численности Красной Армии и созданием новых воинских соединений и частей. С первых же дней пребывания Мехлиса у руководства ПУРРКА перед ним встала двуединая задача: всеми доступными средствами восполнить недостающий некомплект политработников, не забывая о той главной миссии, которая была доверена ему Сталиным, – беспощадно искоренять и «выкорчевывать» из рядов Вооруженных Сил «врагов народа».

Новый начальник ПУРККА немедленно принялся за решение вопроса о восполнении недостающих кадров политработников. 8 января 1938 г. по постановлению Политбюро Г.М. Маленков и Л.З. Мехлис должны были в течение трех дней подобрать начальника отдела кадров Политуправления. Маленкову к тому же предписывалось отобрать 100 выпускников вузов и ИКП для назначения на должности политсостава РККА. Позднее с целью притока в армию большего числа политработников ЦК ВКП(б) периодически принимал решения о массовых мобилизациях на политработу в Вооруженные Силы, в том числе – людей сугубо гражданских. Для ликвидации некомплекта в среднем звене политработников Л.З. Мехлис предложил организовать массовое выдвижение наиболее проверенных и грамотных красноармейцев и младших командиров, которые должны были работать заместителями и помощниками политруков. По его данным, таковых насчитывалось не менее 15–20 тыс. чел. 20 января 1938 г. Мехлис обратился в ЦК ВКП(б) с просьбой разрешить подобного рода выдвижение. По предложению Главного военного совета ЦК ВКП(б) 1 апреля 1938 г. постановил отобрать 5000 лучших коммунистов и комсомольцев – заместителей политруков, зачислить их в кадровый состав армии и флота и направить на учебу на курсы младших политруков.[207] Выступая на Всеармейском совещании комсомольских организаций РККА (май 1938 г.), Л.З. Мехлис окрестил данное мероприятие «сталинским призывом», имеющим большое историческое значение для организации политработы в Красной Армии. Однако большинство вовлеченных в политработу в ходе «сталинского призыва» имели в основном начальное образование, практически не владели навыками воспитательной работы. В результате выявилась неготовность к исполнению ими новых обязанностей.

Мехлис сформулировал задачу «выращивания» преданных Сталину политработников. Он действительно прилагал большие усилия по восполнению некомплекта армейских политработников в РККА, но эффективность от его практических действий на этом поприще была мала, если вспомнить о той цели, которая формулировалась начальником ПУРККА.

Однако этот «недостаток» в работе на посту начальника ПУРККА Л.З. Мехлис, как представляется, с лихвой «окупил», проводя в жизнь сталинскую установку на «искоренение» из армии «врагов народа». Репрессии в полной мере коснулись института политработников Красной Армии. Примечательно, что начавшаяся активная борьба за ликвидацию некомплекта политсостава, на которую в 1938 г. были брошены почти все силы ПУРККА, отнюдь не избавила политработников от угрозы репрессий. Наоборот, с приходом Л.З. Мехлиса к руководству ПУРККА кампания по разоблачению «врагов народа» в Красной Армии достигла своей кульминации. На Всеармейском совещании политработников (апрель 1938 г.) было принято письмо ГВС, которое нашло официальное одобрение в ЦК ВКП(б). В этом документе, в частности, подчеркивалось, что, несмотря на существование института военных комиссаров, ощутимых результатов в деле очистки рядов РККА от «врагов народа» не достигнуто.

Не ограничиваясь выявлением «вредителей и шпионов» среди командного состава Красной Армии, Разведуправления РККА, Мехлис лично возглавил чистку аппарата ПУРККА, начав с отдела кадров. Менее 10 дней оставался в своей должности после прихода нового начальника Политуправления бригадный комиссар М.Р. Кравченко, который был уволен и немедленно арестован. На его место Л.З. Мехлис назначил своего заместителя, состоявшего в запасе РККА секретаря Пролетарского райкома партии Москвы Ф. Ф. Кузнецова (1904–1979). Кузнецов вступил в большевистскую партию в 1926 г. Выпускник рабфака (1931). С 1937 г. – на партийной работе; в 1938 г. призван в РККА. Вслед за этим подвергся репрессиям секретарь парторганизации ПУРККА Н.Я. Котов.

Поиском «врагов народа» активно занимались в бытность Л.З. Мехлиса начальником ПУРККА и в политуправлениях военных округов. Начальники политуправлений Закавказского, Сибирского, Поволжского, Северо‑Кавказского, Среднеазиатского, Киевского особого военных округов были объявлены кто «матерым шпионом», кто «троцкистом», кто участником «военно‑фашистского заговора» и репрессированы. Параллельно осуществлялась «чистка» аппарата и политсостава в главных и центральных управлениях наркомата обороны, военно‑учебных заведениях.

Одним из первых документов, подписанных Л.З. Мехлисом на новой должности, была директива от 14 января 1938 г. об участниках так называемой «антипартийной армейской белорусско‑толмачевской группировки». До этого она называлась «внутриармейской оппозицией 1928 года». Приоритет введения в оборот этого термина принадлежал занимавшему в 1924–1929 гг. пост начальника ПУРККА А.С. Бубнову (1884–1940) и относился к политсоставу Белорусского военного округа и коммунистам Военно‑политической академии им. Н.Г. Толмачева, которые предложили меры по расширению демократических начал в военном строительстве. Участников «антипартийной армейской белорусско‑толмачевской группировки» стали обвинять в антисоветской деятельности, измене Родине, за что они были подвергнуты репрессиям. Л.З. Мехлис обязал начальников политуправлений округов, флотов, армий, военных комиссаров и начальников политотделов соединений, военных академий и училищ выявить всех принадлежавших к «группировке» и внести соответствующие записи в их учетные карточки коммунистов, о чем следовало также доложить в обязательном порядке.

Не остановившись на этом, Мехлис принялся за разоблачение новых «вредителей» в Красной Армии. На Всеармейском совещании армейских политработников в апреле 1938 г. он призвал к очередной кампании по «искоренению врагов народа» в РККА. К тому времени уже было арестовано 1100 чел., составлявших политсостав Красной Армии. Но это количество (5 % от всего политсостава Красной Армии) показалось Мехлису не столь уж значительным: «врагов народа» продолжали с еще большим размахом искоренять в Приволжском, Северо‑Кавказском, Среднеазиатском и в других военных округах.

В соответствии с директивой Л.З. Мехлиса от 26 мая 1938 г. в учебные планы военных и военно‑политических училищ, курсов, военных академий, дивизионных партийных и комсомольских школ, окружных домов партийного образования вводился специальный курс «О методах борьбы со шпионско‑вредительской, диверсионной и террористической деятельностью разведок капиталистических стран и их троцкистско‑бухаринской агентуры». Каждый судебный процесс, согласно указаниям начальника ПУРККА, предварялся шумной пропагандистской кампанией в армейской печати.

Итог деятельности Л.З. Мехлиса по «выкорчевыванию» «врагов народа» – 3,2 тыс. чел. уволенных из армии политработников только в 1938 г.

Как уже отмечалось, в мае 1937 г. в Красной Армии был введен институт военных комиссаров. Они назначались наркомом обороны СССР по представлению ПУРККА для политического руководства и непосредственного проведения партийно‑политической работы в войсковых частях, соединениях, учебных заведениях, учреждениях и управлениях РККА. Наряду с командирами и начальниками военные комиссары несли полную ответственность за воспитательную работу, за политико‑моральное состояние, мобилизационную готовность личного состава. В области партийно‑политической работы на военных комиссаров возлагалась обязанность по руководству политорганами, партийными и комсомольскими организациями частей и соединений. Они отвечали за организацию и проведение необходимых партийно‑политических мероприятий, за агитационно‑пропагандистскую и культурно‑просветительную деятельность. Комиссары были обязаны систематически информировать командование частей и подразделений, вышестоящие политорганы о политико‑моральном состоянии частей и о мерах по устранению «отрицательных явлений». Вместе с командирами и начальниками они аттестовали командно‑начальствующий состав, для чего ими представлялись соответствующие политические характеристики.[208]

Институт комиссаров был введен, в первую очередь, с целью осуществления контрольных, надзорных функций. Налицо был приоритет этой функции над задачей воспитания личного состава, которая также входила в их компетенцию. Примечательно, что подобная тенденция была отмечена соответствующими органами потенциального противника СССР – нацистской Германии. Осенью 1938 г. в недрах германской полиции безопасности была составлена справка, в которой, в частности, утверждалось: в обязанности политсостава РККА входили политический надзор над армией, а также воспитание красноармейцев в духе большевистской преданности системе.[209]

В приказах наркома обороны (17 ноября, 14 декабря 1937 г.) регламентировался порядок ликвидации некомплекта политсостава высшего и среднего звена, формулировались основные установки по ведению политической работы в РККА. При этом неоднократно подчеркивалась настоятельная необходимость дальнейшего укрепления института военных комиссаров, которое рассматривалось как важнейшее условие усиления партийно‑политического руководства и улучшения воспитания личного состава РККА.[210]

Именно в комиссарах видел Л.З. Мехлис свою опору в осуществлении «чисток» командно‑политического состава. На Всеармейском совещании политработников в апреле 1938 г. он ссылался на сталинское определение: «комиссар – глаза и уши партии и правительства». Самим комиссарам он постоянно напоминал об их обязанности «по делам проверять и судить обо всех политических и командных работниках», в том числе и о командирах.

В совершенно секретной директиве от 17 апреля 1938 г. Л.З. Мехлис предписывал начальникам политуправлений округов, армий, комиссарам и начальникам политорганов соединений, частей и учебных заведений дважды в год (к 1 июня и к 1 декабря) представлять в ПУРККА подробные политические характеристики на командиров частей и подразделений, начиная от полка и выше, причем последние об этом могли и не знать.

В 1935–1939 гг. для военно‑политического состава РККА были введены следующие воинские звания: младший политрук, политрук, старший политрук, батальонный комиссар, старший батальонный комиссар, полковой комиссар, бригадный комиссар, дивизионный комиссар, корпусной комиссар, армейский комиссар 2‑го ранга и армейский комиссар 1‑го ранга.

В результате «сталинского призыва», инициированного Л.З. Мехлисом, в рядах политсостава появилась и такая «неуставная» должность, как заместитель политрука. Выдвигать на эту должность старались «политически благонадежных», «проверенных товарищей». Однако бывали случаи, когда в низовое звено политсостава РККА попадали люди с еще не устоявшимися политическими взглядами и убеждениями, что объяснялось прежде всего их умением быть осторожными в словах и делах, способностью приспосабливаться в создавшихся неблагоприятных условиях.

Вот лишь один из примеров такого рода «приспособленчества». В мае 1939 г. по «сталинскому призыву» в число «пятитысячников», получивших звание заместителя политрука, был включен А.Т. Семихин, 1918 г. рождения, выходец из рабочей семьи. Семихин окончил 6 классов начальной школы, работал счетоводом в Госбанке, затем, как и Л.З. Мехлис, служил конторщиком. В сентябре 1938 г. призван в ряды Красной Армии и еще до прибытия к месту службы вступил в ряды ВЛКСМ. Служил в артиллерии рядовым хозяйственного подразделения.

А.Т. Семихин быстро смекнул: следует всячески избегать обвинений в свой адрес в «политической и моральной неустойчивости», ибо, по его собственному выражению, «обычно за таковыми устанавливался надзор». И Семихин изо всех сил старался не только участвовать в коллективном чтении газет, журналов, другой литературы, прослушивании радиопередач, но и в регулярном посещении разного рода собраний и лекций. Именно за эту «внешнюю „прилежность“ его в конечном счете и назначили заместителем политрука.

По собственному признанию А.Т. Семихина, на эту должность назначали, как правило, красноармейцев, от которых требовалось немногое: уметь «вести читку газет, литературы, организовывать игры, спектакли». В то же время заместитель политрука не имел никаких административных прав и вынужден был лишь выполнять «указания и приказания политрука подразделения».[211]

Противоречия эпохи 1930‑х гг. сказывались на образе действий людей, причастных к партийно‑пропагандистской работе. Демонстрация приверженности идее, готовность жертвовать личными интересами сочетались с проявлениями приспособленчества и конформизма. В обстановке систематических разоблачений «врагов народа» и шпиономании формировались такие качества, как бездушие и карьеризм.

Для корректировки пропагандистской деятельности служили партийные постановления и инструктивные письма, обозначавшие не только общую направленность, но и мельчайшие детали идеологической работы. С конца 1920‑х до конца 1930‑х гг. было принято свыше 30 постановлений ЦК ВКП(б), касавшихся вопросов пропаганды. Осуществлялись мелочная опека, грубое вмешательство в дела редакций периодических изданий, что приводило к метаниям сотрудников из стороны в сторону. Все это лишало пропаганду маневренности, гибкости и оперативности. Формировался тип политического пропагандиста, который не мог и шага ступить без получения руководящих указаний «сверху».[212]

В условиях сталинского режима существовала своя специфика восприятия пропагандистских установок, в том числе и связанных с подготовкой к войне, которые внедрялись в общественное сознание. Она зависела не только от интенсивности проводившихся политико‑идеологических кампаний, но во многом определялась интеллектуальным уровнем и жизненным опытом тех, на кого была рассчитана. А порой и те люди, которые были предназначены для проведения важнейших «указаний партии и правительства», повседневно сталкиваясь с трудными проблемами и обнаруживая «зазор» между пропагандистскими декларациями и жизненными реалиями, проникались сомнением и постепенно превращались в «политически неблагонадежных».

Так произошло, например, с упоминавшимся уже армейским политработником низового звена помощником политрука А.Т. Семихиным. Оказавшись призванным на военную службу, он, по его словам, «наблюдал методы воспитания в армии, настроения командного и рядового состава, их отношение к пропаганде». Эти наблюдения, накопленный жизненный опыт заставляли его сделать неутешительный вывод о том, «что в СССР построено все на фальшивой монете». Семихин повсеместно встречал людей, которые были недовольны советской властью, но опасались вслух признаваться в этом. Происходила подмена понятий. Так, родители‑колхозники писали призванным в РККА красноармейцам письма о недостатке продовольствия, о полуголодном существовании. Этих же красноармейцев пропаганда убеждала, что и их родители, и они сами жили «прекрасной жизнью „сталинской эпохи“. Данное противоречие между пропагандистскими установками армейских политработников и реальной жизнью, по словам А.Т. Семихина, являлось лишь одним „из миллионов подобных несправедливостей“. Однако откровенно рассказать о своих горьких раздумьях означало „пойти под расстрел“. Отказаться же „от зародившихся мыслей“ он был просто не в силах.[213]

Таким образом, Сталин и подконтрольный ему политико‑идеологический аппарат стремились обеспечить абсолютный контроль над пропагандистской сферой. В создавшейся обстановке все новации, в которых пропаганде отводилась решающая роль, вводились лишь после принятия советским вождем соответствующих решений, которые «озвучивались» им самим и его ближайшими соратниками. Это создавало условия для стабильного функционирования партийно‑пропагандистской машины. Серьезным испытанием этой стабильности и своеобразным способом проверки надежности и преданности кадрового состава явились: участие Красной Армии в боевых действиях на Дальнем Востоке, против Польши и Финляндии, а также в период непродолжительного сближения с нацистской Германией.

 

 

Глава третья

МЕТАМОРФОЗЫ «ВСЕОБЩЕЙ ВОЕНИЗАЦИИ»

 

3.1. «Капиталистическое окружение»: слова и дела большевистского руководства

 

В начале 1920‑х гг. советская военно‑теоретическая мысль уделяла большое внимание выработке так называемой «единой военной доктрины». Это была доктрина революционной наступательной войны, призванная обеспечить победу мировой революции. Основная роль в ее создании принадлежала М.В. Фрунзе. Он утверждал, что ввиду невозможности длительного мирного сосуществования пролетарского государства с капиталистическими державами рабочий класс при помощи Красной Армии неизбежно перейдет в наступление на международный капитал, когда для этого сложится благоприятная обстановка. Революционные войны, по мысли Фрунзе, должны иметь классовый характер и приблизиться по своему типу к гражданским войнам, так как наступление Красной Армии обеспечит ей всемерное содействие и поддержку трудящихся капиталистических стран. Она играла роль решающей силы в достижении победы. Фрунзе требовал, чтобы каждый красноармеец в этом направлении воспитывался пролетарской идеологией и ясно представлял себе, что «в известной обстановке» возможно наступление «за пределы» СССР. Заняв пост председателя РВС СССР и наркома по военным и морским делам (январь 1925 г.), М.В. Фрунзе ясно дал понять, что оборонительная направленность придана внешней политике СССР из тактических соображений и находится в зависимости от конкретной исторической обстановки. Основной же стратегической линией оставалось «превращение нашей изолированной революции в революцию всемирную».

Сталин, скорее всего, разделял подобный взгляд на военно‑политическую стратегию. Он, в частности, говорил о том, что после Октября 1917 г. началась эпоха мировой пролетарской революции, когда отсутствие объективных условий в отдельных странах уже не является непреодолимым препятствием для ее свершения, поскольку система мирового империалистического хозяйства «в целом уже созрела».[214] Сталин не только подчеркивал особую заинтересованность СССР в развитии мировой революции, но и обозначил ее как существенную задачу, без решения которой невозможно гарантировать Советскую страну от реставрации буржуазных порядков и обеспечить в ней окончательную победу социализма.

В соответствии с этим была определена им и стратегическая цель, которая, в отличие от часто меняющейся тактики, должна была оставаться неизменной вплоть до ее достижения. По мнению Сталина, следовало использовать диктатуру пролетариата в СССР «как опорный пункт для преодоления империализма во всех странах»,[215] а ее армию – как орудие освобождения трудящихся. Партия пролетариата, чтобы сыграть роль боевого штаба, должна вооружиться революционной теорией и уметь использовать благоприятный момент. Таким моментом он считал империалистическую войну, которая «замечательна» в том отношении, что «ведет к взаимному ослаблению империалистов, к ослаблению позиции капитализма вообще, к приближению момента пролетарской революции, к практической необходимости этой революции».[216]

Приход к власти в Германии национал‑социалистов во главе с Гитлером (1933 г.), угроза миру, исходившая от фашизма, усиленная милитаризация Японии побуждали представителей правящей большевистской элиты к переоценке событий, происходивших на международной арене.

В открытых публичных выступлениях Сталина и его ближайших соратников основное внимание акцентировалось на том, что именно империализм грозит миру новой войной, в то время как Советский Союз строго придерживается политики мира и ни в коем случае не думает ни на кого нападать. Данный тезис был «озвучен» на XVII съезде ВКП(б) (1934 г.). Генеральный секретарь ЦК Сталин обрисовал общую картину международного положения, сложившегося на тот момент. Развязанная Японией война против Китая обострила обстановку на Дальнем Востоке. Победа национал‑социализма (фашизма) в Германии, торжество реваншистских идей привели к усилению противоречий в Европе. Наконец, выход Японии и Германии из Лиги Наций послужил новым толчком к росту вооружений и подготовке новой войны. Сталин констатировал, что в создавшихся условиях буржуазный пацифизм «влачит жалкое существование», «дышит на ладан», а капиталистические государства стремительно вооружаются. «Дело явным образом идет к новой войне», – заключил он.[217]

Война рассматривалась Сталиным как возможный для капитализма выход из политического и экономического кризиса. Он не исключал вероятности развязывания ее против СССР. Подобное развитие событий расценивалось им даже как благоприятное, ибо после нападения на Советский Союз, как считал Сталин, следовало ожидать выступления народных масс капиталистических стран в тылу «своих угнетателей». Он выражал уверенность, что война против Советского Союза «приведет к полному поражению нападающих, к революции в ряде стран Европы и Азии и к разгрому буржуазно‑помещичьих правительств этих стран».[218]

На XVII съезде ВКП(б) Сталин провозгласил, что в условиях нараставшей военной угрозы СССР намерен придерживаться политики мира. В то же время за любыми попытками нападения на Советский Союз, по его словам, неизбежно должен последовать сокрушительный отпор агрессорам, «чтобы впредь не повадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород».[219]

Сталину вторил В.М. Молотов. Выступая на XVII съезде ВКП(б), он отмечал, что «в связи с обстановкой на Дальнем Востоке» необходимо усилить «бдительность и готовность к защите великих завоеваний Октябрьской революции». «Неуклонно проводя политику мира и укрепления мирного сотрудничества с другими государствами, – подчеркнул глава Советского правительства, – мы в данный момент должны проявить особую заботу о боеспособности нашей славной Красной Армии».[220]

Исходя из сталинской концепции, опасность для СССР представляли не отдельные иностранные державы (например, Германия или Япония), а весь зарубежный мир («капиталистическое окружение»). Пытаясь на совещании работников оборонной промышленности (14 июня 1934 г.) разъяснить содержание данного термина, Сталин, в частности, заявил: «…у нас капиталистическое окружение, значит, мы окружены врагами, врагами цивилизованными и более культурными, чем мы, врагами опытными, которые ни перед чем не остановятся».[221]

Политико‑идеологические кампании, проводившиеся в 1930‑е гг., по своему содержанию были обоюдоострыми. Действовать в открытую – означало обострять отношения с капиталистическим миром. Поэтому Сталину и его окружению приходилось соблюдать осторожность, чтобы ненароком не спровоцировать антисоветские дипломатические либо, хуже того, вооруженные акции со стороны объекта подобных кампаний.

Довольно сложными и неоднозначными были советско‑германские отношения после победы в Германии национал‑социалистической партии во главе с А. Гитлером. 29 марта 1935 г. М.Н. Тухачевский, занимавший пост заместителя народного комиссара обороны СССР, закончил работу над рукописью статьи, которая была названа им «Военные планы Гитлера». Основной пафос статьи Тухачевского был направлен прежде всего на разоблачение агрессивных антисоветских замыслов нацистского руководства. М.Н. Тухачевский декларировал следующее: «…правящие круги Германии основную стрелу своих операций направляют против СССР».[222]

Здесь уместно отметить, что пренебрежительное отношение В. Суворова (В.Б. Резуна) к источникам, на которых он строит повествование, дало знать о себе в виде поверхностного, субъективно‑эмоционального разбора упомянутой статьи Тухачевского. Резун остался в неведении относительно того, что написанный 29 марта 1935 г. и предназначавшийся для публикации в газете «Правда» материал М.Н. Тухачевского подвергся значительной правке, которую внес Сталин. Вождь изменил заголовок статьи, «снял» 12 абзацев текста, написанного основным автором, а вместо них вставил собственные пассажи. В результате оказались изъятыми суждения Тухачевского, отражавшие его геостратегическую концепцию. Их место заняли сталинские утверждения, порой диаметрально противоположные тем, что изложены в первоначальном варианте рукописи Тухачевского. От имени известного военачальника, хорошо информированного о настроениях политического руководства Германии и ближайших планах Рейхсвера, декларировался вывод о приоритете антифранцузской направленности внешнеполитического курса Гитлера над антисоветской.[223] Не ведая о «соавторстве» Сталина в написании упомянутой статьи, В. Суворов, как представляется, совершенно напрасно, направил весь свой сарказм именно против М.Н. Тухачевского, выставляя его в роли некоего «непрошеного советчика», который якобы «много себе позволял», давая «ценные указания иностранным государствам».[224]

31 марта 1935 г. статья «Военные планы современной Германии» с радикальной сталинской правкой появилась в «Правде». Тут же последовали протесты со стороны германского посла в Москве Шуленбурга и военного атташе Германии Гартмана, в которых в негативном плане прозвучала фамилия Тухачевского.[225]

Между тем Сталин, несмотря на обострение политических отношений с Германией, не форсировал антинацистскую пропагандистскую кампанию. Более того, на приеме в Кремле руководителей и работников Наркомата путей сообщения (30 июля 1935 г.) он назвал Гитлера… талантливым человеком.[226] Однако во второй половине 1930‑х гг., в условиях нарастания агрессивных тенденций в германской внешней политике эта кампания в конечном счете была развернута со всей полнотой.

В 1930‑е гг. на смену старой генерации советской элиты, большевикам «ленинской гвардии», многие из которых подверглись репрессиям как «враги народа», приходили сталинские «выдвиженцы». Эти энергичные и амбициозные люди молодого и среднего возраста имели преимущественно пролетарское либо крестьянское происхождение, что в советских условиях, несомненно, способствовало карьерному росту. Одни из них направлялись на партийную, комсомольскую, хозяйственную работу, другие составили основу командного и политического состава Красной Армии.

Сталин и его ближайшие соратники хорошо осознавали важную роль Вооруженных Сил в условиях надвигавшейся войны, когда Советский Союз практически вступил в предмобилизационный период. Их рядовой и командный состав большевистский вождь хотел видеть преданным не только «делу защиты социалистического Отечества», но и себе лично. Для этого использовались самые различные методы. На высшие командные должности назначались люди, с которыми Сталин был связан по службе еще со времен Гражданской войны. Особое предпочтение он отдавал «первоконникам» – сослуживцам 1919–1920 гг. по Первой Конной армии Юго‑Западного фронта. «Первоконники» (К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, А.И. Егоров и другие) постепенно составили руководящий костяк Народного комиссариата по военным и морским делам, вытеснив с командных должностей приверженцев первого главы советского военного ведомства Л.Д. Троцкого.

Большое внимание уделялось количественному и качественному росту командного, технического, политического состава Красной Армии. Расширялась сеть военно‑учебных заведений и в частности – академий. К началу 1930‑х гг. в стране имелось 6 военных академий. В Москве подготовка старших и высших командиров осуществлялась в Академиях: им. М.В. Фрунзе, Военно‑Воздушных Сил РККА им. Н.Е. Жуковского. В Ленинграде эту задачу выполняли: Военно‑техническая, Военно‑политическая им. Толмачева (в 1938 г. переведена в Москву), Военно‑инженерная, Военно‑медицинская им. С.М. Кирова академии.

Реорганизация советских Вооруженных Сил, совершенствование их технического оснащения в условиях надвигавшейся войны потребовали подготовки большого количества командиров высокой квалификации для бронетанковых, химических, инженерных войск, частей связи РККА и, конечно, – политсостава. Создавались новые военные академии. В Москве – Моторизации и механизации им. Сталина, Военно‑химическая им. К.Е. Ворошилова, Военно‑инженерная им. В.В. Куйбышева (все вышеназванные – в 1932 г.), Генерального штаба им. К.Е. Ворошилова (1936 г.), Военно‑воздушная командного и штурманского состава ВВС (1940 г.), Военно‑воздушная им. А.Ф. Можайского (1941 г.), Военно‑транспортная им. Л. М. Кагановича (в 1938 г. переведена в Ленинград), Артиллерийская им. Ф. Э. Дзержинского; Военно‑юридическая; Военно‑ветеринарная. В Ленинграде открылись следующие академии: Военно‑электротехническая им. С.М. Буденного (1932 г.), Военно‑морская им. К.Е. Ворошилова, Военно‑воздушная; в Харькове – Военно‑хозяйственная (1935 г.); в Куйбышеве – Военно‑медицинская. В 1938 г. на обучение в военные академии было принято около 6000 чел..[227]

В 1918 г., после двухсотлетнего пребывания в роли второй российской столицы, Москва вновь получила статус первой столицы, но уже нового, Советского государства (с 1922 г. – Союза Советских Социалистических Республик). Вакханалия разрушений времен Гражданской войны и периода большевистской кампании по уничтожению памятников ненавистной царской эпохи, к счастью, не затронула Большой Кремлевский дворец. Именно здесь в начале 1930‑х гг. стали практиковаться завтраки, которые устраивались от имени Реввоенсовета СССР – коллегии Наркомата по военным и морским делам. Председателем РВС в 1924–1934 гг. являлся народный комиссар по военным и морским делам, ближайший соратник Сталина (в прямом и переносном смысле) К.Е. Ворошилов.

Ежегодно 1 мая (в день Международной солидарности трудящихся) на Красной площади устраивались своеобразные смотры боевой выучки и технической оснащенности бойцов и командиров Красной Армии – грандиозные военные парады. Также ежегодно, в начале мая в Кремле происходила церемония очередного выпуска слушателей военных академий. К началу 1930‑х гг. вошло в обычай приглашать участников первомайских парадов, а вслед за ними и выпускников военных академий («военных академиков») в Кремль на завтраки, сопровождавшиеся небольшой концертной программой. Участники парада удостаивались такой чести на другой день после его проведения (2 мая). «Военные академики», присутствовавшие на торжественной церемонии выпуска, заполняли парадные залы Большого Кремлевского дворца сразу по завершении ее официальной части (как правило, она происходила 4 либо 5 мая). Здесь и устраивались застолья. В непринужденной обстановке красноармейцы и командиры имели возможность общаться с руководителями большевистской партии и советского правительства.

Инициатором организации завтраков в Кремле для рядового и командного состава Красной Армии являлся К.Е. Ворошилов, который в начале 1930‑х фактически играл на них роль полноправного хозяина. Сталин, другие члены Политбюро ЦК, представители советского руководства были на этих застольях гостями, хотя и почетными. Они оставались на «ворошиловских завтраках» лишь на 2–3 часа (застолья, начинавшиеся в полдень, продолжались, как правило, до 17 часов), а затем, не дожидаясь окончания, удалялись.

В то же время Сталин не упускал возможности прямого общения с представителями военной элиты на этих кремлевских застольях, для того чтобы изложить собственное видение перспектив развития Вооруженных Сил. Особый интерес представляет краткая сталинская застольная речь, обращенная к участникам первомайского парада, собравшимся в Большом Кремлевском дворце 2 мая 1933 г. В ней русская нация была названа «основной национальностью мира», поскольку именно она внесла наибольший вклад в дело создания большевистского государства. Сталин позволил себе небольшой экскурс в прошлое, упомянув о том, что русские иногда терпели поражения в сражениях со своими противниками. Советская власть, подчеркнул он, делает все для усиления боеспособности своих Вооруженных Сил. Сталин выразил уверенность в том, что если снабдить русских, которых он рассматривал как передовую, талантливую нацию, современными танками, боевой авиацией, создать мощный военно‑морской флот – они будут непобедимы.[228]

Позднее, 2 мая 1934 г., советский вождь вновь обратился к представителям военной элиты на очередном «ворошиловском завтраке» в честь участников праздничного парада на Красной площади. На встречу «вождей партии и членов правительства с участниками первомайского парада» в Кремль прибыло около 2000 чел., представлявших все рода войск. В своем застольном выступлении 2 мая 1934 г. Сталин последовательно высказал пожелание крепить боевую мощь в адрес танкистов, артиллеристов, пехотинцев. Особого внимания вождь удостоил военных летчиков. Авиаторы в большом количестве были представлены на упомянутом кремлевском застолье. Накануне, 1 мая, более 500 боевых самолетов участвовало в параде. За штурвалом тяжелого флагманского бомбардировщика ТБ‑3 находился начальник ВВС РККА Я.И. Алкснис, который удостоился персональной похвалы со стороны вождя.[229]

На завтраке в Кремле 2 мая 1934 г. Сталин изложил свое видение перспектив развития советской военной авиации, которая уже прошла стадию становления. Вождь выразил надежду на то, что в ближайшем будущем удастся добиться увеличения показателей скорости и высотности у советских бомбардировщиков ближнего действия, истребителей и самолетов‑разведчиков. Он также указал на необходимость совершенствования тактико‑технических данных дальней авиации. Обращаясь к Алкснису, Сталин призвал его «драться» за выполнение этой задачи «по‑настоящему».

Затем Сталин отметил те личные качества, которыми, по его мнению, должны обладать авиаторы. Говорил о необходимости воспитания у них не просто смелости, а «расчетливой большевистской храбрости», сочетания твердого знания боевой техники с глубоким пониманием законов природы, способности овладеть этими законами. Некоторые летчики, подчеркнул далее Сталин, в аварийной ситуации стремятся в первую очередь спасти не себя, а вверенную машину, «считают позорным пользоваться парашютом». И заявил, что человеческая жизнь, жизнь летчика, гораздо ценнее сотен самолетов.[230]

В июне 1934 г. Реввоенсовет СССР был упразднен, а Наркомат по военным и морским делам переименован в Наркомат обороны СССР, который возглавил К.Е. Ворошилов. 1 декабря 1934 г. в Ленинграде от рук убийцы пал член Политбюро ЦК ВКП(б), близкий друг Сталина С.М. Киров. В январе 1935 г. НКВД начало так называемое «Дело Енукидзе» (или дело «Клубок»). В задачу следствия входило доказать существование заговора с целью физического устранения Сталина и других представителей узкого советского руководства. Пока велось следствие, Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило 14 февраля 1935 г. (по представлению народного комиссара внутренних дел Г.Г. Ягоды) решение «Об охране Кремля». Оно было направлено на усовершенствование всей системы обеспечения безопасности правительственных зданий, а также проживавших в Кремле членов Политбюро и советского правительства.

Если до февраля 1935 г. ответственность за безопасность на кремлевской территории несли и вместе с тем контролировали там ситуацию ЦИК СССР и Наркомат обороны, то теперь «цитадель власти» полностью попала под контроль набиравшего силу, полностью подвластного Сталину наркомата внутренних дел. Кремль стал своеобразной сталинской твердыней, которая надежно охранялась сотрудниками этого карательного ведомства.

В создавшихся условиях К.Е. Ворошилов, который фактически лишался возможности исключительно по собственной инициативе устраивать застолья в Кремле для представителей военной элиты, решил «провентилировать» ситуацию. 19 апреля он направил членам Политбюро и лично Сталину записку следующего содержания: «В прошлые годы майский выпуск Военных Академий производился в Москве в Кремле в присутствии членов Политбюро и Правительства. В мае этого года выпускаются из Академий 1076 человек, из них 145 человек, расположенных в Ленинграде (sic. – В.Н.). Считал бы необходимым и в этом году по установившейся традиции выпуск Академий произвести в Кремле (4‑го мая)».[231] Хотя эта записка наркома обороны имела пометку «Срочно», Сталин и другие члены Политбюро почему‑то не нашли времени для ее рассмотрения вплоть до 28 апреля.

Накануне, 27 апреля, высший партийный орган принял решение, также касающееся представителей советской военной элиты: «О приеме Партией и Правительством войск, участвующих в первомайском параде». К сожалению, инициативный документ, послуживший поводом для его принятия, выявить не удалось. Скорее всего, и здесь можно говорить о «руке Ворошилова».

Упомянутое решение Политбюро формулировалось следующим образом: «Признать целесообразным организацию приема партией и правительством 2 мая в Большом Кремлевском дворце представителей войск, участвующих в майском параде (летчиков, танкистов, артиллеристов, кавалеристов и др. родов войск) в общем количестве до 1500 человек».[232]

Сталин внес в представленный первоначально проект постановления Политбюро незначительную правку, которая, однако, имела важную смысловую нагрузку. После слов «организацию приема» вождь вписал красным карандашом: «партией и». Тем самым внимание акцентировалось на том, что прием участников первомайского парада в Кремле организуется по инициативе большевистской партии, лидером которой он являлся, и советского правительства, возглавлявшегося одним из его ближайших соратников В.М. Молотовым. Это и нашло отражение в упомянутом решении Политбюро от 27 апреля.

На другой день была рассмотрена и просьба наркома обороны К.Е. Ворошилова, изложенная в его записке от 19 апреля. 28 апреля Политбюро приняло по этому вопросу следующее решение: «Произвести выпуск из Военных Академий в Кремле 4 мая».[233]

Таким образом, в конце апреля 1935 г. высший партийный орган принял два важнейших постановления, фактически узаконивших уже сложившуюся традицию организации застолий для командного и рядового состава Красной Армии. Во‑первых, значительно повысился их статус. Подобного рода застолья официально стали именоваться приемами. В постановлении Политбюро было зафиксировано, что отныне не Наркомат обороны, а исключительно руководство большевистской партии и советского правительства во главе со Сталиным могло выступать в роли организаторов и хозяев, т. е. принимать представителей военной элиты.

Во‑вторых, решениями Политбюро от 27 и 28 апреля 1935 г. окончательно определялось место проведения подобных приемов – Большой Кремлевский дворец.

Центральная печать соответствующим образом отреагировала на важные изменения статуса кремлевских застолий. Например, «Правда» поместила следующую информацию: «2 мая, в 6 часов вечера, в залах Большого Кремлевского дворца состоялся прием участников парада, устроенный ЦентральнымКомитетом ВКП(б) и правительством СССР (выделено мной. В.Н.)». Отчет об этом застолье был помещен в газете под характерным заголовком: «Участники первомайского парада на приеме в Кремле 2 мая 1935 г.».[234] Позднее газетой подробно описывался «прием выпускников военных академий РККА, устроенный Центральным Комитетом ВКП(б) и правительством Союза ССР» 7 мая 1939 г..[235]

С мая 1935 г. по май 1941 г. было проведено 14 банкетов в честь представителей советской военной элиты. 2 мая 1935 г., 2 мая 1936 г., 2 мая 1937 г., 2 мая 1938 г., 5 мая 1939 г., 2 мая 1940 г. и 2 мая 1941 г. в роли гостей на них выступали участники первомайских парадов; 8 ноября 1938 г., 8 ноября 1939 г. и 8 ноября 1940 г. – участники парадов в честь очередной годовщины Октябрьской революции. 4 мая 1935 г., 5 мая 1936 г., 7 мая 1939 г., 5 мая 1941 г. большие кремлевские приемы устраивались в честь выпускников военных академий.

Гостями на банкетах становились лучшие из тех, кто участвовал в первомайских парадах, преимущественно люди, сделавшие службу в Красной Армии или в Военно‑Морском Флоте своей профессией. В то же время неизменно соблюдался один основополагающий принцип подобного отбора: приглашавшиеся на прием в Кремль представляли все рода войск. Как предписывало вышеупомянутое постановление Политбюро от 27 апреля 1935 г., на сталинских застольях в Большом Кремлевском дворце неизменно присутствовали: летчики, танкисты, артиллеристы, пехотинцы, кавалеристы, моряки. Центральные газеты отмечали, что на прием 2 мая 1935 г. были приглашены представители «всех родов оружия» – более 1700 «красноармейцев и командиров».[236]

Аналогичную задачу отбора наиболее достойных приходилось решать и в случае с участниками традиционных кремлевских приемов для выпускников военных академий РККА. В 1935 г. их количество достигло 1076 чел., в следующем году – превысило 2000 чел.,[237] а в дальнейшем продолжало неуклонно расти. На банкетах в количественном отношении преобладали те, кто прошел обучение в Москве. А «военные академики» из других городов СССР были представлены немногочисленными группами слушателей, окончивших курс обучения с отличием.

В мае 1935 г. Сталин дважды выступал на больших кремлевских приемах в честь представителей военной элиты. 2 мая он присутствовал на банкете для участников первомайского парада. Ответственный редактор газеты «Известия» Н.И. Бухарин посвятил передовую статью этому знаменательному событию. В ней содержались восторженные эпитеты в адрес Сталина и его ближайшего окружения. Вот, например, как описывал Н.И. Бухарин появление «советского вождя и его соратников» в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца: «И вдруг рукоплескания, которые нарастают, как буря, покрывают все, переходят в ураган, в гром, в бушующую стихию радости и восторга. Это входят члены Политбюро и союзного правительства во главе со Сталиным, к которому несутся со всех сторон приветственные клики почти двухтысячной массы бойцов». В бухаринской заметке передавался весь апофеоз грандиозного действа, развернувшегося 2 мая 1935 г. в Большом Кремлевском дворце: «Подымается с места вождь, за ним идут его соратники: члены ЦК и правительства обходят все залы… Десятки рук тянутся к Сталину. Они подымают его на стол (sic! – В.Н.), сперва в одной, потом в другой, потом в третьей зале – ибо необозрима масса бойцов… Бойцы теснятся вокруг него, точно хотят физически прикоснуться к нему, почувствовать всю силу того мощного заряда ума, энергии, воли, которые излучаются во все стороны от этого удивительного, горячо любимого человека. Человеческие волны подхватывают его…».[238]

В конце приема, обращаясь к представителям военной элиты, Сталин провозгласил здравицу в честь бойцов и командиров всех родов войск. Он предложил тост «за здоровье бесстрашных подводников, метких артиллеристов, отважных танкистов, мужественных летчиков… отважных кавалеристов, смелых, закрепляющих победу пехотинцев».[239]

Большой резонанс имела сталинская застольная речь перед выпускниками военных академий РККА, произнесенная 4 мая 1935 г. на приеме в Кремле выпускников военных академий, основное содержание которой отражено в знаменитом лозунге «Кадры решают все!». Может возникнуть закономерный вопрос: почему, обращаясь к выпускникам военных академий, Сталин в этом выступлении сосредоточился главным образом на проблеме «воспитания кадров» и подробно охарактеризовал состояние советской экономики? Действительно, лишь в заключительной части своей пространной речи он наконец предложил выпить за «высшие командные кадры» Красной Армии, пожелав им всяких успехов в деле организации обороны страны.[240] Ответ прост: среди тысячи с небольшим выпускников военных академий 1935 г.[241] более половины являлись инженерами, из которых 80 % направлялись не в войска, а на работу в промышленности.[242] В своем приветствии, обращенном к ним, М.И. Калинин, в частности, подчеркнул: «…вы, товарищи, являетесь не просто инженерами, а военными инженерами».[243]

Объясняя «военным академикам», почему его речь столь пространна, Сталин прямо заявил, что ранее два или три раза отсутствовал на их традиционном выпуске в Кремле и теперь желает «наверстать упущенное».[244] Следует обратить внимание и на следующее обстоятельство. Сталину, скорее всего, необходима была привычная аудитория, основу которой составляли представители элиты Красной Армии, чтобы на кремлевском приеме обратиться к ним с программным выступлением, которое (к сожалению, данный факт предан забвению в некоторых исторических исследованиях) приняло форму основополагающей застольной речи.

Помимо всего прочего, эту застольную речь можно считать инаугурационной, т. е. фиксирующей завершающий этап утверждения Сталина как единоличного вождя партии и государства. На международной арене к тому времени также удалось достичь несомненных успехов, которые закрепил советско‑французский договор от 2 мая 1935 г. И Сталин надеялся не просто лишний раз продемонстрировать единство соратников по партии. Возможно, он желал также убедиться в реальном существовании единения его, как вождя, с массами. Кремлевский прием 4 мая 1935 г. показал, что почва для подобного единения существует.

Предварительно отредактированный текст сталинского выступления перед выпускниками военных академий («Кадры решают все!») неоднократно публиковался и стал одним из основополагающих в пропагандистской работе среди личного состава Красной Армии. Так, 31 июля 1935 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление о высшей школе пропагандистов. В список литературы, рекомендованной для поступающих в ВШП, была включена и публикация речи Сталина на выпуске «военных академиков» 4 мая 1935 г..[245] 27 января 1936 г. директор Института Маркса‑Энгельса‑Ленина при ЦК ВКП(б) В.В. Адоратский обратился к Сталину с просьбой включить этот ранее опубликованный текст в новое издание – однотомник его выступлений, на что было получено согласие.[246] Из справки Партиздата от 4 февраля 1938 г., представленной в ЦК, следует, что только в 1937 г. вышеупомянутый текст неоднократно переиздавался общим тиражом 50 000 экз..[247]

С мая 1935 г. по май 1941 г. Сталин неизменно присутствовал на всех больших кремлевских приемах в честь представителей военной элиты (участников праздничных парадов и выпускников академий РККА). Однако после знаменитой речи «Кадры решают все!» вплоть до 5 мая 1941 г. он больше ни разу не выступил перед ними на такого рода застольях с основополагающими речами.

Данный «пробел» с лихвой возмещался неоднократными выступлениями на различных совещаниях и партийных форумах. Так, в ходе февральско‑мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. Сталин счел необходимым уделить внимание и вопросу о неизбежности вооруженного столкновения с «капиталистическим окружением». Он напомнил, в частности, что советская власть победила лишь в СССР, который занимал 1/6 суши, и что остальные ее 5/6 «составляют владения капиталистических государств». В этой связи Сталин выступил с критикой в адрес тех большевиков, которые, увлекшись хозяйственным строительством, забыли о существовании «капиталистического окружения», назвав его основным фактором, определяющим международное положение Советского Союза, имеющим «первостепенное значение» для судеб страны.

Советский лидер был уверен, что нападения на СССР со стороны «буржуазных стран» можно ожидать в любой момент. Последние, по его словам, только и ждут удобного случая для начала интервенции против Советского Союза с целью «разбить его или, во всяком случае, подорвать его мощь или ослабить его». Именно с этим и связывал он, если судить по содержанию его выступления на февральско‑мартовском пленуме 1937 г., активизацию «вредителей, шпионов и убийц», которые засылались в СССР извне либо вербовались иностранными разведками внутри страны. Ведь все они, делал вывод Сталин, обычно приурочивали свою «главную работу» именно «к периоду кануна войны или самой войны».[248]

В феврале 1938 г., отвечая на письмо пропагандиста РК ВЛКСМ Курской области И.Ф. Иванова, Сталин вновь указал на опасность «капиталистического окружения». Вождь подчеркивал (уже в который раз), что продолжает существовать угроза военной интервенции против СССР извне, отрицать которую могут лишь «головотяпы или скрытые враги», стремящиеся «демобилизовать народ».[249]

Все эти и другие подобного рода сталинские выступления и декларации сочетались с попытками показать, что внутри «капиталистического окружения» существуют серьезные противоречия, которые уже привели к началу вооруженной схватки между крупнейшими державами.

Как уже отмечалось, на XVII съезде Сталин обозначил два очага войны в мире, назвал два государства, отвечавшие за ее фактическое развязывание, – Японию и Германию. Этот тезис был всесторонне развит и конкретизирован в «Кратком курсе истории ВКП(б)» (1938 г.), написанном при его активном участии. По версии авторов этой книги (а точнее, в интерпретации Сталина), международные отношения конца 1935 – начала 1937 г. характеризовались следующими основными тенденциями. На Дальнем Востоке, прежде всего, «благодаря японским фашизированным империалистам» (sic! – В.Н.), образовался первый очаг войны». Второй очаг военной опасности возник по вине германских фашистов в центре Европы.[250]

Захват Италией Абиссинии (1935 г.) привел к появлению нового «узла войны», которая развивалась «на кратчайших морских путях из Европы в Азию».[251] Интервенция Германии и Италии против республиканской Испании, начатая в 1936 г., аншлюс Австрии, осуществленный Гитлером в марте 1938 г., привели к тому, что «на юге Европы, в районе Австрии и Адриатики», а также «на крайнем западе» Европейского континента «завязались новые узлы войны». Наконец, вторжение японских войск в Китай, начавшееся в 1937 г., привело к появлению еще одного «узла войны».

Все эти факты, умело подобранные в «Кратком курсе…», дали Сталину основание сделать вывод о том, что «вторая империалистическая война на деле уже началась».[252] Не без внутреннего удовлетворения он констатировал следующее немаловажное обстоятельство: «вторую империалистическую войну» развязали агрессивные государства – Германия, Италия и Япония, а велась она в конечном счете «против капиталистических интересов Англии, Франции, США». Основная цель новой войны – «передел мира и сфер влияния в пользу агрессивных стран», осуществляемый «за счет… так называемых демократических государств». «Демократические» государства, в первую очередь, Англия, боясь «рабочего движения в Европе и национально‑освободительного движения в Азии», а также считая фашизм «хорошим противоядием» против этих «опасных движений», стремились ограничиться политикой «уговаривания зарвавшихся фашистских заправил». Однако Сталин и его соавторы по «Краткому курсу…» выражали уверенность, что подобная тактика не приведет ни к чему хорошему и в конечном счете «правящие круги Англии и их друзья во Франции и США» должны будут получить «свое историческое возмездие». В то же время в «Кратком курсе…» содержалось предупреждение об опасности «второй империалистической войны» для СССР.

В книге была также дана официальная оценка позиции Советского Союза в создавшейся ситуации. СССР, подчеркивалось в ней, проводя свою мирную политику, в то же время предпринимал все от него зависящее для укрепления своих границ, усиления обороноспособности Красной Армии и Военно‑Морского Флота. Эти мероприятия сочетались с некоторыми дипломатическими шагами, такими, как: вступление СССР в Лигу Наций (1934 г.), заключение соглашений с Францией, Чехословакией (1935 г.), МНР (1936 г.) о взаимной помощи, а также подписание договора о ненападении с Китаем (1937 г.).[253]

Такова была интерпретация событий второй половины 1930‑х гг., связанных с генезисом Второй мировой войны, в изложении «Краткого курса истории ВКП(б)» или, вернее, по версии Сталина. Она предназначалась для восприятия многомиллионными массами населения Советского Союза. Именно так и трактовали происходившее на международной арене вождь и его ближайшие соратники в своих открытых выступлениях.

В то же время Сталин хорошо осознавал, что дипломатические демарши никоим образом не избавляют от участия в войне. Еще 13 июня 1934 г., т. е. до вступления СССР в Лигу Наций и до подписания договоров с Францией и Чехословакией, выступая на совещании работников оборонной промышленности, он заявил буквально следующее: «Когда говорят, что опасность войны существует – это ведь не фраза. То, что мы пакты заключаем – это не исключает войны, а наоборот».[254] Позднее, в «Кратком курсе истории ВКП(б)», Лига Наций была названа «некоторым, хотя и слабым, инструментом мира», в нее Советский Союз вступил, прекрасно осознавая всю ее слабость.[255]

В передовой статье газеты «Правда» от 9 сентября 1938 года, посвященной выходу в свет «Краткого курса истории ВКП(б)», особо подчеркивалось, что «наша борьба далеко еще не окончена. Нам предстоят решающие бои за окончательную победу социализма против капиталистического окружения…».[256] В связи с этим значение «Краткого курса…» виделось в том, что он «вооружает наши руководящие кадры теорией марксизма‑ленинизма… и укрепляет уверенность в окончательной победе великого дела партии Ленина – Сталина, победе коммунизма во всем мире».[257]

30 сентября – 1 октября 1938 г. в Мюнхене представители Германии, Италии, Англии и Франции подписали соглашение, фактически предопределившее судьбу Чехословакии. СССР не был приглашен на заседание Мюнхенской конференции. В начале октября советское руководство передало по дипломатическим каналам, что не имеет никакого отношения к договоренностям, достигнутым в Мюнхене.[258]

Между тем уже с лета 1938 г. в СССР предпринимались военные мероприятия, связанные с чехословацким кризисом. Во‑первых, в конце июля 1938 г. Белорусский военный округ (БВО) и Киевский военный округ (КОВО) были соответственно переименованы в особые военные округа. На их территории сосредоточилось 6 армейских групп. Во‑вторых, одновременно были созданы новые военные округа – Орловский и Калининский.

В период чехословацкого кризиса, согласно директиве наркома обороны К.Е. Ворошилова, на границе с Польшей сосредоточивались стрелковые и кавалерийские дивизии, танковые части, а также боевые самолеты якобы с целью проведения «крупных учений». 24 сентября соединения приграничных военных округов (более 40 дивизий и других частей и подразделений) были подняты по тревоге и начали большие учения.

Несомненный интерес представляют выступления Сталина, прозвучавшие в период мюнхенского кризиса на совещании пропагандистов Москвы и работников партийных идеологических учреждений, которое было проведено по инициативе ЦК ВКП(б) 28 сентября – 1 октября 1938 г. Основная цель совещания состояла в том, чтобы определить содержание и формы изучения «Краткого курса истории ВКП(б)», публикация которого была осуществлена в газете «Правда» (завершена 19 сентября 1938 г.).[259]

В условиях начавшегося политического кризиса в Европе, чреватого опасностью для СССР, Сталин в своем выступлении на совещании не мог не коснуться вопроса об отношении к «капиталистическому окружению» и к перспективам войны с ним. Он категорически опроверг «оборонческие», «пацифистские» взгляды на перспективы грядущей войны. Из его слов следовало, что большевистское руководство прекрасно видело «разницу между различными войнами» и не исключало принятия на себя инициативы вооруженного выступления. В данной связи Сталин напомнил дореволюционную ленинскую работу «О Соединенных Штатах Европы», где подчеркивалось: после захвата власти в одной стране и организации там социалистического производства пролетариат данной страны непременно должен будет выступить «против других отставших, реакционных капиталистических стран», чтобы помочь пролетариям уже этих стран «освободиться от буржуазии».

Сталин откровенно высказался 1 октября 1938 г., изложив по существу свое кредо в отношении наступательной войны. По его словам, большевики не являлись пацифистами, вздыхающими о мире и начинающими «браться за оружие только в том случае, если на них напали». Нет, разъяснял Сталин, не исключено, что «большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны». «То, что мы сейчас кричим об обороне, – подчеркнул Сталин, – это вуаль, вуаль. Все государства маскируются: „с волками живешь, по‑волчьи приходится выть“. Последняя фраза, судя по стенограмме, вызвала откровенный смех присутствующих.[260]

В то же время, насколько можно судить на основании сталинских высказываний на совещании 1 октября 1938 г., подходящая обстановка и благоприятные условия для того, чтобы «самим нападать», еще не создались. А посему Сталин напомнил об одной из важнейших функций советского государства – функции «обороны, охраны жизни, имущества и территории» СССР, для чего призвал создавать «квалифицированную армию». Эта армия, по его мнению, должна базироваться не на милиционной либо территориальной системе, а быть постоянной, обученной, квалифицированной, имеющей первоклассное современное вооружение и технику.[261]

Большой резонанс получил отчетный доклад Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) (10 марта 1939 г.), в котором особое внимание было сосредоточено на характеристике международного положения и позиции СССР. При этом советский лидер по существу повторял те выводы, которые были сделаны по этому поводу в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Так, он вкратце охарактеризовал события 1935–1939 гг. (захват Абиссинии Италией; участие последней вместе с Германией в военной интервенции против Испании; гитлеровский аншлюс Австрии и присоединение Судетской области к Третьему рейху; наконец, агрессивные действия Японии против Маньчжурии и Китая), которые, по его мнению, положили «начало новой империалистической войне». Эту войну, как отмечалось и в «Кратком курсе…», «государства‑агрессоры» (Германия, Япония и Италия) вели против «неагрессивных государств» (Англии, Франции и США).

Формулируя на XVIII съезде ВКП(б) очередные задачи большевистского руководства в области внешней политики в создавшейся сложной международной обстановке, Сталин, в частности, отметил, что Советский Союз намерен «и впредь проводить политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами». Далее, «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками». Наконец, Сталин сформулировал насущную задачу всемерного укрепления боевой мощи «Красной Армии и Военно‑Морского Красного флота».[262]

Сталинские указания о неизбежности вооруженного столкновения с «капиталистическим окружением» находили отражение в пропагандистской деятельности. Так, в журнале «Политучеба красноармейца» постоянно подчеркивалась возраставшая угроза мирному строительству в СССР, в связи с чем ставилась задача усиления боеготовности армии, чтобы «ответить на удар врага тройным сокрушительным ударом».[263] Пропаганда в духе подготовки к революционным войнам нашла свое выражение прежде всего в том, что постоянно внушалась мысль о неизбежности войны между СССР и капиталистическими странами. Такое утверждение, со ссылкой на высказывания Ленина периода Гражданской войны, обосновывалось невозможностью мирного сосуществования между ними продолжительное время.

Сталинское руководство утверждало, что борьба против «капиталистического окружения» еще далеко не окончена.[264] Причем решение этого вопроса предполагалось перенести на международную арену «после успешного разрешения его в пользу социализма внутри страны».[265] Соответственно, в журнале «Политучеба красноармейца» указывалось на то, что через всю систему большевистской пропаганды красной нитью должна проходить мысль о «капиталистическом окружении» и его чрезвычайной опасности. В подтверждение этого предлагались самые разнообразные аргументы: подготовка к нападению на СССР, угроза всеобщему миру в связи с неизбежностью империалистических войн, непрекращающееся сопротивление остатков разгромленных классов внутри СССР, наконец, возможность реставрации в нем капитализма и необходимость сохранения государства при построении коммунизма.

Устранение опасности «капиталистического окружения» связывалось с необходимостью его ликвидации, возможной «лишь в результате победоносной пролетарской революции по крайней мере в нескольких странах». В связи с этим подчеркивалось, что «победа пролетарской революции в капиталистических странах является кровным интересом трудящихся СССР».[266] Уверенность в возможности такой революции подкреплялась указаниями на созревание идеи штурма капитализма в трудящихся массах капиталистических стран, но главное, неоднократными заявлениями о том, что могучей базой развертывания мировой пролетарской революции является СССР. От бойцов требовалось всегда быть готовыми в любую минуту выполнить свои обязательства не только перед своей родиной, но и перед международным пролетариатом.

Таким образом, большевистское руководство во главе со Сталиным во второй половине 1930‑х гг. хорошо осознавало опасность, грозившую СССР со стороны «капиталистического окружения», и необходимость укрепления обороноспособности своей страны. В то же время не исключалась вероятность начала при благоприятных условиях наступательных военных действий против «капиталистического окружения» по инициативе советской стороны.

 

3.2. Испытание в боевой обстановке: Хасан и Халхин‑Гол

 

Возникновение и ход событий, произошедших во время вооруженного столкновения между СССР и Японией у озера Хасан летом 1938 г., по‑разному трактуется исследователями. Согласно одной версии, устоявшейся в советской историографии и сохраняющейся в некоторых работах постсоветского периода, Токио обвинил Москву в нарушении государственной границы на Дальнем Востоке, проходившей между СССР с государством Маньчжоу‑го, развернув вокруг этого широкую пропагандистскую кампанию. Сторонники этой версии обвиняют японскую сторону в возникновении хасанского вооруженного конфликта. По другой версии, именно советская сторона по существу привела к развязыванию вооруженного конфликта с Японией, способствуя развитию событий в данном русле.[267] Как представляется, ближе всего к пониманию сущности событий у озера Хасан подошел С.Г. Осьмачко. По его мнению, вооруженный конфликт возник из приграничных территориальных споров, принципиально поддававшихся мирному разрешению в случае взаимной готовности к такому исходу обеих сторон. Но, к сожалению, такой готовности не наблюдалось.[268]

Поскольку граница между СССР и Маньчжоу‑го (Маньчжурским государством), созданным Японией в 1932 г. на территории Северо‑Восточного Китая – Маньчжурии, проходила главным образом по точкам водораздела (холмам) и не была демаркирована, то за каждой из сторон закреплялись те высоты, которые занимали войска соответствующей стороны. Камнем преткновения в советско‑японской дипломатической дуэли, развернувшейся летом 1938 г., явился вопрос о территориальной принадлежности пограничных сопок Безымянная и Заозерная (высота каждой из них не превышала 150 м), расположенных недалеко от озера Хасан. В начале июля на Заозерной появилась группа советских пограничников, а затем туда скрытно прибыли красноармейцы, которые развернули на ней фортификационные работы. В спешном порядке ими были сооружены окопы и проволочные заграждения. 15 июля временный поверенный в делах Японии в СССР Х. Ниси потребовал от советского правительства отвода воинских подразделений с высоты Заозерная (по‑китайски – Чанкуфэн). 20 июля с аналогичным заявлением к наркому иностранных дел СССР М.М. Литвинову обратился японский посол в Москве М. Сигэмицу. Ссылаясь на данные, имеющиеся у его правительства, он заявил о принадлежности спорной высоты Манчьжурскому государству. Кроме того, на сопке Чанкуфэн местное маньчжурское население отправляло религиозные обряды.

Столкнувшись с непреклонной позицией Литвинова, который оспаривал утверждения японской стороны о принадлежности высоты Заозерной Маньчжоу‑го и о нарушении советскими воинскими частями территориальной целостности этого государства, Сигэмицу сделал следующее воинственное заявление. Он утверждал, что «у Японии имеются права и обязанности перед Маньчжоу‑го, для выполнения которых она может прибегнуть к силе и заставить советские войска эвакуировать незаконно занятую ими территорию».[269]

Параллельно с этим японский военный министр Итагаки и начальник генерального штаба принц Каньин представили императору Хирохито оперативный план боевых действий в районе высоты Заозерной. По этому плану два пехотных полка японцев должны были вытеснить советские части с вершины сопки Чанкуфэн (Заозерная). Конечная цель намечаемого контрудара состояла в том, чтобы в результате «разведки боем» выяснить дальнейшие намерения СССР. Со своей стороны, Сталин был настроен весьма решительно и выражал готовность «дать самураям по зубам».

Тем временем 29 июля небольшой отряд советских войск занял южный (обращенный к Маньчжурии) склон другой сопки – Безымянная (Сячаофэн), расположенной в 2 км от Заозерной. Это побудило японцев к активным боевым действиям. 29 июля они перешли границу и, несмотря на сопротивление, 31 июля захватили высоты Безымянная, Заозерная и Пулеметная горка, продвинувшись в глубь советской территории почти на 4 км.

Ко времени начала вооруженного конфликта у озера Хасан на Дальнем Востоке была дислоцирована Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (ОКДВА), штаб которой находился в Хабаровске. По приказу наркома обороны ОКДВА была преобразована в Краснознаменный Дальневосточный фронт (с 1 июля 1938 г.) под командованием маршала Советского Союза В.К. Блюхера. В состав фронта входили: 1‑я Приморская (комбриг К.П. Подлас) и 2‑я Отдельная Краснознаменная (комкор И.С. Конев) армии.

После перехода японскими войсками границы и захвата ими высот Заозерная и Безымянная, имевших важное оперативно‑стратегическое значение, в район вооруженного конфликта немедленно был направлен усиленный 39‑й стрелковый корпус (командующий – начальник штаба Дальневосточного фронта комкор Г.И. Штерн). Численность войск Красной Армии здесь превысила 32000 чел., имевших на вооружении около 1000 пулеметов, 237 артиллерийских орудий, 285 танков и 250 самолетов. Им противостояли японские части, усиленные артиллерией и пулеметами (всего около 20 000 чел.). Непосредственно в боевых действиях участвовало с советской стороны более 13,5 тыс. чел., а с японской – около 7 тыс. чел.[270]

2 августа части Красной Армии начали боевые действия по вытеснению японцев с высот Заозерная и Безымянная, которые первоначально оказались безуспешными и сопровождались неоправданно большими потерями с советской стороны. Решающие бои развернулись 6–9 августа. Несмотря на ожесточенное сопротивление японцев, эти высоты, а также сопка Пулеметная горка были заняты частями Красной Армии. Однако японские войска попытались взять реванш. В результате военные действия у озера Хасан продолжались до 12 часов 11 августа. В конечном счете конфликтующим сторонам удалось достичь договоренности о прекращении огня и восстановлении статус‑кво на границе между СССР и Маньчжоу‑го.

Несмотря на всю свою скоротечность, вооруженный пограничный конфликт в районе озера Хасан привел к большим потерям в живой силе. Японцы потеряли около 500 чел. убитыми и 900 – ранеными. По уточненным данным, потери Красной Армии составили: около 1000 чел. убитыми, умершими от ран и болезней, 2752 чел. ранеными, 75 чел. пропали без вести или оказались в плену.

В связи с обострением обстановки у озера Хасан по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) на Дальний Восток был командирован Л.З. Мехлис. Уже 28 июля он телеграфировал Сталину, что уволил из армии свыше 200 политработников, большая часть которых была арестована. В.К. Блюхер считал, что именно советские пограничники несли ответственность за инцидент в районе высоты Заозерная, с которого и начался вооруженный конфликт. Он пытался предостеречь высшее советское руководство от ненужных военных действий. Однако в Москве эту версию расценили как полную «чепуху».

В то же время, задерживая развитие событий, находясь в ожидании распоряжений из Москвы о приостановке сосредоточения войск и наказания виновных за нарушение границы, командование Дальневосточным фронтом не сумело вовремя оценить всей важности происходящего. Своими действиями (вернее, бездеятельностью) В.К. Блюхер порождал в боевом управлении ситуацию неясности и безответственности. Он также не принял своевременных мер по укреплению государственной границы в районе озера Хасан. В довершение всего маршал Блюхер всячески пресекал попытки дать достойный отпор провокациям японцев на советско‑маньчжурской границе. Дело кончилось тем, что Сталин позвонил Блюхеру и задал командующему Краснознаменным Дальневосточным фронтом вопрос: есть ли у него вообще желание дать отпор японцам?

Не случайно, прибыв в район вооруженного конфликта, Л.З. Мехлис поспешил сообщить Сталину о «двурушничестве» командующего Краснознаменным Дальневосточным фронтом, которое «лило воду на мельницу японцев». В конечном счете, маршал В.К. Блюхер был отстранен от должности, арестован и умер в ходе следствия над ним.

В период инцидента у озера Хасан выяснилось, что у советских востоковедов‑переводчиков, участников событий не было еще навыков в области пропаганды на японские войска с целью подрыва их морального состояния, поскольку такая задача и не ставилась. Л.З. Мехлис, вызвав к себе помощника начальника разведотдела штаба Приморской группы войск Б.Г. Сапожникова, заявил ему: «Вы ведь коммунист и обязаны уметь вести пропаганду, чтобы морально обессилить противника». Мехлис выдвинул конкретную задачу: составить листовку‑обращение «к японским солдатам, рабочим и крестьянам», в которой требовалось рассказать, что они «воюют за чужое им дело японских эксплуататоров, против рабочих и крестьян Советской России». В листовке также должен был содержаться призыв «сложить оружие и уйти с нашей (советской. – В.Н.) и вернуться на территорию Маньчжурии». Вопрос о необходимости овладения методикой пропаганды на войска вероятного противника имел большую актуальность. По словам Б.Г. Сапожникова, это было своеобразное «искусство, требующее политической зрелости, знания и учета особенностей „аудитории“ (будущего читателя, его нравов, обычаев, индивидуальной психологии), особенностей исторического опыта».[271]

В период пребывания на Дальнем Востоке Л.З. Мехлис делал все для утверждения культа вождя – Сталина. Именно Мехлису принадлежит авторство знаменитого лозунга «За Сталина, за Родину», который начальник ПУРККА внедрял в период боев у озера Хасан.

Согласно официальному отчету, партийно‑политический аппарат продемонстрировал во время этого вооруженного конфликта преданность «социалистической родине, показал способность выполнять любое сталинское задание, в любое время, в любых условиях». В то же время руководство ПУРККА было вынуждено признать, что при организации политико‑пропагандистской работы пришлось столкнуться с рядом трудностей.

Во‑первых, политотделы действующих частей не были укомплектованы ни на полковом, ни на дивизионном уровне. В ходе боев регулярно отмечалась острая нехватка политсостава. Так, в политотделе 39‑го стрелкового корпуса следовало иметь 11 чел., однако к началу боев налицо оказалось лишь 3 чел. Его штат «буквально был сколочен» в период хасанских событий. Помимо этого, политработники не имели опыта практической работы в боевых условиях, а изучение театра военных действий было затруднено, поскольку, как подчеркивалось в итоговом документе ПУРККА, «враги народа, сидевшие в руководстве» 39‑го стрелкового корпуса, «умышленно не допускали к изучению командно‑политическим составом этого участка». В результате не только начальники политотделов и комиссары отдельных частей не представляли себе обстановки, но даже в политуправлении фронта «некоторые ответственные работники» не знали, что именно делают воинские части и где находятся войска на данный день и час.[272] Сравнительно высоким был процент потерь среди политработников на поле боя. Из 90 чел. погибших, представлявших среднее и старшее звено комсостава, 18 чел. (20 %) являлись политработниками.[273]

Во‑вторых, важным упущением в работе партийно‑политических органов в период боев у озера Хасан было фактическое неведение личного состава о подлинном состоянии дел и конкретной боевой обстановке. Так, части 40‑й стрелковой дивизии уже ввязались в сражение с японцами и несли большие потери. А в 32‑й стрелковой дивизии и во 2‑й механизированной бригаде, которые только начали движение в направлении высоты Заозерная, тем временем проводился инструктаж, делались разъяснения о предстоящих… учениях. На марше красноармейцам и командирам встретились автомашины с ранеными бойцами. Некоторые из легко раненных даже просили отомстить за них врагу. И в то же время политработники 32‑й стрелковой дивизии и 2‑й механизированной бригады продолжали твердить подчиненным, «что они идут на большие учения». В результате, как подчеркивалось в итоговом документе ПУРККА, «была допущена грубейшая ошибка, которая шла не на пользу, не на поднятие патриотического духа личного состава, а во вред политико‑моральному состоянию войск».

Наконец, в‑третьих, в период боев за высоты Заозерная и Безымянная имели место и мелкие недостатки в проведении политико‑пропагандистской работы среди личного состава. Плохо был поставлен его учет, а в ряде частей даже не имелось поименных списков. Практически ничего не сообщали политорганы о боевых действиях, которые вела 40‑я стрелковая дивизия. Многотиражные газеты 32‑й стрелковой дивизии и 2‑й механизированной бригады не только не распространялись, но и порой не выпускались по нескольку дней подряд. Информационная работа политорганов в целом, как было вынуждено признать руководство ПУРККА, в период хасанских событий имела ряд недостатков, что приводило в конечном счете к возникновению «общей горячности» и не позволяло по‑настоящему учитывать моральное состояние красноармейцев и командиров.[274]

Те уроки, которые были получены в ходе боевых действий частей Красной Армии у озера Хасан, внимательно изучались в войсках и штабах, например, во время крупных учений, связанных с чехословацким кризисом (конец сентября 1938 г.). Не случайно в высказываниях некоторых красноармейцев и командиров, которые были задействованы на учениях, проводилась мысль о том, что они могут «показать, как надо воевать», так же как их «дальневосточные товарищи показали у озера Хасан». Один из красноармейцев, в частности, заявил: «…наши дальневосточные товарищи проучили японских самураев, как хочется нам на Западе проявить такое же геройство и отвагу».[275]

Однако пропагандистская значимость событий у озера Хасан порой чрезмерно преувеличивалась. Так, при публикации доклада А.С. Щербакова на торжественно‑траурном заседании, посвященном 15‑й годовщине со дня смерти В.И. Ленина (21 января 1939 г.), в его текст после упоминания об этих «памятных боях» были вставлены следующие пассажи: «Узнали силу советского оружия японские самураи. Наша авиация и артиллерия в обломки превращали японские орудия, в пыль стирали их блиндажи. Наши танки давили японские окопы со всем, что там находилось. Наши пулеметы смертельным огнем поливали японских захватчиков. Наша пехота завершила дело, начатое авиацией, артиллерией и танками».[276] Между тем в стенограмме доклада А.С. Щербакова этот абзац отсутствовал.[277]

В середине 1939 г. разразился новый советско‑японский вооруженный конфликт, теперь уже на территории Монгольской Народной Республики, на реке Халхин‑Гол.[278] Япония планировала захватить восточный выступ территории МНР, расположенный за этой рекой, между государственной границей СССР, Монголии и горным хребтом Большой Хинган. С его захватом создавался бы удобный плацдарм для дальнейших действий с целью овладения значительным участком Транссибирской магистрали. В мае 1939 г. японцы вторглись на территорию МНР.

Еще в ноябре 1934 г. было достигнуто устное советско‑монгольское соглашение о взаимной поддержке, которое предусматривало помощь при нападении третьей стороны на СССР или на МНР. 12 марта 1936 г. оно было заменено Протоколом о взаимной помощи, на основании которого советский воинский контингент оказался на монгольской территории. Начавшим наступление в районе реки Халхин‑Гол японцам противостояли монгольские части и советские войска. Учитывая всю сложность ситуации, в Москве было принято решение усилить имеющуюся советскую группировку и направить в район боевых действий заместителя командующего Белорусским особым военным округом комдива Г.К. Жукова. Прибыв к месту назначения, Жуков получил приказ немедленно принять непосредственное командование войсками. Он принял решение, заняв активную оборону, одновременно подготовить сильный контрудар.

Между тем 2 июля 1939 г. японские войска вновь перешли в наступление. Им удалось переправиться на западный берег Халхин‑Гола и начать сосредоточение на горе Баин‑Цаган. Первоначально успех был на стороне противника. Однако Г.К. Жукову удалось, используя резервную 11‑ю танковую бригаду комбрига М.П. Яковлева, которая была брошена в бой без прикрытия стрелковых частей, но при поддержке артиллерии и авиации, переломить ситуацию в свою пользу. Японцы отступили, оказавшись под угрозой окружения, а к 5 июля их сопротивление было сломлено.

Однако они все еще находились на монгольской территории и готовились взять реванш за поражение. Для ликвидации очага напряженности в районе реки Халхин‑Гол требовалось изгнать захватчиков и восстановить государственную границу МНР. Г.К. Жуков предпринял кардинальные меры для разгрома японской группировки, находившейся на монгольской территории. Действовавший в районе Халхин‑Гола 57‑й особый корпус был преобразован в 1‑ю армейскую группу, а Жуков стал ее командующим. Советско‑монгольская группировка насчитывала 57 тысяч чел., 542 орудия и миномета, около 500 танков, 383 бронемашины, свыше 500 истребителей и бомбардировщиков. Ей противостояла 75‑тысячная 6‑я особая армия японского генерала О. Риппо, на вооружении которой имелось 500 орудий, 182 танка, более 300 самолетов.[279] И хотя численный перевес был на стороне противника, Жуков добился превосходства над ним в танках (в 3 раза) и самолетах (в 1,7 раза). Кроме того, в войска доставлялись в большом количестве боеприпасы, горюче‑смазочные материалы, продовольствие в расчете на двухнедельную боевую операцию. Была проведена большая работа по дезинформации противника.

В конечном счете все это удалось успешно использовать в предстоящих боях в районе Халхин‑Гола.

Начав наступление 20 августа 1939 г. в соответствии с заранее разработанным планом, Г.К. Жуков упредил противника, намечавшего нанести удар 24 августа. В ходе ожесточенного сражения 23–24 августа 1‑я армейская группа сумела окружить и полностью уничтожить войска противника. Не имея численного перевеса над японцами, она успешно осуществила крупную наступательную операцию по уничтожению превосходящих сил противника, в результате которой была восстановлена граница МНР.

О размахе боевых действий в какой‑то мере могут свидетельствовать потери, понесенные участвовавшими в нем сторонами. Советские войска потеряли убитыми свыше 6800 чел., ранеными и контужеными – свыше 15 200 чел., пропавшими без вести – 1143 чел.; монгольские – 165 чел. убитыми и 400 ранеными. Потери японцев в ходе вооруженного конфликта на реке Халхин‑Гол: не менее 25 000 убитыми, 25 000‑30 000 ранеными, почти 500 – пленными.[280]

Партийно‑политическая работа во время сражения на реке Халхин‑Гол имела свою специфику. Накануне, осенью 1938 г. в 57‑м корпусе был репрессирован ряд политработников. Своей специальной директивой от 8 сентября Л.З. Мехлис дал указание о массовой смене политсостава корпуса. В октябре Мехлис прибыл в МНР, и под его непосредственным руководством эта акция была проведена вплоть до батальона. В результате к началу майских боев в районе реки Халхин‑Гол должности начальника политотдела корпуса, его заместителя, освобожденного партийного и комсомольского работников все еще оставались вакантными. А вновь назначенные кадры не обладали боевым опытом и плохо знали своих подчиненных.

Уже в ходе боев предпринимались попытки ликвидировать нехватку политсостава. Из резерва 1‑й армейской группы в части было откомандировано 272 чел. Из ПУРККА и военных округов на Халхин‑Гол перебросили 60 политработников, из Военно‑политической академии им. В.И. Ленина – 60 чел., из военно‑политических училищ – 311 чел. Наконец, Л.З. Мехлис своими распоряжениями от 12 июня и 7 июля командировал к месту боевых действий еще 54 чел..[281]

26 июня Мехлис направил письменные указания политуправлению Забайкальского военного округа о задачах партийно‑политического аппарата соединений и частей «по организации отпора японской военщине на р. Халхин‑Гол». Прежде всего он распорядился прекратить отпуска политработникам, обязал вернуть в строй тех из них, кто уже находился в отпусках, а также в командировках и на различных курсах и работах вне своих частей. Намечалось в 5‑дневный срок создать резерв политработников. Ставилась задача провести беседы с командным и политическим составом в полках и соединениях с целью учета «прошлых ошибок, когда части приводились в состояние боеготовности». Красноармейцам Мехлис распорядился разъяснять смысл событий «в связи с японскими провокациями на границе» и в МНР и «задачей приведения частей в полную боевую готовность». Политотделы, редакции соединений, политпросвет– имущество – все должно было быть подготовлено к предстоящему походу, следовало иметь необходимые запасы бумаги и красок. Публикациям в дивизионных газетах, освещавших «японские провокации» и события в МНР, следовало, согласно директиве Л.З. Мехлиса, придать «боевой тон».[282] В тот же день своей телеграммой Мехлис обязал поместить в армейской печати и довести до сведения личного состава сообщение ТАСС о событиях в МНР, а 29 июня телеграфно распорядился перепечатать из «Правды» фельетон «Невежественные хвастуны из штаба Квантунской армии».

В ходе боев у озера Хасан основная боевая задача личного состава частей Красной Армии состояла в том, чтобы защитить границы СССР. Не случайно соответствующая патриотическая установка пропаганды хорошо усваивалась военнослужащими. Сложнее обстояло дело во время вооруженного конфликта у реки Халхин‑Гол. Вначале был допущен серьезный просчет в определении содержания пропаганды среди личного состава, участвовавшего в боевых действиях: основное внимание уделялось идеологическому обеспечению лозунга о необходимости выполнения договора о взаимопомощи с дружественным монгольским народом. Этот лозунг большинству красноармейцев, действовавших на Халхин‑Голе, был малопонятен. Например, один из участников боевых действий, красноармеец Гусев высказывал недоумение: «Ведь у нас своей земли достаточно, а потом ведь надо учитывать, что есть германские фашисты, которые могут напасть на СССР».[283]

Позднее, в мае 1940 г., выступая с докладом о военной идеологии, Л.З. Мехлис был вынужден признать: на первом этапе боевых операций на Халхин‑Голе в основу пропагандистской работы среди личного состава был положен лозунг о выполнении договора о взаимопомощи с МНР, который оказался недейственным. И уже в ходе боев, констатировал Мехлис, пришлось внести поправку. Политработники разъясняли красноармейцам, «что МНР – это ключ к нашим границам» и, защищая ее, Красная Армия тем самым «обороняет территорию Советского Союза от Байкала до Владивостока», препятствуя одновременно созданию Японией плацдарма для войны против СССР. Этот тезис с пониманием воспринимали красноармейцы и командиры, осознавшие значимость боев у Халхин‑Гола для защиты родины.[284]

В то же время именно в период боев на Халхин‑Голе был приобретен первый опыт ведения контрпропаганды. Л.З. Мехлис еще до того, как развернулись решающие бои в районе реки Халхин‑Гол, в июне 1939 г. утвердил программу полумесячных сборов редакций и типографий газет на иностранных языках. Приписной состав должен был ознакомиться с географией, экономикой и политическим положением стран, на языке которых намечалось выпускать газеты, с организацией вооруженных сил вероятного противника. Руководители сборов были призваны также обучить сотрудников редакций газет на иностранных языках методам разложения армии и тыла потенциального противника.

10 июля для решения задач ведения контрпропаганды на войска противника была создана спецгруппа политработников. Однако печатная база из Забайкальского военного округа прибыла лишь 16–17 августа. Тогда же окончательно оформилось отделение по работе среди войск противника, имевшее две редакции (японскую и китайскую) и необходимое оборудование.[285]

Прибыв в район боев у реки Халхин‑Гол, Л.З. Мехлис лично возглавил пропагандистскую деятельность по разложению войск противника. При политуправлении 1‑й армейской группы был создан соответствующий отдел. К моменту начала советского контрнаступления на Халхин‑Голе уже функционировала специальная группа по разложению войск противника, которой руководил выпускник Военно‑политической академии М.И. Бурцев. Однако она дислоцировалась в 120 км от фронта и практически бездействовала: не было ни переводчиков, ни типографии, ни редакции газеты. Мехлис распорядился немедленно перевести из Читы имевшиеся там редакции газет на монгольском, японском и китайском языках. Из Москвы был вызван единственный звуковещательный отряд. Опытный образец звуковещательной станции создали ученые Ленинградского НИИ радиовещательного приема и акустики. Техника прибыла на территорию МНР в конце июля 1939 г. Станция базировалась на 4 автомобилях (ЗИС‑5 и ЗИС‑6), имела две мощные группы громкоговорителей, аппаратную студию, электростанцию. Аппаратура позволяла транслировать передачи на расстояние до 10 км.

Для ее обслуживания был создан специальный звуковещательный отряд. В состав отряда входили помимо инженерно‑технической группы, операторов, водителей также представители ПУРККА (инструктор, полковой комиссар И.М. Поляков) и диктор со знанием японского языка (преподаватель Военной академии им. М.В. Фрунзе интендант 2‑го ранга Г.А. Селянинов). В ходе подготовки августовского наступления звуковещательная станция использовалась для воспроизведения имитационных шумовых программ.[286] Например, с ее помощью имитировались оборонительные работы, в то время как части Красной Армии на самом деле готовились к наступлению. Через звуковещательные установки велась контрпропагандистская работа на войска противника.

Начальник ПУРККА лично составил текст первых четырех контрпропагандистских листовок, обращенных к японским солдатам и офицерам. Он апеллировал к противнику в тех же выражениях, с теми же аргументами, что и к своим военнослужащим. В листовках встречались бранные слова в адрес японского императора, что оказалось явным «проколом». Призыв, обращенный к японским солдатам, – «свергнуть императора – главного виновника социальной несправедливости и кровопролития на полях Монголии», имел совершенно противоположные изначальному замыслу результаты. Прочитав листовку с подобного рода призывами, японские солдаты, которые были воспитаны таким образом, что видели в лице императора потомка богов и их священного представителя на земле Японии, подбадриваемые своими командирами, переходили в отчаянные атаки на позиции корпуса (армейской группы) РККА. В конечном счете эти контрпропагандистские материалы были изъяты политуправлениями из обихода, ибо, ознакомившись с ними, японские войска становились более ожесточенными в бою.

В войсках 1‑й армейской группы широко распространялись периодические издания. Накануне решающих августовских боев личный состав получал более 54 000 экз. газет и 8345 экз. журналов. В период вооруженного конфликта в районе реки Халхин‑Гол было налажено издание газеты «Боевая красноармейская», в которой много внимания уделялось популяризации опыта, накопленного представителями различных родов войск (пехотинцами, артиллеристами, танкистами) в сражениях с японцами.[287]

Естественно, эффективность политико‑пропагандистской работы трудно оценивать, основываясь лишь на таких количественных показателях, как тираж распространяемых в войсках периодических изданий, или обращаясь к тематике публикаций армейских газет. В боевых условиях она в большой степени зависела от того, какой личный пример показывали подчиненным командиры и политработники. К сожалению, не всегда и не везде они служили образцом для подражания. В ходе сражения в районе реки Халхин‑Гол представители командного и политического состава 1‑й армейской группы на поле боя снимали знаки различия, стремясь избежать огня вражеских снайперов. В связи с этим командир 39‑го стрелкового корпуса комкор Г.М. Штерн и военком корпуса бригадный комиссар Семеновский даже были вынуждены издать приказ, в котором каждый отдельный случай снятия знаков различия расценивался как прямое проявление трусости. Всему начсоставу, согласно этому приказу, следовало разъяснять, что подобное поведение просто недопустимо. В данной связи следует отметить, что и в этом вооруженном конфликте потери среди политработников были большими: 120 чел. убитыми и 243 ранеными.[288]

На финальной стадии боевых действий Л.З. Мехлис предпринял попытку обобщения того опыта, который был накоплен в политико‑пропагандистской работе среди личного состава. 29 августа 1939 г. он дал соответствующее распоряжение на сей счет политуправлению 1‑й армейской группы. Ссылаясь на задачу, поставленную народным комиссаром обороны СССР в связи с разгромом японцев, Мехлис призывал следить за тем, чтобы «у отдельных руководителей частей не было головокружения от успехов». Особая ответственность, по мнению начальника ПУРККА, падала на политаппарат и на комиссаров. Он предлагал разработать план партийно‑политической работы с учетом обстановки и конкретных задач, стоявших перед 1‑й армейской группой. Л.З. Мехлис распорядился использовать все формы агитации (собрания, митинги, беседы) с личным составом, чтобы «развенчать японских генералов как бездарных руководителей и поднять роль (sic. – В.Н.) наших командиров и комиссаров». Политруки, переданные в помощь пропагандистам, развивал далее свою мысль Мехлис, должны были вместе составить листовки, предназначенные как для бойцов Красной Армии («без телячьих восторгов» в тексте), так и для противника, чтобы и японцы смогли «подвести итоги» боев на реке Халхин‑Гол.

Начальник ПУРККА призвал также не ослаблять пропагандистской работы в частях и немедленно приступить к составлению книги о партийно‑политической деятельности в ходе этого вооруженного конфликта. Но прежде следовало подробно разработать план издания, привлекая политорганы, комиссаров, писателей. Особое внимание Л.З. Мехлис советовал обратить на накопленный опыт мероприятий «по разложению противника» и привести конкретные материалы по данному вопросу.[289]

Как уже отмечалось, при политуправлении 1‑й армейской группы был создан отдел по работе среди войск противника. С подачи ПУРККА наркомат обороны СССР издал приказ о формировании в мирное время редакций и типографий газет на языках сопредельных с СССР государств. Такие газеты предполагалось издавать на японском, китайском, немецком, польском, финском, корейском, монгольском, эстонском, латышском, румынском, турецком языках и даже на фарси. Отделением спецпропаганды 1‑й армейской группы было распространено 5 368 000 экземпляров печатной продукции на языке противника. В их числе – 99 листовок и 30 лозунгов на японском и китайском языках тиражом соответственно 2 464 000 экз. и 1 294 000 экз. Эти печатные материалы разбрасывались преимущественно с бомбардировщиков (СБ и ТБ‑3).[290]

Однако остро ощущалось отсутствие квалифицированных кадров переводчиков, переводчиков‑референтов и офицеров‑востоковедов. Координация между подразделением политоргана и отделом штаба корпуса (армейской группы) была недостаточной. Главный недостаток состоял в том, что офицеры‑пропагандисты не были знакомы с национальной психологией войск противника, не имели представления о степени их религиозности и преданности монарху. Так или иначе, но опыт пропаганды среди войск противника в период вооруженного конфликта на реке Халхин‑Гол был использован в ходе дальнейшей подготовки к созданию широко разветвленного, организационно продуманного пропагандистского аппарата. В политуправлениях Дальневосточного и Забайкальского военных округов начали формироваться отделы по пропаганде среди войск и населения противника. Создавались учебно‑тренировочные газеты на японском, китайском, монгольском и английском языках. Готовились экипажи для укомплектования звуковещательных установок на автомобилях и т. д. и т. п..[291]

Во время вооруженного конфликта на Халхин‑Голе, как и у озера Хасан, военнослужащие порой сталкивались с явным противоречием между реальными событиями, свидетелями и непосредственными участниками которых они являлись, и официальной пропагандистской интерпретацией этих же событий, шедшей вразрез с реальностью. В результате имели место критические высказывания, адресованные не только командованию воинских частей, но и обращенные к руководителям советского государства. В «Информационной сводке об отрицательных высказываниях командно‑начальствующего и красноармейского состава за время боевых действий в районе реки Халхин‑Гол с июля по 1 октября 1939 г.», подготовленной армейскими политработниками и сотрудниками НКВД, упоминается 894 случая подобного рода высказываний. Из них 234 «падало» на командно‑начальствующий состав и 660 – на младший комсостав и на красноармейцев. 216 высказываний (почти 25 % от общего числа) квалифицировались «компетентными органами» как антисоветские; в 155 случаях имело место недовольство службой в боевой обстановке. 86 зафиксированных высказываний расценивались как пораженческие, 82 – как провокационные, 74 – как проявление трусости и нежелания идти в бой, 70 – как недовольство руководством боя. 37 раз отмечалась устная угроза начальствующему составу, 29 – восхваление боевой техники противника (японцев).[292]

Хотя в 1938–1939 гг. и были предприняты некоторые попытки обобщения опыта боев у озера Хасан и на реке Халхин‑Гол (в том числе – пропагандистского), однако уже в 1940 г. он фактически был предан забвению. На совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава (17 апреля 1940 г.) Сталин заявил, что эти вооруженные столкновения – лишь «отдельные эпизоды на пятачке, строго ограниченном». «Япония, – разъяснял он, – боялась развязать войну, мы тоже этого не хотели, и некоторая проба сил на пятачке показала, что Япония провалилась. У них было 2–3 дивизии, и у нас 2–3 дивизии в Монголии, столько же на Хасане». Вывод Сталина по итогам конфликтов у Хасана и на Халхин‑Голе сводился к следующему: «Настоящей, серьезной войны наша армия еще не вела».[293]

 

3.3. Бремя пакта

 

Во второй половине 1930‑х гг. стали заметно ухудшаться взаимоотношения между СССР и Германией, где к власти пришли нацисты (как было принято писать и говорить, германские фашисты) во главе с Гитлером. Идеологические разногласия советского и нацистского режимов привели к развертыванию настоящей пропагандистской войны между ними.

На страницах ряда центральных газет («Правда», «Известия», «За рубежом», «Литературная газета» и др.) и журналов («Интернациональная литература», «Знамя», «Октябрь» и др.) особое место отводилось произведениям писателей‑антифашистов И. Бехера, Л. Фейхтвангера, Р. Роллана, А. Зегерс, Ж.Р. Блока, В. Бределя, М. Андерсена‑Нексе и многих других. В ряде публикаций акцентировалось внимание на том, что германский фашизм имеет человеконенавистническую, агрессивную природу, ведет активную подготовку к захватнической войне. Эта тема стала преобладающей в советских периодических изданиях, особенно после того, как Гитлер приступил к осуществлению своих экспансионистских замыслов (1938 г.).[294]

К делу разоблачения нацистского режима были подключены ведущие советские историки (Е.В. Тарле и другие). Так, печатный орган Института истории Академии наук СССР журнал «Историк‑марксист» (он выходил в свет один раз в два месяца) декларировал, что к числу решаемых им задач относится и следующая: «разоблачать фальсификацию истории фашистами и их право‑троцкистскими агентами».[295]

Героические примеры побед над немцами в прошлом, например, Ледовое побоище 1242 г., трактовались большевистской пропагандой как своеобразное напоминание «геррингам и геббельсам».[296] Не случайно созданию антинемецких настроений в обществе во многом способствовал выход на советский экран кинофильма «Александр Невский», в основу которого были положены события, связанные с победой новгородского князя над тевтонскими (немецкими) рыцарями на р. Неве. К концу 1937 г. первый вариант сценария картины, принадлежавший перу писателя П.А. Павленко, был готов.[297] Однако текст его подвергся беспощадной критике, прежде всего со стороны известного историка М.Н. Тихомирова. Постановочный вариант сценария разрабатывался П.А. Павленко совместно с С.М. Эйзенштейном. Поэтому они оба принялись за исправление недочетов и неточностей, допущенных в сценарии. Эта работа была завершена в 1938 г., когда появился на свет третий вариант сценария, озаглавленный «Александр Невский». 1 декабря 1938 г. на экраны вышел одноименный фильм, который, по мнению историка Ю.Н. Жукова, был еще более тенденциозным по своей направленности, чем кинокартина «Петр Первый» (1937 г.), где российский император «предстал перед зрителями не просто заглавным, но и откровенно положительным героем».[298]

Одновременно шла работа по подготовке киносценариев и по выпуску фильмов, в которых обличались порядки нацистского Рейха. Так, по сценарию немецкого писателя‑эмигранта Ф. Вольфа режиссер Г.М. Рапопорт в 1938 г. создал кинофильм «Профессор Мамлок». 8 января 1937 г. Сталин в качестве почетного гостя принимал в Кремле Л. Фейхтвангера. В результате посещения СССР последний выпустил книгу «Москва. 1937». Позднее он написал сценарий по мотивам своего романа «Семья Оппенгейм». За эту работу Фейхтвангер по распоряжению Сталина получил гонорар в сумме 5 тыс. американских долларов. В 1939 г. режиссер Г.Л. Рошаль поставил по сценарию «Семья Оппенгейм» одноименный художественный фильм.[299] Обе картины имели яркую антифашистскую направленность.

С расширением антинацистской пропагандистской кампании в СССР во второй половине 1930‑х гг. культурные и научные связи с Германией уже стали рассматриваться как нежелательное явление. Так, 11 марта 1937 г. по решению Политбюро прекратило существование советско‑германское общество «Культура и техника».[300] 4 ноября 1937 г. Л.З. Мехлис в докладной записке, адресованной секретарям ЦК ВКП(б) и главе правительства В.М. Молотову, с возмущением констатировал: поступающая из Германии рекламная литература технической тематики, «широко распространяемая по всем… учреждениям и промышленным предприятиям, является завуалированной формой фашистской пропаганды». Даже получаемые по линии Наркомата внешней торговли разного рода немецкие календари и записные книжки на русском языке Мехлис отнес к этой же категории, поскольку они содержали «указания о фашистских праздниках, дне рождения Гитлера, „победах“ германского оружия». После получения этой докладной записки последовало соответствующее распоряжение ЦК ВКП(б) заместителю наркома внешней торговли А. Мерекалову, который, в свою очередь, предложил, чтобы сотрудники органов НКВД и Главлита подвергали специальной проверке дипломатическую почту и багаж с целью исключения проникновения подобного рода изданий в Советский Союз.[301]

В течение ряда лет после прихода Гитлера к власти в Германии она изображалась в советской пропаганде (и это постепенно вошло в общественное сознание) как наиболее агрессивная, непосредственно угрожавшая интересам СССР держава. В ее трактовке обнаруживалось практически полное совпадение образа внутреннего и внешнего врага. Постоянно внушалось, что ведущие военачальники Красной Армии (маршал М.Н. Тухачевский и другие) были казнены после судебного процесса летом 1937 г. за связь с германским рейхсвером, а репрессии против бывших ближайших соратников Ленина трактовались как борьба с изменой в преддверии войны против Германии.

Во второй половине 1930‑х гг. в советской пропаганде стала преобладающей установка о грядущей войне как о войне на чужой территории, о возможности легкой победы в ней «малой кровью», о перспективах вооруженного столкновения с германской армией. Последняя выступала в качестве военного противника Советского Союза (правда, в гипотетических ситуациях) в известной повести Н.Н. Шпанова «Первый удар», а также в киноленте «Если завтра война».

В полном соответствии с господствовавшими пропагандистскими установками по воле Шпанова «вторгшиеся» на советскую территорию немцы были «отброшены» и «разгромлены» всего за 11 часов боевых действий! Фильм «Если завтра война» особенно нравился Сталину, причем он старался при случае продемонстрировать его своим зарубежным гостям.[302]

Советскими поэтами внедрялась в общественное сознание мысль о том, что немцы являлись противниками в прошлом и, скорее всего, именно они станут таковыми в ближайшем будущем. Особенно характерно в этом отношении творчество В.И. Лебедева‑Кумача. В 1938 г. он издал книгу стихов, в которую были включены и слова из ставшей весьма популярной песни «Нас не трогай» к кинофильму «Митько Лелюк» «Украинфильм». В песне, в частности, имелся следующий куплет:

 

Угощаем мы гостей незваных

Острой саблей и свинцом, –

Били немца, били пана

И других, коль надо, разобьем!

Нашей лавы, лавы молодецкой

Не унять и не отбить,

Не отнять земли Советской,

Богатырской силы не сломить!

Нету силы панской и немецкой,

Чтобы нас остановить![303]

 

В стихотворении В.И. Лебедева‑Кумача «Не скосить нас саблей острой» встречались такие строки:

 

…И на ворогов грозною тучей

Налетел украинский казак.

Порассыпались немцы и паны,

Гайдамацкий рассеялся сброд

Пусть приходят фашистские гости,

Путь идут, коли жизнь не мила!..

…То не стаи вороньи слетались

Под ракитою пир пировать, –

Гайдамаки и немцы пытались

Нашу землю на части порвать.[304]

 

А в песне «Родные братья» («Железнодорожная оборонная»)» совершенно недвусмысленно декларировалось:

 

С Красной Армией мы дружим,

Вместе Родине мы служим,

И, когда ударит гром,

Вместе бой дадут фашистам

Пулеметчик с машинистом

В бронепоезде одном![305]

 

Чехословацкий кризис сентября 1938 г. чуть было не привел к открытому «бою с фашистами». Но когда опасность миновала, связанные с ним события послужили одним из поводов для активизации антинацистской политико‑идеологической кампании. В войсковых частях РККА, расположенных в приграничных военных округах, развернулась антифашистская пропаганда. Результаты ее не замедлили сказаться. Красноармейцы выражали готовность «стереть с лица земли фашистских гадов», «разгромить фашистскую сволочь».[306]

Между тем на исходе 1930‑х гг. большевистское руководство оказалось перед выбором дальнейшего внешнеполитического курса. Мир или война – такие альтернативы имелись в распоряжении Сталина, с тревогой наблюдавшего за тем, как расширялась территория нацистской Германии, которая после Мюнхенского договора 1938 г. оккупировала большую часть Чехословакии, реально угрожала Польше. В конечном счете он пошел на договор о ненападении с немцами, который был подписан в Москве 23 августа 1939 г. Поскольку подписи под ним поставили министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп и народный комиссар иностранных дел СССР В.М. Молотов, этот договор получил наименование «пакт Риббентропа‑Молотова».

Буквально с первого дня действия пакта в Советском Союзе развернулась новая политико‑идеологическая кампания, содержание которой было совершенно иным, чем предшествующей, имевшей антифашистскую направленность. Теперь следовало внедрить в общественное сознание, что СССР и нацистская Германия не являются противниками, а посему следует немедленно избавляться от всякого рода «фобий» в отношении Третьего рейха, его фюрера и самих немцев.

Уже 24 августа в передовой статье газеты «Правда» отмечалось, что различия в идеологии и политических системах государств, заключивших этот договор, не должны и не могут служить препятствием для установления добрососедских отношений между ними. «Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов… – подчеркивалось в статье, – отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета».[307]

Спустя неделю, выступая на внеочередной сессии Верховного Совета СССР (31 августа 1939 г.), В.М. Молотов почти слово в слово повторил этот же тезис. Он прозрачно намекнул на необходимость свертывания антифашистской и антигерманской пропаганды, подчеркнув, что в СССР некоторые «близорукие люди» увлекались «упрощенной антифашистской агитацией».[308]

В выступлениях Молотова были «озвучены» основные указания по перестройке советской пропаганды, начавшейся после пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. Теперь следовало отказаться от прежних антифашистских установок и открытой пропагандистской кампании против нацистов.

Между тем сообщение о заключении пакта Риббентропа‑Молотова вызвало настоящий шок в общественном сознании. Прежде всего появилась масса противоречивых оценок в среде личного состава Красной Армии. Годы антифашистской пропаганды не прошли для большинства красноармейцев и командиров даром, и в их высказываниях, зафиксированных органами НКВД, преимущественно содержалось отрицательное отношение к тому, что СССР пошел на сближение с нацистской Германией.

«Дружественные» излияния, делавшиеся от имени всего советского народа, вызывали раздражение и недоумение. На политзанятиях высказывалось сомнение: «Не противоречит ли договор [о ненападении] с Германией учению Ленина?».[309] Объявленная «дружба» с ней казалась необъяснимой и малопонятной. Нападение Германии на Польшу вызвало тревогу и критический настрой в отношении пакта от 23 августа 1939 г. Так, младший командир стрелковой роты Калининского военного округа Семенов считал, что «Советский Союз дал возможность начать вторую империалистическую войну. Если бы не заключили с Германией договора, она бы побоялась начинать войну с Польшей, а теперь Гитлер осуществляет свои планы».[310]

Среди представителей командного состава Красной Армии, причастных к пропагандистской деятельности, царило полное недоумение. Характерными были следующие признания: «…вообще не знаешь, что писать и как писать, нас раньше воспитывали в антифашистском духе, а сейчас наоборот», или: «Агитацию и пропаганду против фашизма нельзя проводить, т. к. наше правительство не видит никаких разногласий с фашизмом».

На вопрос «что писать и как писать» дал тогда исчерпывающий ответ сам Сталин. Он резко пресек попытки редколлегии газеты «Красная звезда» помещать информацию о Германии, отличавшуюся от новой официальной точки зрения, и в разговоре с Л.З. Мехлисом обязал немедленно прекратить публикацию материалов с критикой фашизма. Стало распространяться убеждение, что вообще «с Германией воевать не придется». С теми, кто придерживался противоположной точки зрения, проводилась разъяснительная работа, как требовали того ЦК ВКП(б) и ПУРККА, после чего последние «осознавали свои заблуждения».[311]

По словам британского журналиста А. Верта, после подписания пакта Риббентропа‑Молотова «миллионы русских были просто шокированы случившимся». Ведь с момента прихода нацистов к власти Советский Союз находился «все время в авангарде антифашистской борьбы».[312] В то время, как подчеркивал В.И. Вернадский, происходило «большое скрытое брожение мысли в связи с резким противоречием между реальностью и официальным изложением положения». Расхождения «между этими двумя реальностями, всегда в государственной жизни существующие», резко увеличивались, выявляя сильный диссонанс.[313]

Люди собирались послушать агитаторов, рассуждая в то же время о недолговечности пакта о ненападении. Некоторые говорили вслух, что Германии нельзя доверять, а ее нападение на СССР в будущем неизбежно. По сообщению корреспондента американской газеты «Нью‑Йорк таймс», в Москве был прекращен показ антинацистских фильмов «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм», а также киноленты «Александр Невский», а в Театре им. Вахтангова – спектакля по пьесе А. Толстого «Путь к победе» (о германской интервенции в годы Гражданской войны).[314]

Особенно болезненно восприняли известие о пакте Риббентропа‑Молотова представители интеллигенции, воспитанные (и воспитывавших других) в антифашистском духе. Ведь свежи были в памяти негативные характеристики нацистской партии, данные в «Кратком курсе истории ВКП(б)», а кроме того, определения Германии как крайне агрессивной страны, присущие советской пропаганде.

24 августа Л.В. Шапорина, жена композитора Ю.А. Шапорина, записала в дневнике, ссылаясь на упоминание советских газет о «стараниях врагов», загнавших «в тупик» дружбу «народов СССР и Германии»: «Кто эти враги? А еще теплые тела убитых (немцами. – В.Н.) в Испании, Чехословакии?… Я не могу – меня переполняет такая невероятная злоба, ненависть, презрение…».[315]

В те же дни в Ленинграде на курсах агитаторов докладчикам задавались вопросы, ответы на которые было найти весьма затруднительно: «Как могло получиться, что основной очаг войны, центр агрессии (имелась в виду Германия. – В.Н.) и вдруг заключает договор о ненападении. Как будет реагировать рабочий класс Германии, если мы заключим договор о ненападении с фашистским правительством?» На этот и другие подобного рода вопросы давались разъяснения, далеко не исчерпывавшие существа дела.

Между тем в разговорах и беседах проявлялось явное недоверие к официальной пропаганде, поскольку привычные антифашистские установки были без всяких объяснений отвергнуты. Так, коммерческий директор фабрики «Скороход» (Ленинград) говорил: «Мы люди пожилые и привыкли при советской власти к очень многому. Мы научились ничему не удивляться. Но молодежь не только удивляется, но и возмущается. В демонстрации дружбы с погромщиками (нацистами. – В.Н.) она видит просто измену со стороны руководства партии. Молодежь учили ненавидеть фашизм, и вдруг СТАЛИН встал рядом с погромщиками». Поддерживая собеседника, мастер той же фабрики заявил, что «советская власть часто убеждала народ вместе с нею бранить то, что вчера единодушно возносилось до небес, и наоборот, но то, что опубликовано 24 августа (1939 г. – В.Н.), – это уже выходит за пределы доступного понимания. Вы всмотритесь в фотографию – у немцев торжествующий вид, а у СТАЛИНА и МОЛОТОВА заискивающий».[316]

Для людей, вовлеченных в партийно‑пропагандистскую работу, период сближения с Германией стал подлинным испытанием, чреватым опасностями и непредсказуемыми последствиями. В данной связи следует упомянуть о незавидной доле агитаторов низового звена, которые в создавшейся ситуации были вынуждены прямо апеллировать в высокие партийные инстанции, обращаясь за разъяснениями по поводу резкого поворота в отношениях с гитлеровской Германией. Так, на собрании партийного актива г. Мичуринска (Тамбовская область) был задан вопрос: «Как совместить нынешнюю политику Гитлера и его книгу „Моя борьба“? Не может ли получиться так, что мы своими дружественными отношениями с Германией, особенно в торговле, укрепим ее для нападения на СССР?» Отвечая на этот и другие подобного рода вопросы, лекторы, агитаторы и пропагандисты зачастую были вынуждены использовать следующий «железный аргумент»: не верить германско‑советскому договору о ненападении нет оснований, так как он заключен в присутствии товарища Сталина. Подобного рода «разъяснения» свидетельствовали, однако, о беспомощности и неспособности объяснить события, суть которых мало кто из них до конца понимал.[317]

Не случайно один из агитаторов, избравший псевдоним «Земляк», под впечатлением от пакта о ненападении с Германией от 23 августа 1939 г. направил письмо А.А. Жданову. В письме, в частности, обращалось внимание на противоречие между прежними сталинскими установками, данными на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939 г.) и в других выступлениях вождя, подхваченных большевистской пропагандой, и новыми, непонятными для «низов» веяниями в отношении Германии и ее режима. «Земляк» напомнил слова Сталина на XVIII съезде о германских завоевательных устремлениях, а также о сталинской характеристике Германии как одной из самых агрессивных стран. Анонимный ждановский корреспондент язвительно подчеркивал: теперь, т. е. после подписания договора от 23 августа 1939 г., «видите ли, поджигатели войны в Европе – Англия и Франция», а германский народ якобы «традиционно с нами связан». В данном случае прямо декларировалось недоумение по поводу газетных публикаций, инспирированных выступлениями В.М. Молотова 31 августа. В письме «Земляка» содержался риторический вопрос: «…как нам, работникам мест, отвечать (вернее, лгать) рабочим и колхозникам? Ответа не находим» (выделено мной. – В. Н.).[318]

Еще более двусмысленным было положение сотрудников центральных средств массовой информации, различных пропагандистских ведомств и организаций. Д. Ф. Краминов вспоминал, что члены редколлегии газеты «Известия» воспринимали пакт о ненападении с Германией как коренной поворот в советской внешней политике. Это обстоятельство повергло их в изумление: оставалось лишь разводить руками и пожимать плечами. Сам Краминов, получивший уже 24 августа 1939 г. поручение подготовить для публикации в «Известиях» первый вариант передовой статьи о пакте, не знал, что писать, поскольку сохранял антифашистские настроения. Потребовалось вмешательство исполняющего обязанности ответственного редактора газеты Я.Г. Селиха, который, в свою очередь, обратился за разъяснениями к наркому обороны К.Е. Ворошилову. Последний «подсказал», что договор о ненападении с Германией следует трактовать как некую передышку, подобную по своему значению Брестскому миру 1918 г..[319]

Аналогия между Брестским миром и советско‑германским соглашением от 23 августа 1939 г., вероятно, была инициирована «сверху» (скорее всего, самим Сталиным). Она встречается, например, и в сделанных «по горячим следам» событий дневниковых записях В.В. Вишневского за сентябрь 1939 г.,[320] и в воспоминаниях К.М. Симонова, датированных более поздним временем, мартом 1979 г..[321]

Однако в дневнике Л.В. Шапориной эта аналогия интерпретируется совершенно иначе, чем у обоих названных писателей. 24 августа Шапорина записала: «Пакт о ненападении с Гитлером, с Германией. Какое ненападение? Что, немцы испугались, что мы на них нападем?» И далее: «Вероятно, пойдет в Германию все сырье, нефть, уголь и прочее. Мы навоз, удобрили благородную германскую почву. Руки Гитлера развязаны. Польша последует за Чехословакией. Угроза Франции, нашей второй Родине… вторичный уже Московский Брестский мир с Германией… Да, дожили. Торжество коммунизма! Урок всем векам и народам, куда приводит „рабоче‑крестьянское“ правительство. По‑моему, всякий честный коммунист и революционер должен бы сейчас пустить себе пулю в лоб».[322]

Писатель В. Кондратьев вспоминал спустя десятилетия о событиях 1939 г.: «Мы вообще тогда ничегошеньки не знали. Хотя нутром чувствовали: что‑то с этим пактом и с Германией не так и не то».[323] Судя по воспоминаниям другого очевидца событий, реакция на подписание советско‑германского договора среди молодежи, комсомольцев «была бурной и отрицательной». Поскольку нельзя было «вслух на митинге или собрании» осудить этот шаг сталинского руководства, в «неофициальных разговорах» молодые люди, «с молоком матери впитавшие антифашизм и стремление к „мировой революции“, неизменно затрагивали вопрос об ошибочности соглашения с нацистской Германией.[324]

«Недопонимание» обстоятельств, приведших к советско‑германскому сближению, неспособность агитаторов и пропагандистов доходчиво объяснить смысл происходившего заставляли официальные власти квалифицировать «толкования» некоторых людей на сей счет как «антисоветские». По сведениям УНКВД Ленинградской области, некий инженер‑химик не без иронии заявил в приватной беседе: «…как же теперь наши историки будут себя чувствовать, ведь они кричали о псах‑рыцарях, о ледовом побоище, об Александре Невском и т. д., а теперь придется кричать о столетней и даже столетиях дружбы (с Германией. – В.Н.). Ведь если бы года два назад об этом заговорили, то в лучшем случае бы посадили, а то и вовсе расстреляли».[325]

В те же дни В.И. Вернадский записывал в дневнике свои впечатления от прочтения вышедшей в свет буквально накануне пакта о ненападении с Германией книги «Против фашистской фальсификации истории». Эта книга была подготовлена Институтом истории АН СССР при участии видных советских ученых Е.А. Косминского, С.Д. Сказкина и других. В книгу включили и статью Е.В. Тарле «Восточное пространство и фашистская геополитика». Вернадский заметил по этому поводу: «Тарле пересолил».[326]

Понятно, что цензура не могла пройти мимо рукописей Е.В. Тарле. В Ленинграде был изъят подготовленный для журнала «Литературный современник» (1939. № 7–8) готовый оттиск статьи историка «Фашистская фальсификация исторической науки в Германии». Цензор остановил свой взор на следующем пассаже, содержавшемся в упомянутой статье: «Шкурный, животный националистический эгоизм, который сейчас возведен фашистами в перл создания, уже успел сделать совсем невозможным существование у них не только исторической науки, но и всех вообще гуманитарных, общественных наук». Кроме того, красный цензорский карандаш прошелся по всем формулировкам, которые касались экспансионистской политики Германии, завоеваний в прошлом земель на Востоке, а также содержавшим негативные оценки нацистских бонз (Гитлера, Геббельса и других). Цензор направил в редакцию журнала «Литературный современник» записку, в которой распорядился запретить публикацию этой статьи.[327]

После подписания пакта Риббентропа‑Молотова даже в центральном печатном органе ЦК ВКП(б) – журнале «Большевик» цензоры заставили исправить часть тиража из‑за «неверного» освещения отношений между Германией и СССР. За резкую критику фашизма были изъяты из обращения книги лидера германских коммунистов Э. Тельмана «Боевые речи и статьи» (1935 г.), С. Вишнева «Как вооружались фашистские поджигатели войны» (1939 г.), и др., поскольку нацисты и фюрер характеризовались в них «как террористы и бандиты».[328]

Политическое чутье цензоров Главлита было настолько совершенным, что буквально с первых дней после подписания пакта Риббентропа‑Молотова и «объявления» В.М. Молотовым начавшейся «дружественной эры» в отношениях с Германией они принялись выискивать в рукописных и уже опубликованных литературных произведениях все то, что противоречило новой «политической установке» большевистского руководства. Цензорам удалось даже в сборнике статей по теме… религиозной пропаганды на одной из страниц обнаружить «противоречивший отношениям с Германией» текст. Естественно, этот текст был немедленно исправлен, а вышеупомянутый сборник вышел в свет с купюрами. В других случаях представители Главлита действовали менее дотошно. Например, ими была уничтожена вся англо‑французская литература, содержавшая критику пакта Риббентропа‑Молотова.[329]

Как ни парадоксально, в опубликованном в 1939 г. сборнике «Труды Ленинградской конференции по типизации технологических процессов» опытному цензору удалось обнаружить выдержку «с резкими возражениями (sic! – В.Н.) против фашизма». А в качестве примера был приведен следующий пассаж, выявленный в одной из статей, включенных в этот сборник: «В то время, когда разъяренный фашизм уничтожает достижения науки и техники и ведет свои страны к ужасам средневековья…». Естественно эта выдержка была «снята» цензором.[330]

28 сентября имперский министр иностранных дел Германии Й. фон Риббентроп вновь прибыл в Москву, где после его переговоров со Сталиным и В.М. Молотовым был подписан советско‑германский договор о дружбе и границе. После подписания этого договора цензоры стали еще бдительнее следить за тем, чтобы печатные материалы, выходившие в свет в СССР, «не омрачили» «дружбу» с Германией. 10 февраля 1940 г. начальник Главлита Н.Г. Садчиков направил заместителю начальника УПА ЦК ВКП(б) список книг, подлежавших изъятию из продажи и из библиотек. В нем, в частности, была упомянута книга Н. Корнева «Третья империя в лицах», выпущенная издательством «Художественная литература» в 1937 г. Цензура посчитала, что автор книги «очень остро» писал «об изуверстве германского фашизма» и непрочности той социальной базы, на которой он держался. Вывод руководства Главлита был однозначен: «В условиях настоящего времени описываемое содержание книги не соответствует нашей внешней политике».[331]

«Плохо говорится о Гитлере…» – так оценила цензура книгу Э. Отвальта «Путь Гитлера к власти», выпущенную издательством «Соцэкгиз» в 1933 г. В ней же был обнаружен ряд формулировок, которые после заключения СССР договора о дружбе и границе с Германией рассматривались как «нежелательные». И в качестве примера цензор привел следующий абзац: «Теперь фашизм торжествует. Он справляет кровавые оргии по всей стране (Германии. – В.Н.), истребляя коммунизм».[332]

Просматривая справку о содержании учебных программ по экономической географии ЛГУ, а также по новой истории Ленинградского политико‑просветительного института им. Н.К. Крупской, сотрудники Ленгорлита обнаружили, что Германия рассматривалась в них как главный виновник развязывания Первой мировой войны. Заведующему кафедрой экономической географии было указано цензором «на безответственное отношение (sic! – В.Н.) к составлению программ» и предложено их немедленно «изъять».[333]

11 июня 1940 г. заместитель председателя СНК СССР, первый заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский сообщил своему шефу В.М. Молотову, что присутствовал на «закрытом спектакле» – опере «Семен Катко» С.С. Прокофьева в Театре им. К.С. Станиславского. Вышинский посчитал целесообразным внести изменения в либретто оперы, «устранив эпизоды с австро‑германскими оккупантами». Естественно, композитору Прокофьеву не оставалось ничего иного, как согласиться «с этим предложением».[334]

В октябре 1940 г. начальник Главлита Н.Г. Садчиков сообщал в УПА ЦК ВКП(б), что среди прочих изъятых по цензурным соображения книг был списан «в макулатуру книжной сети» песенный сборник поэта В.И. Лебедева‑Кумача «Москва майская», изданный Музыкальным издательством в 1937 г. Причина была проста: наличие в тексте опубликованной в сборнике песни «Нас не трогай» «нескольких абзацев антигерманского характера»[335] (они приводились нами выше).

Вообще, В.И. Лебедеву‑Кумачу основательно «досталось» от цензоров. Следы их вмешательства можно обнаружить, если сравнить содержание упомянутого поэтического сборника, опубликованного в 1938 г.,[336] т. е. до пакта Риббентропа‑Молотова, с книгой стихов, вышедшей в свет уже после подписания этого пакта и договора о дружбе и границе с Германией.[337] В новой книге вместо «немцев и панов», которых лихие красноармейцы разбили «в пух и прах», «остались»… одни паны (поляки); соответственно, «силы немецкой» уже нет и в помине в подцензурном сборнике 1940 г., а место «фашистских гостей» заняли просто «незваные гости».

После подписания пакта Риббентропа‑Молотова стали немедленно пресекаться любые попытки отражения в художественных произведениях тематики, связанной даже с гипотетическим вооруженным столкновением между СССР и Германией.[338]

Скорее всего, после визита Й. фон Риббентропа в Москву и заключения договора о дружбе и границе с Германией 28 сентября 1939 г. Л.З. Мехлис получил лично от Сталина указания относительно того, в каких именно выражениях необходимо было разъяснять личному составу РККА причину столь резкого внешнеполитического поворота и «нового курса» в поведении советского руководства относительно национал‑социалистического режима. Руководство ПУРККА отреагировало на договоры, подписанные между СССР и Германией, специальной директивой Мехлиса (29 сентября). В ней, в частности, до руководства политуправлений округов и армий доводилась следующая мысль: пакт о ненападении «устранил угрозу войны» и означал «блестящую победу сталинской внешней политики».

Между тем даже внутреннее неприятие людьми начавшейся пропагандистской кампании в духе «дружбы» с гитлеровской Германией не послужило помехой для проявлений конформизма. 15 ноября 1939 г. М.М. Пришвин заметил в дневнике: «По‑прежнему у нас не говорят люди между собой о политике, но она так велика, что вошла внутрь каждого, и каждый про себя является политиком, живет внутри великих событий».[339] Быть «политиком про себя» вынуждала действительность советского режима. Атмосфера недоверия приводила порой к тому, что даже в разговорах с близкими и друзьями люди боялись высказываться «слишком откровенно». Курс на сближение с нацистской Германией, «дружбу» с ней был выбран Сталиным, и, как полагало подавляющее большинство населения СССР, открыто противопоставлять ей свое личное мнение было просто опасно. Господствовала вера, что вождь не может совершать ошибок.[340]

На специально организованных митингах и собраниях, как представляется, намеренно преувеличивалась значимость советско‑германского сближения: «Вот правильная постановка вопроса. Видно, что собрались люди дела и, не теряя времени, подписали такой договор (пакт о ненападении. – В.Н.), какой другие годами обдумывали». В то же время высказывались соображения, что пакт Риббентропа‑Молотова давал возможность передышки для более основательной подготовки к грядущим военным испытаниям: «Факт заключения договора с Германией говорит за нашу мощь, с нами считаются, к нам ездят и наша сила заключается в необходимости еще больше вооружаться».[341]

23 декабря 1939 г. Гитлер прислал поздравительную телеграмму по случаю 60‑летия Сталина. В ней были высказаны пожелания «доброго здоровья» большевистскому лидеру и «счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». Фюреру вторил Риббентроп, который не забыл в своем приветствии на имя большевистского вождя упомянуть о начавшемся повороте в отношениях между СССР и Германией, «создавших основу для длительной дружбы между ними». Сталин не остался в долгу и направил 25 декабря ответное послание в адрес Гитлера и Риббентропа. В сталинском тексте утверждалось: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».[342]

В конце июля 1940 г. в Москву из Парижа вернулся И.Г. Эренбург. Встревоженный происходившими на Западе трагическими событиями, связанными с поражением и капитуляцией Франции, он, не подозревая о том, насколько чувствительным оказался идеологический ущерб, нанесенный пактом Риббентропа‑Молотова, продолжал сохранять убеждение о реальной угрозе СССР со стороны Германия. Между тем в Москве, по определению Эренбурга, «настроение было скорее свадебным». Пресса восхваляла крепнувшую советско‑германскую дружбу. Писатель обратился в народный комиссариат иностранных дел, намереваясь поделиться собственными впечатлениями от увиденного во Франции, рассказать о морально‑политическом облике германских солдат. И.Г. Эренбурга принял заместитель наркома иностранных дел С.А. Лозовский. Он разъяснил, что остро необходима «информация, подтверждающая правильность выбранной политики», а не наоборот: «наверху» не хотели и слышать ничего, что омрачало бы советско‑германскую «дружбу».[343]

Действительно, в докладе о внешней политике Советского Союза, сделанном на заседании Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г., В.М. Молотов заявил, что «в основе сложившихся добрососедских и дружественных советско‑германских отношений лежат не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как СССР, так и Германии».[344]

В августе‑сентябре 1940 г. исполнился год со времени подписания советско‑германских договоренностей о ненападении, а также о дружбе и границе. Эти события были отмечены серией публикаций в советской печати. В июне 1940 г. вышестоящее руководство поручило заместителю директора Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР А.Ф. Бордадыну написать статью о состоянии германской экономики, строго‑настрого предупредив при этом: «Ничего плохого о Германии писать нельзя». До своего назначения на должность заместителя директора института Бордадын являлся последовательно начальником политотдела МТС, секретарем райкома, секретарем заводской партийной организации. Позднее он подчеркивал в письме на имя А.А. Жданова (12 мая 1941 г.), что за все время пребывания в ВКП(б) не делал «политических ошибок», а с порученной работой «всегда добросовестно справлялся». А.Ф. Бордадын, по его собственному признанию, не имел возможности заниматься систематически научными изысканиями, будучи загружен как замдиректора Института мирового хозяйства и мировой экономики АН СССР исключительно организационными и хозяйственными вопросами. Он искренне полагался на политическую проницательность директора института Е.С. Варги, от которого и получил задание написать упомянутую статью. Бордадын впоследствии признавал в обращении к Жданову, что Варга собственные «теоретические выводы» неизменно согласовывал «в вышестоящих организациях».

Учитывая авторитет непосредственного начальника, начинающий научный работник подготовил рукопись статьи о военном хозяйстве Германии, опираясь на материалы, имевшиеся в институте, главным образом, на германскую прессу. С этой рукописью ознакомился Е.С. Варга. Последовал его письменный отзыв, в котором статья оценивалась как «неплохая».

Рукопись А.Ф. Бордадына после ее редактирования Е.С. Варгой внимательно прочли сотрудниками отдела печати Народного комиссариата иностранных дел. В результате из нее оказались вычеркнутыми выводы о наличии слабых сторон в экономике Германии. Сам автор так и не сумел познакомиться с внесенными правками, поскольку был направлен в длительную командировку далеко за пределы Москвы. Бордадын признавал впоследствии: «Мне… казалось, что раз статья получила положительный отзыв Варги и пропущена НКИД, ничего политически неправильного в ней нет».[345] В итоге материал А.Ф. Бордадына, в котором фактически игнорировались слабые стороны германской военной экономики, был опубликован к годовщине советско‑германского договора о ненападении.[346] Печатный орган ГУППКА – журнал «Политучеба красноармейца» включил его в список журнальных публикаций, рекомендованных для изучения на политзанятиях сопредельных с СССР стран.[347]

Прививавшееся до 23 августа 1939 г. советской пропагандой враждебное отношение к гитлеровскому режиму «компенсировалось» (не без ее же помощи) уверенностью в быстрой победе над немцами в случае прямого вооруженного столкновения с Германией. Однако триумфальные успехи германской армии порождали несколько иные чувства. Даже В.В. Вишневского, которого трудно заподозрить в германофильстве, изумляла мощь вермахта. 18 июня 1940 г. он записывал в дневнике: «Германия подминает, всасывает страну за страной… Немцы упоены… Тяжело думать, что их организация м[ожет] б[ыть] действительно выше всех организаций в мире. Именно организация: машинность, дисциплина, слепое повиновение, автоматизм, немножко мифов, мистики… Немцы, нацизм – это ответ Европы на Версаль и большевизм. Странное сочетание, – странное, но грандиозное, сильное. Когда в 3 месяца с карты мира смахнуто 5 европейских стран, есть над чем подумать. А мы думали и изучали это явление недостаточно».[348]

Возникла тенденция (в частности, среди молодежи) упрощенного, но вполне однозначного восприятия германских военных успехов на Западе. Летом 1940 г. достоянием секретаря комитета ВЛКСМ ИФЛИ А.Н. Шелепина стал дневник студента‑ифлийца, откровенно восхищавшегося немцами, «которые в короткий срок расколотили такую великую державу, как Франция».[349] Таким образом, вопреки имеющемуся мнению, представления о вермахте, как «о хорошо отлаженной машине, которая прет стальной лавиной»,[350] возникло не после, а до нападения Германии на СССР, когда она еще не являлась реальным противником.

Как уже отмечалось, И.Г. Эренбург, стремившийся донести до читателя информацию о причинах поражения Франции, столкнулся с большими трудностями. Он намеревался, опираясь на собственные публикации в центральной прессе, объяснить, что быстрый разгром этой страны объяснялся не чудодейственной силой вермахта, а моральной слабостью правящего французского режима. Но в иностранном отделе газеты «Известия» писателю заявили, что публиковать его статьи не будут. Тогда Эренбург обратился в газету «Труд». Теперь уже заведующий иностранным отделом центрального печатного органа ЦК ВЦСПС З.С. Шейнис пытался объяснить ему, что не следует «ничего писать о немцах», а «ругать французских предателей» дозволяется.[351] Наконец, писатель сообщил членам редколлегии журнала «Знамя» о намерении поместить на его страницах отрывки из нового романа «Падение Парижа». Пытаясь обосновать это намерение, И.Г. Эренбург отмечал: «Читателя справедливо интересуют теперь причины разгрома Франции. Если мы не можем говорить о многом, даже часть полезна».[352]

Таким образом, политический выигрыш от договоренностей с Германией 1939 г. омрачался идеологическими издержками и противоречиями. Официальные установки, которые периодически «озвучивались» в речах В.М. Молотова, не оставляли надежды на их сглаживание. Нацеливание пропаганды на культивирование «дружбы» с нацистским Третьим рейхом после нескольких лет интенсивной антинацистской кампании, происходившей на фоне усиливающейся агрессивности Гитлера в Европе, вызывало недоумение и раздражение в обществе.

Литературные произведения, периодическая печать, театральные постановки, кинопрокат были «освобождены» от тематики, связанной с возможным военным конфликтом между СССР и Германией. В советской пропаганде (и это отразилось в общественном сознании) стали появляться упоминания об успехах германского оружия. То, что из тактических соображений она была настроена на обеспечение лозунга о «расцвете дружбы» с Германией, вводило в заблуждение и воспринималось как своеобразное «отклонение» от прежней антифашистской направленности. Нелегкие времена наступили для тех, кто был задействован в пропагандистских структурах. Им приходилось проявлять особое политическое чутье во избежание недопустимых «отклонений» от официально провозглашенной линии на сближение с «заклятыми друзьями».

Но в подобной ситуации любое изменение новой «линии» и возвращение сталинского руководства на прежний («правильный») антифашистский путь неизбежно должно было восприниматься как реальный, а главное, желательный исход событий. Очевидно, чтобы в какой‑то степени компенсировать ожидание большинством людей очередного поворота в пропаганде, сталинское руководство сразу же вслед за подписанием пакта о ненападении с Германией поспешило преподнести доказательства несомненных преимуществ для СССР от сближения с ней. Начался непродолжительный период «освободительных походов» Красной Армии, которые сопровождались широкими политико‑идеологическими кампаниями.

 

 

Глава четвертая

НЕ РАВНЫЙ ВРАГ: ПОЛЬША И ФИНЛЯНДИЯ ПОД ПРОПАГАНДИСТСКИМ ПРИЦЕЛОМ (1939–1940 гг.)

 

4.1. В угаре «красного империализма»: антипольская кампания 1939 г

 

Второй пункт секретного дополнительного протокола к пакту Риббентропа‑Молотова, в частности, гласил: «В случае территориально‑политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана». Решение в перспективе вопроса о целесообразности сохранения независимого Польского государства обе стороны брали на себя, предполагая, что он «может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития». В любом случае, Советский Союз и нацистская Германия намеревались разрешить этот вопрос «в порядке дружественного обоюдного согласия».[353]

К концу августа 1939 г. у Гитлера не оставалось сомнений относительно того, каким именно путем будет разрешена польская проблема. Нацистское военно‑политическое руководство, начиная с апреля, активно готовилось к нападению на Польшу. Фюрер явно играл на опережение, надеясь на успешные боевые действия в польской кампании при условии, если в дело активно не вмешаются западные союзники поляков – англичане и французы. Замыслы Сталина в отношении Польши были менее определенными. Он действовал осторожно, исходя из развития событий в ставшем уже неизбежным германо‑польском конфликте. Помимо этого, он был вынужден внимательно следить за ситуацией на международной арене и, в частности, в Восточной Европе. С нападением Германии на Польшу (1 сентября 1939 г.) Кремль стал готовиться к практическим шагам по освоению ранее оговоренных в этом протоколе «сфер государственных интересов» в Восточной Европе.

В атмосфере неопределенности и ожидания событий, активным участником которых будет СССР, органами НКВД фиксировались высказывания красноармейцев и командиров, которые не основывались на надежной информации, а по существу являлись попыткой «разгадать код» дальнейших действий Сталина на международной арене. В них звучали предположения о существовании секретной части к пакту Риббентропа‑Молотова, в которой и оговаривались дальнейшие действия Советского Союза на случай германо‑польской войны. Так, заместитель начальника 5‑го отдела 5‑го управления РККА Шулькин полагал, что к пакту о ненападении с Германией имеется «еще секретная часть (выделено мной. – В.Н.)», в которой оговаривалась безопасность западных границ Советского Союза. Начальник кафедры Военной академии им. В.И. Ленина Волков считал, что в тексте договора, опубликованном не полностью, имеется пункт о передаче немцам в случае войны с Польшей территории, принадлежавшей Германской империи до 1914 г. В свою очередь, СССР «должен забрать Западную Украину и Западную Белоруссию».[354]

Курсант Пермской авиашколы Ведерников утверждал, что, заключив это дипломатическое соглашение, Германия развязала себе руки «для агрессивных действий по отношению стран Западной Европы». А младший командир стрелковой роты прямо заявлял следующее: СССР способствовал началу Второй мировой войны. Не подписав пакт о ненападении, немцы бы побоялись «начать войну с Польшей, а теперь Гитлер осуществляет свои планы».[355]

Сразу же после вторжения вермахта на польскую территорию из Кремля последовало, по крайней мере, три «посыла сверху», которые можно квалифицировать как сигналы для развертывания политико‑идеологической кампании, направленной на пропагандистское обеспечение «освободительного похода» Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию. Первым «посылом» для развертывания упомянутой кампании можно считать беседу Сталина с генеральным секретарем Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (Коминтерна) Г.М. Димитровым в Кремле в ночь с 7 на 8 сентября 1939 г. в присутствии В.М. Молотова и А.А. Жданова. Касаясь, в частности, отношения к Польше в условиях начавшейся Второй мировой войны, Сталин указал, что ранее (в истории) это было национальное государство, поэтому «революционеры защищали его против раздела и порабощения». Теперь же, развивал он свою мысль, это – «фашистское государство», угнетающее «украинцев, белорусов и т. д.», которое следовало уничтожить. В данной связи советский лидер задал риторический вопрос: что плохого, если бы «в результате разгрома Польши» социалистическая система распространилась «на новые территории и население»?.[356]

Несмотря на всю лаконичность сталинских высказываний о перспективах существования Польского государства в условиях начавшейся Второй мировой войны, прозвучавших в «узком кругу» его ближайших соратников, они передают основной тезис вождя: Польша неминуемо будет разгромлена, а сам факт ее падения должен стать сигналом для начала процесса территориальных приращений СССР.

В начале сентября 1939 г. поляки, которых в военном отношении не поддержали западные союзники – англичане и французы, были вынуждены вести явно неравное вооруженное противоборство с германской агрессией. Сталин, понимая, что в создавшихся условиях поражение Польского государства неизбежно, решил при помощи Красной Армии вернуть силой уступленные Речи Посполитой в 1921 г. по Рижскому миру территории Западной Украины и Западной Белоруссии. При этом Берлин пытался убедить Москву выступить как можно скорее, но Сталину некуда было спешить, ибо события на западе разворачивались явно в его пользу.

Между тем буквально накануне «освободительного похода» Красной Армии в Польшу в журнале «Политучеба красноармейца» (номер сдан в производство 23 августа, а подписан в печать 7 сентября 1939 г.) была опубликована статья полкового комиссара Н.Я. Осипова о марксистско‑ленинском понимании «характера войн в современную эпоху».[357] Автор, опираясь на работы К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина и, наконец, на «Краткий курс истории ВКП(б)», разъяснял, что войны бывают лишь двух родов: справедливые и несправедливые, причем, если первые непременно «являются продолжением политики прогрессивных, революционных классов» и всегда «связаны с интересами народа», вторые, наоборот, «грабительские», «антинародные и реакционные» по своей сути. Следовательно, вовсе не важно, на чьей именно территории ведутся боевые действия, и вообще, кто начал их первым. Гораздо важнее другое: «Красная Армия будет вести войну за дело всего передового, прогрессивного человечества, против извергов реакции, эксплуатации, контрреволюции» и при известных условиях «может предупредить нападение агрессоров (курсив мой. – В.Н.) на отечество социализма». Как образно говорилось в названной статье, Красная Армия «возьмет разбойника за горло» «железной рукой», прежде чем тот «успеет вынуть свой кровавый нож». Далее автор разъяснял, что характерными качествами РККА являются «активность и наступательность», а посему «не исключена возможность, когда „самим ходом исторического процесса рабочий класс вынужден будет взять на себя инициативу военных действий“. Н.Я. Осипов опирался при этом на выводы М.В. Фрунзе, который в свое время обосновывал подобные действия, создававшие „полное совпадение требований военного искусства и общей политики“.

В заключение полковой комиссар Осипов утверждал следующее: поскольку Красная Армия предназначена для выполнения интернациональных задач, то в случае, если ее помощь «может дать решающие политические и военные результаты», такая помощь будет оказана. Обращаясь к буржуазным «политикам» и «стратегам», он заверил: «справедливый характер войны СССР и наша принципиально мирная политика» вовсе не исключают «наступательные действия Красной Армии в военно‑стратегическом и оперативно‑тактическом смысле».[358] Далее Н.Я. Осипов ссылался на авторитетное ленинское высказывание, прозвучавшее на VIII Всероссийском съезде Советов (1920 г.), суть которого сводилась к следующему: постоянные призывы к оборонительной войне – это признак «мелкобуржуазного пацифизма».[359]

Упомянутая статья в одном из ведущих печатных органов ПУРККА заканчивалась выводом: «Верная заветам Ленина и указаниям Сталина, Красная Армия перейдет границы агрессора, раздавит врага мощью своего оружия и вооруженной рукой поможет трудящимся стран‑агрессоров свергнуть капиталистическое рабство».[360]

Тем временем, вслед за сталинскими наставлениями, прозвучавшими в личной беседе с Димитровым, Молотовым и Ждановым, был осуществлен второй, теперь уже публичный, «посыл сверху» для развертывания антипольской политико‑идеологической кампании. В газете «Правда» появилась передовая статья с весьма характерным заглавием и, что более важно, весьма примечательная по своему содержанию. Ее текст был подготовлен А.А. Ждановым. В редактировании статьи принял участие Сталин. Лишь после сталинской редакторской правки статья приобрела законченный вид и появилась на первой полосе газеты «Правда», однако без указания фамилии автора.[361] В статье утверждалось, что Польское государство, основанное на угнетении проживавших на его территории белорусов и украинцев, «оказалось недееспособным» и при первых военных неудачах «стало распадаться». Согласно политической установке, «озвученной» Сталиным в ходе вышеупомянутой беседы в Кремле, советская пропаганда нацеливалась на формирование двойственного образа Польши. С одной стороны – враждебно‑реакционное польское правительство, с другой – стонущие под гнетом «единокровные братья» белорусы и украинцы, которые с нетерпением ожидали освобождения именно со стороны СССР, силами Красной Армии. За границей передовая статья газеты «Правда» от 14 сентября 1939 г. была однозначно истолкована как сигнал к подготовке занятия Советским Союзом Западной Украины и Западной Белоруссии.[362]

Таким образом, советские пропагандистские структуры еще до начала похода Красной Армии на территории Западной Украины и Западной Белоруссии, т. е. до 17 сентября 1939 г., получили указания высшего руководства о том, в каком ключе должна вестись антипольская политико‑идеологическая кампания.

Основные идеи, изложенные в упомянутой беседе Сталина с Г.М. Димитровым и в названной передовой статье газеты «Правда», сводились к тому, что Польское государство оказалось внутренне несостоятельным, а его вооруженные силы не готовыми к отражению нападения извне и, следовательно, обречены на поражение. Особо подчеркивалось наличие острых противоречий между «угнетающей» (поляки) и «угнетенными» нациями (белорусы и украинцы). На интерпретацию именно этих сталинских указаний была направлена деятельность пропагандистских органов (Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), Политического Управления Рабоче‑Крестьянской Красной Армии, Главлита, Комитета по делам искусств при СНК СССР, средств массовой информации).

Свою лепту в освещение «польской» тематики на этапе подготовки и проведения «освободительного похода» Красной Армии внесли представители советской интеллектуальной элиты: писатели, журналисты, кинематографисты. На штатные должности в редколлегии периодических изданий действующей армии были назначены С. Вашенцев, В.И. Лебедев‑Кумач, А.Т. Твардовский, Е.А. Долматовский.[363]

Существенный вклад внесли в «общее дело» и художники‑карикатуристы. К концу 1930‑х гг. в жанре политической карикатуры работали десятки советских художников. Но наибольшую известность и признание получили как мастера жанра Л. Г. Бродаты, Ю.А. Ганф, В.Н. Горяев, Б.Е. Ефимов, А.М. Каневский, Кукрыниксы, К.П. Ротов. Именно их карикатуры, в том числе и по «польской» тематике, наиболее часто публиковались в центральных советских журналах и газетах накануне и в период Второй мировой войны.

Согласно подсчетам А.В. Голубева, в 1920‑1930‑е гг. Польша «занимала» в советской карикатуре 6‑е место по количеству посвященных ей и опубликованных в «Крокодиле» рисунков.[364] Можно назвать такие известные работы, как «Пилсудский точит зубы на СССР», «Союз» всадника с лошадью» Б. Ефимова, «Ясновельможная Польша пес Антанты», «На польской арене» В.Н. Дени и другие.

К концу 1930‑х гг. в советской карикатуре сформировались определенные образы‑стереотипы, связанные с восприятием тех или иных зарубежных стран или их лидеров. По меткому замечанию А.В. Голубева, «искушенный читатель» журнала «Крокодил» без всяких подписей под карикатурами узнавал этих персонажей, ориентируясь на «привычные детали». Например, Ю. Пилсудского «характеризовали» неизменные конфедератка и усы.[365]

Во второй половине 1930‑х гг. в советской политической карикатуре преобладали такие сюжеты, как сближение Польши с «лимитрофами» (Эстонией, Финляндией), а также с Румынией, Францией и, наконец, с Германией, что рассматривалось как источник потенциальной военной угрозы для СССР. С нападением Германии на Польшу и началом Второй мировой войны подобные «проходные» сюжеты сошли на нет. В связи со свертыванием в Советском Союзе антинемецкой и антифашистской пропаганды после подписания пакта Риббентропа‑Молотова и активизацией советско‑германского сотрудничества в различных областях (политической, дипломатической, экономической, военной), в условиях начавшейся новой политико‑идеологической кампании, направленной исключительно против Польши, изменилась и методика «подачи» карикатур «польской» тематики.

Как отмечал В. Токарев, она «нарушила годичную паузу в сатирической обрисовке» этой страны. В октябре‑ноябре 1938 г. советское и польское руководство предприняли встречные шаги по нормализации двухсторонних отношений, которые обострились в связи с позицией Варшавы, занятой в условиях предвоенного политического кризиса. Тогда был введен своеобразный мораторий на карикатурное отражение польской тематики. По мнению Токарева, этот мораторий сохранялся до 17 сентября 1939 г..[366]

Как представляется, данное наблюдение требует некоторой корректировки. Первые карикатуры, представлявшие Польшу в контексте новой политико‑идеологической кампании, стали готовиться уже в начале сентября 1939 г. К такому выводу можно прийти, в частности, обратившись к рисунку К. Елисеева «Существенный момент».[367] Материалы для номера журнала «Крокодил», где помещен этот рисунок, были подготовлены к 5 сентября, когда до вступления Красной Армии на польскую территорию оставалось еще целых 12 дней, а подписан он в печать 21 сентября 1939 г.

На упомянутом рисунке К. Елисеева изображен польский офицер‑кавалерист. У ног его коня штыком в землю воткнута винтовка. Эта деталь, очевидно, была призвана показать растерянность польских военнослужащих, неготовность польской армии к сопротивлению наступающему врагу, т. е. немцам. Обращаясь к крестьянам, взирающим на него (судя по их одежде, это украинцы или белорусы), польский офицер восклицал: «Панове, наше отечество (т. е. Польша. – В.Н.) в опасности». И слышал в ответ: «Не знаем, как ваше, а наше теперь уже в полной безопасности».

Скорее всего, автор карикатуры в иносказательной форме проводил мысль о неизбежности падения Польши под ударами немцев. В то же время можно предположить, что устами изображенных на карикатуре крестьян, принадлежащих к угнетаемым «национальным меньшинствам» Польши, К. Елисеев декларировал мысль о выгодном для СССР («отечества всех угнетенных») дипломатическом соглашении с Германией от 23 августа 1939 г.

15 сентября 1939 г. был закончен подбор материалов (текста и рисунков) для очередного, 26‑го номера журнала «Крокодил». В этом номере (он был подписан в печать 27 сентября 1939 г., в день, когда в Москву для подписания нового советско‑германского соглашения прибыл министр иностранных дел Третьего рейха Й. фон Риббентроп) помещен рисунок Ю.А. Ганфа «Польские эмигранты».

…По осенней дороге пара лошадей несет тарантас. На облучке – целых три «кучера»: польский генерал в конфедератке и два гражданских. На заднем сиденье в неудобных позах расположились «пассажиры». Это, судя по специальным надписям к рисунку, «нищета», «голод» и «бесправие». Тарантас покидает польскую территорию. Автор карикатуры, очевидно, ставил перед собой задачу показать, что теперь эти земли навсегда будут избавлены и от нищеты, и от бесправия, и от голода. Ю.А. Ганф лишний раз акцентировал внимание читателей «Крокодила» на факте поражения польской армии: на земле валяется офицерская фуражка; сабля до самого эфеса воткнута в землю.[368]

Пока поляки отходили все дальше от своей западной границы под ударами превосходящих германских сил, на восточных границах Речи Посполитой сосредоточивались части Красной Армии. К 17 сентября было создано два фронта – Белорусский и Украинский (8 стрелковых, 5 кавалерийских, 2 танковых корпуса; 21 стрелковая, 13 кавалерийских дивизий, 16 танковых, 2 моторизованные бригады). Они насчитывали свыше 600 тыс. чел. На вооружении имелось около 5000 орудий и минометов, свыше 4700 танков, около 3300 самолетов.[369] В восточных воеводствах Польши дислоцировались воинские части, насчитывавшие 340 тыс. чел. при 540 орудиях и 70 танках.[370]

Естественно, наличие столь многочисленной группировки сил Красной Армии, значительно превышавшей те силы, которые участвовали в вооруженных конфликтах у озера Хасан и у реки Халхин‑Гол, определяло характер деятельности партийно‑политических органов, в первую очередь – ПУРККА. Пропагандистское обеспечение «освободительного похода» Красной Армии в Польшу начало готовиться загодя, по меньшей мере за две недели до его начала. Л.З. Мехлис, прибыв в штаб Белорусского особого военного округа, 15 сентября своей телефонограммой дал задание начальникам политуправлений военных округов срочно перепечатать в окружных газетах передовую статью газеты «Правда» «О внутренних причинах военного поражения Польши». На основе этой статьи следовало развернуть массовую разъяснительную работу. По указанию Л.З. Мехлиса создавались фронтовые подразделения для ведения антипольской пропаганды. В политуправлениях Белорусского и Украинского фронтов формировались отделы по работе среди населения противника и военнопленных, по штатам военного времени развертывались 6 редакций газет на иностранных языках и типографии.[371] В ночь с 16 на 17 сентября 1939 г. только в войска Украинского фронта было выдано 180 тыс. экз. обращений к солдатам Речи Посполитой, отпечатанных на польском языке. Фронтовыми политуправлениями, также на польском языке, издавались газеты «Слово солдата» и «Голос солдата».[372]

В ходе подготовки к вводу войск на польскую территорию существенно возросли тиражи окружных газет: в БОВО – на 60 % (с 80000 до 130000 экз.), в КОВО – на 70 % (с 90000 до 150000 экз.). На Белорусском фронте издавалось 47 газет (3 фронтовые, 8 армейских, 36 дивизионных и бригадных) общим тиражом 515 тыс. экз.; на Белорусском фронте – 59 газет (3 фронтовых, 8 армейских, 48 дивизионных и бригадных). Редакция дивизионной газеты «За Родину!» (Украинский фронт) дважды в день выпускала особый боевой листок с материалами ТАСС. В дивизионной газете 10‑й стрелковой дивизии Белорусского фронта «На боевом посту» ежедневно выпускался специальный информационный бюллетень.

Как уже отмечалось, одним из основополагающих документов в ходе развернувшейся политико‑идеологической кампании по обоснованию и объяснению внешнеполитических акций советского руководства в отношении Польши стала вышеупомянутая передовая статья, опубликованная в газете «Правда» 14 сентября 1939 г. Так, армейские политуправления Белорусского и Украинского фронтов в своих директивных документах, изданных сразу после публикации передовой статьи в газете «Правда», акцентировали внимание на том, что проживавшие на польских территориях украинцы и белорусы уже восстали против помещиков и капиталистов. В этих условиях Красная Армия выступала как армия‑освободительница. Командному составу воинских соединений РККА, сосредоточившихся на границе с Польшей, давалось следующее разъяснение: задача предстоящего похода состоит в том, что «панская Польша должна стать Советской».[373]

Еще одним, также публичным, «посылом сверху» в развертывавшейся антипольской политико‑идеологической кампании явилось выступление по радио В.М. Молотова 17 сентября 1939 г., текст которого немедленно был опубликован в центральных советских газетах.[374] Ранним утром того же дня Красная Армия пересекла советско‑польскую границу и устремилась на запад. Обращаясь к «гражданам и гражданкам Советского Союза», Молотов, обосновывая эту вооруженную акцию, по существу пересказал сталинский тезис о несостоятельности Польского государства. В его речи по радио были также «озвучены» и установки, которые отразились в официальной ноте правительства СССР, врученной польскому послу в Москве В. Гжибовскому в 3.15 утра 17 сентября 1939 г. В этом дипломатическом документе, в частности, утверждалось, что Варшава уже не является столицей Польши, правительство страны распалось, в связи с чем прежние советско‑польские договоры можно считать утратившими силу. В этих условиях Советский Союз решил подать «руку помощи своим братьям» – украинцам и белорусам, населяющим ее территории, а Красная Армия получила приказ перейти границу и «взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».[375]

Получив указания «сверху» и восприняв их как руководство к действию, незамедлительно и на всю мощь развернул свою работу советский пропагандистский аппарат. Пропагандистские органы в городах и селах, в Красной Армии прилагали все усилия для того, чтобы довести до как можно большего количества людей, внедрить в их сознание установки, сформулированные представителями высшего партийного и государственного руководства Ждановым и Молотовым, за которыми, как понимали многие, стоял Сталин.

Руководствуясь конкретными указаниями начальника ПУРККА Л.З. Мехлиса, армейские политработники акцентировали внимание личного состава на том, что начавшийся «освободительный поход» в Западную Украину и в Западную Белоруссию на деле является «революционной, наступательной войной», основная цель которой – избавление братских славянских народов – украинцев и белорусов от капиталистического гнета. Мехлис, находясь в боевых порядках частей Красной Армии перед вступлением их на польскую территорию, следил за развертыванием политико‑пропагандистской работы среди личного состава. ПУРККА подготовило тезисы для обоснования этой военной акции СССР. В них содержался призыв «бить польских панов», причем явно не учитывалось то обстоятельство, что «паном» в Речи Посполитой называли любого гражданина мужского рода, имущего и неимущего. И лишь спустя 5 дней после начала «освободительного похода» с разрешения Сталина и К.Е. Ворошилова в тезисы были внесены соответствующие коррективы.

Сообщение о вступлении частей РККА на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии вызвало неоднозначную реакцию в различных слоях советского общества. Например, рабочие некоторых заводов приветствовали эту новость, полагая, что Красная Армия идет бить немцев.[376] По мнению М.И. Мельтюхова, в результате проведенной политработы в войсках возник мощный патриотический подъем. Личный состав, писал Мельтюхов, выразил желание выполнить приказ «об освобождении братьев украинцев и белорусов». Историк приводил соответствующие высказывания красноармейцев и командиров, в которых звучало одобрение внешней политики сталинского руководства.[377]

Действительно, цифровые данные свидетельствуют о значительных усилиях, предпринимавшихся руководством ПУРККА по информационному обеспечению личного состава Белорусского и Украинского фронтов. В воинских частях, принимавших участие в «освободительном походе», с 17 сентября по 15 октября 1939 г. было распространено 3 264 000 экз. различных центральных периодических изданий.[378] На одном лишь Украинском фронте с 17 сентября по 15 октября удалось раздать красноармейцам и командирам свыше 1 млн. экз. центральных газет и более 9 млн. экз. различной пропагандистской литературы.

Но, несмотря на все усилия армейских пропагандистов, некоторые военнослужащие делали заявления, которые явно шли вразрез с официальными оценками событий. В этих высказываниях, которые квалифицировались органами НКВД как антисоветские, по существу подвергались сомнению бывшие на слуху сталинские пропагандистские установки об «агрессивных» и «неагрессивных» государствах, о «провокаторах войны», которые «привыкли загребать жар чужими руками» и т. д. и т. п.

Например, старший писарь 180‑й стрелковой дивизии Карпов не сомневался в том, что активные действия Советского Союза обосновывались наличием договоренности с Германией о разделе Польши, согласно которому немцы получали ее западную часть, а Советский Союз – восточную. Аналогичным образом рассуждал красноармеец 2‑й отдельной Краснознаменной армии Иванов. СССР, по его мнению, не только «развязал руки агрессору», т. е. Германии, но вместе «с этим агрессором уничтожил и разделил Польшу». Его сослуживцы высказывались аналогичным образом. Так, рядовой Востриков считал, что «Германия хотела захватить себе Польшу, а Советский Союз захватывает себе». Красноармейцы Харченко и Зарубаев фактически выступали с осуждением вооруженной акции Советского Союза против Польши. Первый из них говорил буквально следующее: «СССР и Германия при заключении договора (о ненападении. – В.Н.), очевидно, договорились между собой о разделе Польши и теперь это практически осуществляют». По мнению второго, приказ о переходе Красной Армией советско‑польской границы мог вполне обоснованно побудить «капиталистов» сделать заявление о том, что СССР загребает «жар чужими руками». Поход в Польшу, заключал Зарубаев, – «это не помощь, а просто Советский Союз сам ввязался в войну».

Примечательно, что даже некоторые армейские политработники, которые были призваны доводить до личного состава установки директивных органов о побудительных причинах «освободительного похода», порой действовали вразрез этим же установкам. Так, инструктор пропаганды 138‑го кавполка старший политрук Караваев выражал уверенность в том, что на глазах у всех происходил раздел Польши. Он высказывал и следующее предположение: решение об этом разделе было принято в момент заключения пакта о ненападении между СССР и Германией.

Своеобразно интерпретировались в подобного рода разговорах утверждения советской пропаганды о миролюбивой политике СССР и известный лозунг «чужой земли нам не нужно». Красноармеец 13‑го стрелкового корпуса Кружилин в связи началом «освободительного похода» в Польшу задавался недоуменным вопросом: «На нас не напали фашисты и мы чужой земли ни пяди не хотим брать, так почему же мы выступаем?». В том же духе высказывался красноармеец Муравицкий, который недоумевал, зачем было необходимо «защищать Западную Украину и Белоруссию, ведь у нас политика мира, пусть они сами освобождаются»; на СССР никто не нападал, «ну и ладно». Им вторил и красноармеец Шелудчев: переход советско‑польской границы частями Красной Армии, по его мнению, противоречил лозунгу «мы чужой земли не хотим». В Польше и в других странах, рассуждал Шелудчев, имеются компартии, пролетариат, так «пусть они сами совершают революцию и своими силами избавляются от помещиков и капиталистов».

Порой в высказываниях военнослужащих, отмеченных сотрудниками особых отделов НКВД, звучало осуждение внешней политики сталинского руководства, которая прямо характеризовалась как захватническая. Военнослужащий одной из воинских частей Ленинградского военного округа Макаров был уверен, что СССР «стал фактически помогать Гитлеру в захвате Польши». Утверждения советской пропаганды о миролюбии вызывали у него только протест: «Пишут о мире, а на самом деле стали агрессорами». Что касается населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то, как считал Макаров, оно вовсе не нуждалось ни в какой помощи. Свой вывод он формулировал следующим образом: эти территории «мы (т. е. Красная Армия. – В.Н.)… захватываем и только формально сообщаем, что не воюем, а становимся на их защиту».

В таком же контексте прозвучало высказывание красноармейца одной из воинских частей Харьковского военного округа Корасыка. Он утверждал, что подобно немцам, которые вступили в Польшу как захватчики, по отношению к этой стране сходную роль играла и Красная Армия, помимо прочего, способствуя своими действиями новому кровопролитию. Красноармеец Поздняков, служивший во 2‑й Краснознаменной армии, заявлял: СССР вступил на территорию Польши, уже разбитой немцами. Получается, рассуждал он, «что мы тоже загребаем жар чужими руками». Наконец, по мнению военнослужащего Ленинградского военного округа Иофчика, СССР почувствовал слабость польской армии, «и давай заниматься захватнической политикой». Как своеобразный итог его размышлений – вывод, часто встречавшийся в высказываниях военнослужащих, – хотя устно и письменно советская пропаганда выступала с осуждением агрессии, СССР «по существу дела» сам стал агрессором.[379]

Гораздо дальше, чем красноармейцы, имевшие, как правило, низкий образовательный уровень и ограниченный кругозор, шли в своих оценках событий второй половины сентября 1939 г. представители командного состава РККА. Так, слушатель 3‑го курса академии Химической защиты Адамишин оценивал действия Красной Армии в Польше как проявление «красного империализма». По его наблюдениям, лозунг «чужой земли мы не хотим», который был одним из наиболее распространенных в пропаганде, оказался забытым, как только в Москве «увидели, что можно кусочек захватить». Адамишин проводил аналогию между событиями 1938 г., когда немцы обосновывали захват Судетской области необходимостью защиты проживавших на этой территории соотечественников, и походом Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию под флагом «освобождения единокровных братьев». И если ранее СССР осуждал германских агрессоров, то теперь сам совершил агрессию. «Хорошо чужими руками жар загребать. Немцы разбили Польшу, а мы на готовое идем», – заключал Адамишин.

Когда Красная Армия вступила на территорию Польского государства, некоторые политработники (в основном низового звена) оказались в полной растерянности и не знали, как им интерпретировать происходившие события. Политрук 4‑й танковой бригады Украинского фронта Потелешко, один из участников «освободительного похода» в Польшу 1939 г., высказывал свое недоумение по поводу указаний «вышестоящих лиц». Командир и комиссар батальона, в котором он служил, объявили личному составу: «мы будем воевать». Однако, подчеркивал Потелешко, не сказали, кто именно является противником. Кроме того, рассуждал политрук, Советскому Союзу никто войны не объявлял, его руководство проводит политику мира, стремится не быть втянутым в нее, и вдруг – начали поход и фактически втянулись в боевые действия. Потелешко высказал убеждение: подобная политика явно противоречила «учению партии Ленина‑Сталина». Ведь «Ленин учил, что революцию на штыках не принесешь, как в Польшу, так и в другую страну». Для него было совершенно ясно: здесь налицо «вредительство». «К этому кто‑то приложил руку, чтобы изменить нашу политику», – убеждал Потелешко.

В то же время органы НКВД отметили в высказываниях военнослужащих Красной Армии проявления тенденции к прямой апологии «красного империализма». Характерно в этом смысле мнение сотрудника Генерального штаба РККА майора Швецова. Он считал, что советское правительство должно добиться от Германии согласия на восстановление СССР на западе «границ старой царской России». Ведь все равно придется воевать против немцев, а поэтому, считал он, следует потребовать от Берлина передачи Советскому Союзу всей польской территории. Взамен же отдать Германии Данциг и районы Польши, населенные немцами.[380]

Обозначившееся уже в сентябре 1939 г. некоторое непонимание «освободительных» лозунгов, под которыми Красная Армия вступила на территорию Польши, самой политической подоплеки развернувшейся политико‑идеологической кампании не привело, однако, к изменению содержательной стороны пропаганды. По мнению С.Г. Осьмачко, это объяснялось быстротечностью боевых действий, неповоротливостью системы воспитательной работы в войсках, отсутствием корректирующих указаний «сверху». Хотя, как отмечает историк, во многих политдонесениях констатировалось критическое отношение к содержанию «лозунговой политики».[381]

После начала «освободительного похода» Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию антипольская политико‑идеологическая кампания советской пропаганды достигла своей кульминации. Не случайно поэтому, что тема поражения и бегства польской армии теперь уже под ударами с Востока отражена в ряде карикатур, опубликованных в журнале «Крокодил». 5 октября 1939 г. был подписан в печать 27‑й, специальный номер журнала под общим многозначительным заголовком: «Крокодил» переходит границу». На обложке Ю.Л. Ганф поместил крокодила: пресмыкающееся спокойно шагало по широкой дороге. Позади – сбитый (очевидно, советскими танками) пограничный столб с национальным символом Польши – белым орлом. Впереди – стремительно разбегающиеся в разные стороны: польский генерал, «буржуй» и священник (ксендз). Генерал изображен в мундире, но почему‑то без конфедератки, которая валяется неподалеку на земле, и босиком. Скорее всего, Ю.Л. Ганф хотел лишний раз подчеркнуть стремительность бегства польских частей, противостоявших Красной Армии, с поля боя. Чтобы лишний раз возбудить неприятие к служителям культа, художник изобразил ксендза в непристойном виде: тот по‑женски подобрал полы своей сутаны, оголив икры ног.[382]

Просто и лаконично отражена тема панического бегства с поля боя на рисунке В. Н. Горяева «График в движении»: польский офицер в военной форме, с саквояжем стремительно бежит по железнодорожным путям. Используя гиперболизированный образ, художник своим рисунком пытался показать, что скорость движения явно не симпатичного ему персонажа превышает… скорость движения поезда. Уже в который раз в этой карикатуре проводилась тема стремительного отступления Войска Польского под натиском Красной Армии.[383]

Свою лепту в освещение этой же темы внес и Ю.Л. Ганф. В упомянутом специальном номере «Крокодила» был опубликован его рисунок, на котором на заднем плане изображены польские беженцы. На переднем плане – генерал в конфедератке, с орденами на груди и прилично одетый господин. Генерал, обращаясь к своему собеседнику, говорит: «Я сохранил свой мундир незапятнанным». На что гражданский отвечает: «Еще бы, вы же первым бежали».[384]

Вместе с рисунком Ганфа была помещена карикатура Д. Дубинского, сюжетной основой которой стало стихотворение А.Н. Некрасова «Мужичок с ноготок».[385] Стоящий на посту красноармеец разговаривает с подростком, который ведет двух связанных пленных польских офицеров. На вопрос часового «Откуда, парнишка?» (т. е., откуда, мол, взялись поляки?), следует ответ подростка: «Из лесу, вестимо. Отец, вишь, их (поляков. – В.Н.) ловит, а я отвожу!».

В ряде карикатур, помещенных в журнале «Крокодил» осенью 1939 г. и в 1940 г., подчеркивалась значимость даты начала «освободительного похода» – 17 сентября 1939 г. В одном случае на первый план выдвигалась идея о том, что эта дата знаменует конец помещичьего гнета «польских панов» над крестьянами – белорусами и украинцами. Эта тема раскрывалась, например, в рисунках Н. Радлова под общим заглавием «Как владетельный магнат мерил свою землю». На первом рисунке, который снабжен пояснительной надписью «до 17 сентября 1939 года», изображен польский помещик, с нескрываемым удовольствием наблюдающий за тем, как геодезист с помощью теодолита производит обмер его земельных владений. Введение образа землемера, очевидно, должно было лишний раз подчеркнуть материальную состоятельность «владетельного магната». В то же время художник, изображая на дальнем плане ветхую крестьянскую лачугу и самого истощенного непосильным трудом крестьянина, пашущего ниву на захудалой лошаденке, проводил мысль о нищете и бедности трудящихся в «панской Польше».

На другом рисунке изображены события, происходившие «после 17 сентября 1939 г.». Теперь уже бывший «владетельный магнат» со всех ног убегал с чемоданом в руке, очевидно, стремясь избежать кары со стороны крестьян. За спиной у него – красноречиво поднятые вверх вилы и коса – непременные атрибуты крестьянского бунта.[386]

В ином контексте интерпретировалась эта же дата художником К. Елисеевым. Он использовал «сентябрьскую» символику наряду с «октябрьской» (революция 1917 г.) в карикатуре «Панская жизнь».[387]

…По дороге бежит тучный, хорошо одетый человек с саквояжем в руке. Его бег столь стремителен, что с головы бегущего слетел головной убор (цилиндр). Он восклицает на бегу: «Оказывается, кроме Октября есть еще один ужасный месяц сентябрь». Здесь явный намек на то, что события октября 1917 г. в России и сентября 1939 г. в восточных польских землях – явления одного порядка и знаменуют собой революционные социальные изменения.

Сентябрь 1939 г., как рубежная дата, использовался в советской карикатуре и для импровизаций на тему падения польской государственности. На рисунке Н. Радлова «Не долго музыка играла» изображена классная комната польской школы. Учитель, обращаясь к своим ученикам, говорит: «На этом, дети, мы заканчиваем изучение истории Польского государства». Введенная Радловым характерная деталь лишь подчеркивает всю драматичность ситуации: в тетради одного из учеников отмечена дата: «Сентябрь 1939 г.». Все это по уже установившейся своеобразной традиции изображается на фоне бегства польской армии. За окном школьного класса видны опрокинутое орудие и скачущие в панике кавалеристы.[388]

Один из принципов, применяемых представителями жанра карикатуры, – это принцип трансформации. В частности, в некоторых случаях в карикатуре соединяются различные части тела человека и животного (птицы). Следует отметить, что советские карикатуристы, освещавшие в 1939–1941 гг. «польскую» тематику, нередко прибегали к подобной методике.

И это не является простой случайностью. По наблюдениям В.Токарева, существуют некоторые абсолютные национальные ценности, которые имеют одинаковое значение для всех поколений и продолжают оставаться таковыми на протяжении различных исторических эпох. Советская пропаганда не глядя пренебрегла этим принципом, начав «прицельное глумление над теми символами, которыми был обозначен польский суверенитет», в частности – над гербом польской державы («Белым орлом»). Токарев ссылался при этом на карикатуры В. Борискина и В. Фомичева, А. Резниченко, А. Козюренко, опубликованные в начале ноября 1939 г. в газете «Московский большевик».[389]

Можно упомянуть в данной связи также два рисунка А.М. Каневского под общим заглавием «Летят польские орлы», опубликованные в журнале «Крокодил».[390] Автор рисунков ставил целью не только изобразить беспорядочное бегство польской армии, но и показать доступными ему средствами карикатуры конец «панского» владычества в восточных землях Польши.

…На первом рисунке – в панике убегающие с поля боя польские генералы и офицеры. Чтобы подчеркнуть стремительность этого бегства, Каневский пририсовал некоторым из них хилые орлиные крылышки, похожие скорее на куриные. Однако «обладатели» этих дегенеративных орлиных крылышек явно обгоняют своих соратников, поскольку благодаря этому приданному им автором карикатуры атавизму, имеют возможность подняться в воздух и парить (лететь), хотя и невысоко, над «грешной землей». На втором рисунке изображен стоящий на крыше помещичьего дома крестьянин, который вилами сбивает символ Польши – Белого орла.

«Окарикатуривание» государственной польской символики широко применялось художниками, работавшими в журнале «Крокодил». Например, на рисунке А.М. Каневского «То, да не то» генерал, держащий в правой руке мешок с деньгами, левой рукой небрежно зажал под мышкой… белого орла.

Анализ материалов столичных и провинциальных периодических изданий СССР 1939–1940 гг., в которых публиковались карикатуры на «польскую тему», дал В.А. Токареву основание сделать следующие выводы.

Польша была обозначена в советской карикатуре и в пропагандистских плакатах в виде своеобразного «паноптикума национального угнетения, социального зла и дегенерации». Социальные и политические пороки были представлены « базисной (выделено В.А. Токаревым. – В.Н.) ценностью» и своеобразным спутником польского правящего режима.

Семантика изображения в советской карикатуре была оскорбительной по отношению к институтам польской государственности. «Польские стандарты», характерные для нее, сводились к высмеиванию внешнеполитического курса Речи Посполитой, ее Вооруженных Сил и апологии побед Красной Армии над поляками.

Европейские события сентября 1939 г. преподносились советской карикатурой «как закономерный конец ущербной польской государственности».

Эти события интерпретировались ею как военный реванш со стороны СССР, своеобразного «могильщика Польского государства».

В целом, по мнению В.А. Токарева, произведения советской сатирической графики осени 1939 г. являлись «информационным суррогатом», который во многом способствовал дезориентации советских граждан. Созданный ими негативный портрет «панской» Польши и комментарии к нему «облагораживали» действия Сталина в отношении ближайшего западного соседа СССР. В то же время они не были адекватны реальной драме и роли Польши в событиях тех дней.

На самом деле созданный сатирической графикой образ способствовал замалчиванию германской агрессии против этой страны. Таким образом, заключал В.А. Токарев, трагедия Польши «была вырвана из контекста (выделено Токаревым. – В.Н.) событий мировой войны», что позволило советской пропаганде превратить ее «из жертвы в виновницу, из мученицы – в посмешище».[391]

Согласившись в целом с глубокими наблюдениями уважаемого коллеги, необходимо, на наш взгляд, добавить к ним следующее. В советской карикатуре осени 1939 г. тема военного поражения Речи Посполитой и падения ее государственности являлась одной из ведущих. «Обыгрывалась» она, главным образом, путем изображения панического бегства с поля боя польского военного руководства. Сформировался своеобразный стереотип польского офицера и генерала времен кампании сентября 1939 г. Это – военнослужащий в конфедератке, с саблей, наградными знаками на груди, в сапогах со шпорами, но, как правило, не идущий в атаку, а стремительно убегающий от противника, под которым подразумевалась Красная Армия. Примечательно, что ее командиры и бойцы практически не фигурировали в советских карикатурах подобного рода. Это дает основание для неоднозначных трактовок подобной «методики» подачи графического материала. Во всяком случае, имеют право на существование различные интерпретации замысла художников‑карикатуристов.

Образ Войска Польского, точнее, его командного состава, неспособного организовать сопротивление врагу, внедрявшийся в общественное сознание в СССР осенью 1939 г., отличался необъективностью и предвзятостью. Культивация этого образа в советской пропаганде вообще и в карикатуре в частности лишь усиливала негативное восприятие поляков.

28 сентября 1939 г. в Москве были подписаны договор между СССР и Германией о дружбе и границе и секретные дополнительные протоколы к нему. Судьба Польского государства была предрешена. Его территорию поделили между собой Советский Союз и Германия. К началу октября завершился «освободительный поход» Красной Армии в Западную Украину и в Западную Белоруссию. Практически одновременно закончились победой германского оружия военные действия вермахта против поляков.

Казалось бы, в создавшейся военно‑политической ситуации антипольская политико‑идеологическая кампания должна была сойти на нет. Однако специфика советской пропаганды состояла в том, что и после поражения реального противника (Польши) в ее деятельности не снизился обличительный накал. Наглядным проявлением подобной тенденции оказалось фактическое продолжение, естественно, в новых внешнеполитических условиях, сложившихся после падения Польского государства, этой кампании, развернувшейся еще в начале сентября 1939 г.

Но в ней прослеживалась своя специфика. Подводя на сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. своеобразный итог только что завершившегося «освободительного похода» против восточного соседа, В.М. Молотов заявил, что оказалось достаточно короткого удара вначале со стороны германской армии, а затем со стороны Красной Армии, чтобы ничего не осталось от Польского государства, презрительно названного им «уродливым детищем Версальского договора».[392] И все‑таки в советской пропаганде после подобного рода заявления, прозвучавшего из уст главы советского правительства и являвшегося по сути руководящим указанием, тема поражения польской армии в результате последовательного удара со стороны Германии и СССР явно не прослеживается.

В несколько измененном виде она проявилась в карикатуре в дни празднования 20‑летия Первой Конной армии, когда было опубликовано личное приветствие Сталина «первоконникам».[393] В сталинском приветствии недвусмысленно проводилась мысль о том, что Первая Конная достойно проявила себя в период войны против Польши в 1920 г., а советская кавалерия, в свою очередь, покрыла себя славой «в боях за освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии от гнета польских панов» в 1939 г.

Обращение Сталина воспринималось как своеобразный сигнал для продолжения антипольской пропагандистской кампании. В том же номере газеты «Правда», где было опубликовано приветствие вождя по случаю 20‑летия Первой Конной, помещен рисунок «Коллекция битых Красной Армией», автором которого являлись Кукрыниксы. На этой карикатуре в виде «козявок» и «букашек» изображались Ю. Пилсудский и «паны 1939 г.». Это являлось графической иллюстрацией сталинской мысли о преемственности Первой Конной армии и Красной Армии, которые неизменно били поляков и в 1920 г., при Пилсудском, и два десятилетия спустя, уже при других, «незадачливых» правителях Речи Посполитой.

Более «деликатно» подан этот же «проходной» сюжет на рисунке Ю.Л. Ганфа «Боевой опыт».

…На стене – карикатурный обобщенный «портрет» польского генерала. На голове у него – непременная конфедератка, челюсть подвязана платком. Подпись гласит: «Польские паны разбиты в 1920 г.». Здесь же изображен пожилой человек, который передает молодому красноармейцу, держащему в руке молоток и готовящемуся прибить к стене другую картинку, еще один «портрет». На нем – все тот же, узнаваемый польский генерал, но уже изрядно постаревший, с единственным, чудом сохранившимся зубом и с обвисшими седыми усами. Его челюсть также подвязана платком. Надпись к этому рисунку: «Польские паны разгромлены в 1939 г[394]

События осени 1939 г. – подписание договора о дружбе и границе между СССР и Германией, разгром польской армии и раздел Польши в совокупности с интенсивной политико‑пропагандистской работой, проводившейся в войсках, дали импульс для новых оценок личным составом Красной Армии сложившейся обстановки. Момент неопределенности и неожиданности первых дней сентября постепенно прошел. На смену сомнениям пришло осознание собственной значимости, соучастия в происходивших важных событиях.

Согласно договоренности, достигнутой между СССР и Германией 28 сентября 1939 г., начался отвод войск обеих держав за демаркационную линию. При этом военнослужащие порой проявляли неудовольствие в связи с приказом о приостановке наступления на запад, высказывали сожаление по поводу того, что необходимо вернуть только что занятые территории. Некоторые из них вопрошали: «Неужели придется опять отходить к Бугу?» Ведь в таком случае «трудящиеся», которых пришла освобождать Красная Армия, «опять будут под гнетом помещиков и капиталистов и над ними будет (учинена. – В.Н.) фашистская расправа». Например, красноармеец 96‑го стрелкового полка Насибулин высказывал недоумение: «Шли, шли вперед, а теперь идем назад, ведь украинцев и белорусов и здесь (за демаркационной линией. – В.Н.) много. Почему мы не могли бы и их освободить».

В то же время, как подчеркивал М.И. Мельтюхов, «новое направление политработы» на завершающем этапе «освободительного похода», связанное с разъяснением советско‑германского договора о дружбе и границе, давало положительные результаты. Звучали, например, следующие высказывания: большевистская партия и советское правительство правильно приняли решение «об отводе наших войск за реку Западный Буг, нас теперь никто не сможет обвинить, что мы использовали освободительную войну для захвата чужой территории» (красноармеец 96‑го стрелкового полка Пашковский). Сотрудник Химического управления РККА военинженер 2‑го ранга Петров утверждал: советско‑германская «граница проведена с учетом всех моментов, и она правильна. К СССР отошли Западная Белоруссия и Западная Украина».

Однако органы НКВД выявляли и «крамольные» высказывания, свидетельствовавшие о наличии в сознании военнослужащих признаков «красного империализма». Так, работник 3‑го отдела Артиллерийского управления РККА майор Володин прямо заявлял: «Я заражен красным империализмом: нам нужно захватить Варшаву». Сходным образом мыслил сотрудник 5‑го управления РККА майор Герасимов: «Ограничиваться только Западной Белоруссией и Западной Украиной не следует. Необходимо во что бы то ни стало обеспечить за СССР площадь хотя бы до Вислы. Варшава тоже должна быть наша, ведь это слово русское (sic! – В.Н.). Сейчас наступил благоприятный момент, чтобы вернуть всю территорию, отнятую у нас несколько лет тому назад». Заместитель политрука Неверов говорил: немцам «Варшаву отдали – это тяжелая потеря».

Вольные или невольные приверженцы идеи «красного империализма» в рядах Красной Армии в конечном счете выступали как антагонисты официальной советской пропаганды, настроенной после 23 августа 1939 г. на сближение с «дружественной» нацистской Германией. Это, в свою очередь, квалифицировалось сотрудниками НКВД как признак «нездоровых» настроений. Например, их не могло не «заинтересовать» мнение красноармейца 283‑го стрелкового полка по фамилии Рудавка, который ставил вопрос так. Вначале советско‑германскую границу намечалось провести по реке Висла, а затем – по реке Буг, не есть «ли это уступка СССР Германии?». Помощник командира 14‑го стрелкового полка Щепланов утверждал, что советское правительство напрасно «уступает этому прохвосту» (Гитлеру), поскольку он все равно нападет. А младший командир 60‑й стрелковой дивизии Растягаев с тревогой заявлял по поводу советско‑германского соглашения от 28 сентября 1939 г.: «Мне кажется, что здесь неладно что‑то, мы много уступили (территорий. – В.Н.) Германии».[395] Наконец, командир в/ч 296 Харьковского военного округа капитан Гороховик полагал, что «Польша для Германии семечки. Гитлер хочет быть вторым Наполеоном. Вот забрал Чехословакию, а теперь Польшу; в 1939–1940 гг. Францию, а в 1941 г. – СССР (sic! – В.Н.). Гитлер с головой – он вот заключил договор с нами, а сам будет всех щелкать поодиночке, а там доберется и до нас».[396]

Между тем по окончании боевых действий в Западной Украине и в Западной Белоруссии Л.З. Мехлис распорядился к 15–20 ноября 1939 г. обобщить опыт партийно‑политической работы с личным составом. При этом следовало подробно остановиться на характеристике каждого этапа «освободительного похода». Начальник ПУРККА также требовал всестороннего изучения опыта идеологической обработки личного состава армии противника. Военные советы и начальники политуправлений фронтов должны были представить сведения о составе должностных лиц и о тех конкретных структурах, которые отвечали в польской армии за идеологическую работу, о роли католических священников в ней и т. д. и т. п.

31 октября 1939 г., т. е. в тот день, когда В.М. Молотов публично назвал Польшу «уродливым порождением Версальской системы», Ленгорлитом была составлена «сводка вычерков и конфискаций» на основании просмотра готовившихся к изданию печатных материалов. В учебной программе по экономической географии ЛГУ им удалось обнаружить явную «крамолу»: Польское государство рассматривалось «неправильно», поскольку составители методического пособия ни словом не обмолвились «о его несостоятельности и распаде».[397]

В целом первый опыт освоения «сфер интересов» СССР, оговоренный в секретных дополнительных протоколах к советско‑германским соглашениям 1939 г., оказался успешным. Свою действенность показал комплексный подход к пропагандистскому обоснованию территориальных приращений за счет Польши, сама законность дальнейшего существования которой была поставлена под сомнение сталинским руководством. Поражения поляков в боевых действиях против Германии в 1939 г. позволили советской пропаганде изобразить лидеров Речи Посполитой в весьма невыгодном свете. Наконец, довольно удачной для восприятия общественным сознанием в СССР оказалась идеологическая подоплека продвижения Советского Союза на запад, а именно: лозунг «освобождения единокровных братьев, украинцев и белорусов», которые длительное время находились «в ярме польских панов».

В ходе антипольской политико‑идеологической кампании 1939 г. были на практике опробованы формы и методы пропагандистского обеспечения внешнеполитических акций Кремля, сложился своеобразный механизм практического осуществления подобного рода акций.

 

4.2. Жестокое отрезвление: «Зимняя война»

 

Советский Союз и Финляндия формально заявили о своем нейтралитете в условиях начавшейся Второй мировой войны. В то же время внешнеполитические и стратегические позиции СССР значительно усилились в результате «освободительного похода» 1939 г. и присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии. Их дальнейшему упрочению способствовало подписание Советским Союзом договоров с Латвией, Литвой и Эстонией (конец сентября – начало октября 1939 г.), которые позволили разместить на территории этих стран контингенты Красной Армии. В Хельсинки понимали, что эти договоренности привели к нарушению баланса сил на Балтике в его пользу. В случае ужесточения позиции Москвы, как предполагало финляндское руководство, оно могло найти опору в лице Германии. Однако на практике Гитлер в тот период посчитал свое вмешательство «излишним».[398] Столь же эфемерными представлялись надежды Финляндии на активное содействие военных противников фюрера – Англии и Франции.

В этих условиях Сталин мог рассчитывать путем прямого давления добиться от финляндской стороны территориальных уступок. Он предложил финнам заключить договор, аналогичный тем, которые Советский Союз подписал до этого с тремя Прибалтийскими республиками. Согласие финляндской стороны на это предложение привело бы к созданию военных баз и к размещению советских воинских контингентов на финляндской территории, чего так опасались в Хельсинки. Естественно, оно было отвергнуто.

Тогда Сталин выступил с инициативой передачи СССР ряда островов в Финском заливе и части полуостровов Рыбачий и Средний в Баренцевом море в обмен на предоставление финнам вдвое большей по размерам территории Советской Карелии. Но отношение финляндского руководства к вопросу об аренде либо продаже Советскому Союзу полуострова Ханко с целью строительства там военно‑морской базы оказалось сугубо негативным.

В начале ноября в Москву прибыла финская делегация во главе с В. Таннером и Ю.К. Паасикиви для ведения дипломатических переговоров с советскими представителями. Одновременно в газете «Правда» появилась статья, из которой следовало, что министр иностранных дел Финляндии Э. Эррко якобы призвал к войне против СССР.[399] На самом деле Эркко в своей речи 1 ноября решительно подчеркнул: «Финляндия не может пойти на предложение Советского Союза и будет защищать любыми средствами свою территорию, свою неприкосновенность и независимость». Данное высказывание было воспроизведено в «Правде». Финляндского министра иностранных дел Финляндии тут же многозначительно стали сравнивать в Москве с его коллегой из прекратившей существование Польши Ю. Беком, который якобы совершил ошибку, ориентируясь в политике на западные державы. В упомянутой статье содержалась неприкрытая угроза в адрес самой Финляндии: «Наш ответ (Финляндии. – В.Н.) прост и ясен. Мы отбросим к черту всякую игру политических картежников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что, ломая все и всякие препятствия на пути».[400]

В.М. Молотов разъяснял советскому посланнику в Швеции А. М. Коллонтай, приехавшей в Москву накануне третьего этапа советско‑финляндских переговоров, что в случае начала военных действий против Финляндии войска Красной Армии уже «через три дня будут в Хельсинки». И именно там, подчеркивал глава советского внешнеполитического ведомства, упрямым финнам придется «подписать договор, который они отвергают в Москве».[401] Подобного рода недвусмысленные формулировки свидетельствовали о том, что в ответ на уже развернувшуюся в Финляндии антисоветскую кампанию Кремль намеревался приступить к адекватным пропагандистским акциям.

3 ноября, когда была опубликована правдинская передовица, Молотов безапелляционно заявил представителям финской делегации: «Мы, гражданские люди, не видим возможности дальше продвигать дело: теперь очередь военных сказать свое слово».[402] Личный состав пограничного с Финляндией Ленинградского военного округа был настроен весьма решительно. В донесении политуправления округа сообщалось, что после антифинляндской публикации «Правды» от 3 ноября среди красноармейцев стало распространяться убеждение: «Мы, если понадобится, продвинем границу от Ленинграда не только на десятки, но и на сотни километров».[403]

На начальной стадии советско‑финляндских переговоров в Москве Сталин выступил со своеобразной аргументацией в пользу принятия финнами предложенных им условий. Ссылаясь на свою беседу с Риббентропом 27–28 сентября 1939 г., большевистский лидер разъяснял: немцы начали войну против Польши, поскольку желали «отодвинуть польскую границу от Берлина»: ведь до ее начала «от Познани до Берлина было около 200 километров». Советская же сторона, подчеркивал Сталин в беседе с Паасикиви и Таннером, просит, «чтобы расстояние от Ленинграда до границы было 70 км». Далее последовало сталинское замечание: «Ленинград мы отодвинуть не можем, а поэтому должна отодвинуться граница». Смысл ответа Ю.К. Паасикиви сводился к тому, что Финляндия не уступит СССР требуемые им территории Ханко и районов Карельского перешейка.[404] Как и в приведенных выше высказываниях В.М. Молотова, в антифинляндских пассажах газеты «Правда» от 3 ноября 1939 г., в риторике Сталина сквозила неприкрытая угроза в адрес Финляндии.

Еще 29 октября 1939 г. военный совет ЛВО представил наркому обороны маршалу К.Е. Ворошилову «План операции по разгрому сухопутных и морских сил финской армии». В числе прочих в плане, в частности, предусматривались следующие действия: «По получении приказа на наступление наши войска одновременно вторгаются на территорию Финляндии на всех направлениях с целью растащить группировку сил противника и во взаимодействии с авиацией нанести решительное поражение финской армии».[405] Личный состав Ленинградского военного округа был значительно усилен дополнительными частями.

10 ноября 1939 г. в Политуправлении РККА проходило закрытое совещание Л.З. Мехлиса с писателями, освещавшими «оборонную тематику». Один из приглашенных на совещание, драматург В.В. Вишневский зафиксировал в дневнике основное содержание выступления начальника ПУРККА, который, в частности, подчеркивал, что СССР непременно добьется своего в Финляндии «не добром, так кровью». Части Красной Армии уже стояли на советско‑финляндской границе в готовности, поскольку, как заявил Л.З. Мехлис, нельзя было упускать «исключительный случай на Балтике».[406] Без сомнения, начальник ПУРККА доверительно изложил писателям‑«оборонщикам» сталинскую точку зрения на перспективы дальнейшего развития событий.

В это время глава финляндской делегации министр финансов В. Таннер, получивший непосредственную установку от Э. Эррко, ужесточил позицию на переговорах со Сталиным и В.М. Молотовым в Москве, в результате чего 13 ноября 1939 г. они были прерваны, а финляндские представители возвратились в Хельсинки.

17 ноября Сталин безапелляционно заявил: «Нам придется воевать с Финляндией». В тот же день советский полпред в Хельсинки В.К. Деревянский в своей докладной записке на имя В.М. Молотова рекомендовал предпринять следующие меры с целью оказания давления на финнов: создание обостренно‑напряженной обстановки, вплоть до организации провокаций на границе; развертывание пропагандистской кампании в печати; инициирование митингов и демонстраций под антифинлядскими лозунгами и, в конечном счете – разрыв пакта о ненападении с Финляндией.[407]

Эта часть предложений полпреда стала реализовываться уже со второй половины ноября 1939 г. Советские газеты угрожали «финским забиякам», писали о «непобедимости» и «несокрушимости» РККА. По дипломатическим каналам в Москву передавалась информация о росте недовольства резервистов, призванных в финскую армию, о падении в ней дисциплины и появлении признаков «разложения».[408]

Сразу же после срыва советско‑финляндских переговоров К.Е. Ворошилов отдал приказ Военному совету ЛВО завершить сосредоточение войск к 20 ноября и представить план конкретных боевых действий. На другой день соответствующее распоряжение было направлено в войска. СССР нацеливался на наступательные военные операции, а финны – на оборонительные. Об этом может свидетельствовать не только вышеупомянутый «План операции по разгрому сухопутных и морских сил финской армии», но и некоторые другие документы. Например, в боевом приказе № 2, обращенном к личному составу 19‑го стрелкового корпуса 7‑й армии (приказ подписан 23 ноября 1939 г., т. е. за неделю до начала советско‑финляндской войны) прямо формулировалась задача уничтожения противостоящих финляндских частей и продолжения в дальнейшем наступательных военных действий. Характерна заключительная фраза этого боевого приказа: «День перехода в наступление будет указан особо».[409]

После прекращения переговоров с СССР в Финляндии с новой силой развернулась антисоветская кампания. Финляндское правительство рекомендовало подчеркивать в периодической печати неприемлемость сталинских предложений по территориальному вопросу, целью которых было вовлечение страны «в сферу влияния Советского Союза». Однако, как и польское руководство, финская сторона не ожидала от СССР решительных действий. Даже за пять дней до начала «Зимней войны» ставка финляндской армии в одном из аналитических документов изображала дело таким образом, что сосредоточившаяся на границе с Финляндией группировка советских войск не является наступательной.[410]

Между тем в советских средствах массовой информации развернулась работа по идеологическому обеспечению антифинляндской кампании. Так, в журнале «Пропагандист и агитатор РККА» (в разделе «Консультация») была помещена заметка под безликим заголовком «Финляндия: (Краткая справка)».[411] Судя по выходным данным, номер, в котором был помещен этот материал, сдан в производство между 11 и 22 ноября. В заметке, между прочим, встречались и такие многозначительные пассажи: «Советский народ достойным образом ответит на провокационные выстрелы зарвавшихся и потерявших разум финляндских правителей. Финляндская буржуазия и те круги, по указке которых строятся провокации финской армии на нашей границе (выделено мной. – В.Н.) , будут долго помнить ответ советского правительства…».

Но о «провокационных выстрелах» с финской стороны, произведенных якобы на границе, советские официальные лица заговорили лишь 27–29 ноября 1939 г., в связи с инцидентом у деревни Майнила (об этом более подробно будет рассказано ниже). Остается лишь предположить: автор «Краткой справки» (скрывшийся за инициалами «Ф. Л.») уже заранее был осведомлен о том, что во главу угла в пропагандистских материалах должны быть положены обвинения в адрес Хельсинки за обстрел советской территории.

В целом вышеупомянутая заметка была вызывающей, грубой по форме. В частности, ее автор счел уместным напомнить о том, что Ленин назвал членов правительства Финляндии во главе со Свинхувудом «свиноголовыми», поскольку они не проявляли особой лояльности по отношению к большевикам. В тексте также утверждалось, что 7 финляндских дивизий сосредоточились на Карельском перешейке, в 32 км от Ленинграда, и был сделан однозначный вывод: «Печать и руководители правительства (Финляндии. – В.Н.) разжигают бешеную антисоветскую пропаганду. Они прямо угрожают войной (выделено мной. – В.Н.) Советскому Союзу».

В заметке помимо прочего перечислялись (явно на основании сообщений советских представителей, находившихся в Хельсинки) негативные последствия военных мероприятий «финляндских заправил», которые якобы привели к обнищанию трудящихся и голоду в Финляндии. По этому поводу автор публикации многозначительно восклицал: «Не мешало бы финляндским „свиноголовым“… вспомнить о непрочности своего тыла. Не пора ли заткнуть рот этим зарвавшимся «воякам!» (выделено мной. – В.Н.). Далее цитировался уже приводившийся нами пассаж из передовой статьи газеты «Правда» от 3 ноября 1939 г. о советском «ответе» финнам.

Заканчивалась «Краткая справка» о Финляндии следующим характерным заявлением: «Советский народ не поддастся на провокации хозяев финляндской буржуазии, но он также не оставит без расплаты гнусную вылазку шутов гороховых (явный намек на премьер‑министра Финляндии А. Каяндера. – В.Н.) из потомства «свиноголовых».

В том же номере журнала «Пропагандист и агитатор РККА» и также в разделе «Консультация» была опубликована статья, автор которой, в частности, напоминал «поджигателям войны», что Советский Союз способен вести не только оборонительные военные действия. «Мы уничтожим любого врага на его же собственной территории», – повторял он известный лозунг советской пропаганды.[412] В условиях разраставшегося как снежный ком конфликта между СССР и Финляндией подобного рода высказывания, прозвучавшие в центральном печатном органе ПУРККА, выглядели весьма зловещими.

Между тем в ответ на неуступчивость премьер‑министра Финляндии А. Каяндера, который 23 ноября публично отказался идти навстречу советским предложениям о территориальных уступках Финляндии, газета «Правда» опубликовала очень резкую по форме передовую статью антифинляндского содержания. В ней Каяндер был презрительно назван «шутом гороховым».[413]

Непосредственным поводом для начала войны СССР против Финляндии послужил уже упоминавшийся выше инцидент у деревни Майнила.

…27 ноября центральные советские газеты поместили два материала об этом инциденте.[414] Первый из них – сообщение ТАСС под характерным заголовком «Наглая провокация финляндской военщины». В нем со ссылкой на штаб ЛВО утверждалось, что 26 ноября в 15 час 45 мин советские войска, расположенные на Карельском перешейке, в километре северо‑западнее деревни Майнила, подверглись неожиданному обстрелу с финляндской территории. Всего якобы было произведено семь орудийных выстрелов. В сообщении ТАСС говорилось и о жертвах, понесенных в результате этого обстрела: три красноармейца и один младший командир убиты; семь красноармейцев, один младший командир и один младший лейтенант ранены. Указывалось также, что для расследования произошедшего на месте направлялся начальник первого отдела штаба ЛВО полковник Тихомиров.

Во втором материале о Майниле, помещенном в центральных советских газетах, излагалось содержание ноты советского правительства, врученной В.М. Молотовым посланнику Финляндии А.С. Ирье‑Коскинену. В ноте, со ссылкой на более высокую инстанцию – Генеральный штаб РККА, излагалась та же версия произошедшего, что и в упомянутом сообщении ТАСС. Однако она была составлена в довольно резких выражениях, отнюдь не свойственных дипломатическим документам. Так, в советской ноте содержалось априорное утверждение, что артобстрел у Майнилы был произведен регулярными финляндскими воинскими частями, которые в большом количестве уже сосредоточились у самой границы, создавая непосредственную угрозу городу. В связи с этим финнам предлагалось незамедлительно отвести воинские части «подальше от границы на Карельском перешейке» – на 20–25 километров. Их действия в ноте, врученной В.М. Молотовым А.С. Ирье‑Коскинену вечером 26 ноября 1939 г., были названы провокационными и квалифицировались не иначе как «нападение на советские войска».

Москва давала понять, что в Хельсинки допустили нарушение советско‑финляндского договора о ненападении и о мирном улаживании конфликтов (1932 г.). Официальная версия майнильского инцидента, из которой следовало, что финны первыми открыли огонь и подвергли артобстрелу части Красной Армии, была положена в основу интерпретации дальнейших событий: односторонней денонсации СССР договора 1932 г. и начала вооруженного конфликта с Финляндией. В Советском Союзе она являлась фактически единственной при описании обстоятельств возникновения «Зимней войны» 1939–1940 гг.

Однако данная версия уже в конце ноября 1939 г. была взята под сомнение. С.А. Ирье‑Коскинен от имени финляндского правительства подчеркнул тогда, что в результате расследования инцидента удалось установить следующее: орудийные выстрелы, о которых упоминал Молотов, были произведены близ Майнилы «с советской пограничной полосы». Явно опасаясь эскалации конфликта, правительство Финляндии предложило Москве создать совместную комиссию «для рассмотрения возникших разногласий». Однако Кремль так и не дал Хельсинки ответа на данное предложение. В то же время нота правительства Финляндии, которая последовала за официальным советским заявлением от 26 ноября 1939 г., была расценена как документ, призванный «довести до крайности кризис в отношениях между обеими странами».

Проходили годы и десятилетия, а интерес к майнильскому инциденту не угасал. Эта история, главным образом, благодаря публикации свидетельств очевидцев событий, постепенно стала обрастать новыми подробностями, приобретая уже сенсационный оттенок.[415] Так, три финляндских пограничника в своих показаниях, данных по распоряжению непосредственного начальства 27 ноября 1939 г., единодушно утверждали: орудийные выстрелы действительно были произведены, но… с советской стороны, из деревни Майнила. Версия о выстрелах, «произведенных русскими», получила широкое распространение в Финляндии. В 1985 г. отставной генерал Окуневич сообщил новые, захватывающие подробности о происхождении майнильского инцидента. Якобы, будучи майором НКВД, 26 ноября 1939 г. он, в сопровождении двух «экспертов по баллистике», производил «испытательные стрельбы из нового секретного оружия». Происходило это… у деревни Майнила. После обнародования некоторых ранее недоступных документов из российских архивов, появилась еще одна, совершенно необычная версия инцидента у Майнилы: никаких выстрелов ни с советской, ни с финляндской территории 26 ноября 1939 г. не производилось вообще. В сохранившемся среди других архивных материалов журнале боевых действий 68‑го стрелкового полка 70‑й стрелковой дивизии Красной Армии, который дислоцировался в районе Майнилы, на первой же странице сделана любопытная запись. 26 ноября полк подвергся артобстрелу; разорвалось семь снарядов; погибло три и ранено шесть человек. Однако правдивость данной записи вызвала сомнение у российского историка П.А. Аптекаря, который впервые ввел ее в оборот. Действительно, в официальных советских заявлениях по поводу «выстрелов у Майнилы» говорилось о четырех убитых и девяти раненых военнослужащих Красной Армии. Далее, как ни парадоксально, все записи в упомянутом журнале с ноября 1939 по март 1940 г. сделаны одной рукой, хотя за указанное время сменилось целых четыре начальника штаба полка и, соответственно, четверо их помощников, в обязанности которых входило ведение журнала боевых действий. Из этого следовало, что записи производились в нем не по горячим следам, а задним числом, вполне возможно – уже после подписания советско‑финляндского мирного договора от 12 марта 1940 г.

К этому можно добавить следующее. В сохранившихся в архиве оперативных сводках и донесениях командования 70‑й стрелковой дивизии о семи артиллерийских выстрелах с финляндской стороны, равно как и о присутствии вблизи Майнилы дальнобойной артиллерии финнов ничего не сообщалось. Точно так же сведения о численности входившего в ее состав 68‑го полка за 25, 26, 27 и 28 ноября 1939 г., обнаруженные среди прочих архивных материалов П.А. Аптекарем, дают основание опровергнуть утверждения о том, что данная воинская часть понесла какие‑либо людские потери в указанные дни.

Более того, постепенно стали выясняться новые интригующие подробности. Например, отнюдь не оперативный дежурный штаба ЛВО рапортовал в Москву о выстрелах у Майнилы (как это следовало из сообщений советской прессы), а наоборот, первоначально именно из Генерального штаба РККА обратились к нему за разъяснениями по поводу уже произошедшего инцидента. То есть вначале В.М. Молотов выступил с официальным заявлением от 26 ноября 1939 г. об обстреле финнами советской территории, а уже потом последовал из Генштаба недоуменный вопрос, обращенный к командованию Ленинградского военного округа: «Что за провокационная стрельба (выделено мной. – В.Н.) была со стороны финнов?».

Наконец, начальствующий состав 19‑го стрелкового корпуса, в состав которого входили упомянутые 70‑я дивизия и 68‑й полк, узнал о случившемся у Майнилы 26 ноября только в 21.00, т. е. пять часов спустя после предполагаемого обстрела Майнилы финнами. И, опять же, из сообщения… советского радио!

Направленная вечером того же дня (в 22.00) из штаба ЛВО в Москву оперативная сводка оказалась на редкость неопределенной: «В районе Майнилы расположение наших войск было обстреляно со стороны финнов, произведено 7 выстрелов, имеются убитые и раненые, число их выясняется». Необходимо напомнить, что в сообщении ТАСС, переданном 26 ноября по советскому радио, называлось точное количество военнослужащих РККА, якобы ставших жертвами артобстрела.

Наконец, как явствует из выявленного историками Финляндии архивного документа – рапорта финляндских пограничников, в тот день на советской стороне производились учебные стрельбы из минометов, однако о «семи выстрелах», прозвучавших якобы в 15.45, в нем ничего не говорилось. И лишь после того, как средства массовой информации СССР передали известное сообщение ТАСС, эти пограничники изменили свои прежние показания: якобы это «русские стреляли» по собственной территории. Столь радикально измененные утверждения очевидцев и легли, по всей видимости, в основу ответного заявления Ирье‑Коскинена на ноту Молотова. В нем, в частности, говорилось о вероятности несчастного случая, произошедшего «при учебных упражнениях» на советской стороне.

Таким образом, до сих пор все обстоятельства инцидента у Майнилы до конца не выяснены. Но вызывает сомнение сам факт обстрела в этом районе советских частей со стороны Финляндии. В то же время вряд ли можно оспаривать то обстоятельство, что именно данный инцидент был немедленно использован Кремлем в качестве повода для начала вооруженного вторжения на финляндскую территорию. Из документов личного архивного фонда А.А. Жданова следует: после «выстрелов у Майнилы» было намечено развернуть широкую антифинляндскую пропагандистскую кампанию. Составными частями этой кампании являлись: нагнетание всеобщего возмущения против финнов (которые чудесным образом превращались в «белофиннов»); распространение пропагандистских листовок; выступление главы Советского правительства с перечислением «агрессивных действий» финляндской стороны и, наконец, обнародование так называемого «Обращения ЦК финской Компартии к трудящемуся народу Финляндии».[416] Вся эта цепь событий действительно имела место в промежутке времени между 26 ноября и 1 декабря 1939 г..[417]

После инцидента у Майнилы пропагандистская подготовка к войне против Финляндии активизировалась. В этот период тема недавнего военного поражения Польши самым причудливым образом не только «вернулась» в советскую периодическую печать, но и отразилась в сатирической графике. Как уже отмечалось, министра иностранных дел Финляндии Э. Эррко многозначительно стали сравнивать в Москве с его незадачливым коллегой из прекратившей существование Польши Ю. Беком. В советской пропаганде буквально накануне «Зимней войны» активно проводилась мысль о том, что «потерявшие голову» финляндские государственные деятели затевают вооруженный конфликт с СССР, но их неминуемо ожидает горькая судьба незадачливых польских «горе‑правителей». Данное утверждение достаточно активно внедрялось в общественное сознание средствами массовой информации. Судя по сообщениям советских центральных газет, в ответ на официальную ноту В.М. Молотова в адрес Финляндии от 26 ноября 1939 г. прошли многочисленные митинги в Москве и в других городах Советского Союза. Участники этих митингов выступали с угрозами в адрес финляндского руководства, намекая, что их ждет участь Ю. Бека и бывшего польского президента И. Мостицкого (1926–1939 гг.).[418]

Своеобразной графической иллюстрацией новой пропагандистской установки явился рисунок Кукрыниксов «Провокаторы войны».

…Два безголовых господина (очевидно, призванных изобразить «потерявших голову» финляндских лидеров) держат на поводке пса, обутого… в военные сапоги (здесь явный намек на К.Г. Маннергейма, главкома финляндской армии в 1939–1940 гг.), который заливается лаем на советский танк, стоящий у пограничного столба с надписью «СССР». Над всем этим – два парящих в облаках призрака с костылями в руках. Кукрыниксы не оставляли сомнений в том, who is who на их карикатуре: обе призрачные фигуры «маркированы». Естественно, это – пресловутые Бек и Мостицкий… Да и подпись к карикатуре явно была «спущена сверху»: «Войну затевают потерявшие голову правители Финляндии. Но пусть они помнят, что их судьба будет такой же горькой, как и судьба польских горе‑правителей (Из выступлений на митингах на московских предприятиях)».[419]

Главным «посылом» для развертывания широкой антифинляндской политико‑идеологической кампании явилось обращение В.М. Молотова к советским гражданам, зачитанное по радио поздно вечером 29 ноября 1939 г. В своей речи Молотов утверждал, что финляндское правительство проводило враждебную СССР политику, организовало «возмутительные провокации» на границе, «вплоть до артиллерийского обстрела» частей Красной Армии. Он обвинил финнов в намерении «и впредь держать Ленинград под непосредственной угрозой». По этой причине, как подчеркнул глава советского правительства, в Москве пришли к выводу о невозможности поддерживать нормальные отношения с Финляндией, а Красной Армии и Военно‑Морскому Флоту отдано распоряжение быть готовыми «ко всяким неожиданностям и немедленно пресекать возможные новые вылазки со стороны финляндской военщины».[420]

Вслед за этим в армейских и флотских подразделениях, в цехах заводов и фабрик, в школах и вузах развернулась активная пропаганда, в которой внешний враг – финляндское руководство – изображался в самом негативном свете. На этом фоне переход Красной Армией советско‑финляндской границы 30 ноября в 8.00 и начало боевых действий выглядели вполне обоснованными и оправданными.

Несомненно, после инцидента у Майнилы рассчитывать на мирное урегулирование конфликта уже не приходилось. Всемерное раздувание его советской пропагандой происходило одновременно с сосредоточением для нападения на Финляндию четырех армий (7‑й, 8‑й, 9‑й и 14‑й). В преддверии «Зимней войны» преобладающими у советского руководства были шапкозакидательские настроения. Примечательно, что на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 27 ноября 1939 г. выяснилось, что руководство Наркомата обороны имеет смутное представление о характере укреплений, пересекавших Карельский перешеек, – «линии Маннергейма», а члены Политбюро впервые услышали о наличии у личного состава финляндской армии автоматического стрелкового оружия….[421] Шапкозакидательские настроения присутствовали и среди командного состава Красной Армии. Некоторые командиры и политработники не желали внимательно изучать потенциального противника, избавляться от условностей в боевой подготовке. При этом они ссылались на… «указания высших инстанций».[422]

Сталин, его соратники, командный и политический состав РККА имели, вероятно, все основания для оптимизма. К началу боевых действий части Красной Армии, предназначенные для наступления, насчитывали около 450 тыс. чел., 2000 орудий, около 1000 самолетов, 2000 танков.[423] Им противостояла финляндская группировка численностью до 340 тыс. чел., имевшая на вооружении до 900 орудий, 270 самолетов и 60 танков.[424]

Официальные заявления В.М. Молотова, прозвучавшие в самый канун советского нападения на Финляндию, особенно те, что касались майнильского инцидента, соответствующим образом интерпретировались пропагандой. Так, ответная нота советского правительства, которая последовала вслед за попыткой Хельсинки отреагировать на обвинения Кремля в организации обстрела частей Красной Армии, «имела выраженный пропагандистский характер». И хотя в ней отмечалось, что СССР не намерен «раздувать этот возмутительный акт нападения», в прессе незамедлительно были опубликованы «отклики граждан», выраженные в антифинляндском духе. Заголовки, под которыми печатались эти материалы, хотя и не отличались особой оригинальностью, говорили сами за себя: «Наглая провокация финляндской военщины», «Поджигатели войны не уйдут от ответственности», «Дать по рукам зарвавшимся провокаторам», «Не потерпим провокаций», «Проучить провокаторов войны», «Сотрем в порошок провокаторов» и т. д. и т. п..[425]

В то же время органами НКВД отмечались и «нежелательные» отклики на официальные заявления В.М. Молотова, явно расходившиеся с теми установками, которые давались Кремлем по поводу «выстрелов у Майнилы». Майнильский и последовавшие за ним другие инциденты на границе, оценивались как результат подпольной деятельности финляндских коммунистов. Якобы они, действуя по указке из Москвы, и организовали провокацию. Согласно другой интерпретации событий, финляндскому офицеру (или командиру Красной Армии) было предложено за умеренную плату выстрелить по советской территории. Высказывалось предположение, что роковые выстрелы были сделаны агентами НКВД. Для наиболее проницательных людей не составляло труда понять: «выстрелы у Майнилы» использовались как предлог для вторжения на территорию соседней страны и ее завоевания.

Советская пропаганда буквально накануне перехода Красной Армией границы с Финляндией пыталась внедрить в общественное сознание уверенность в несокрушимости СССР и его Вооруженных Сил, которые готовы нанести мощный удар финляндским «провокаторам войны». Газеты пестрели заголовками: «Враг будет уничтожен», «В любую минуту готовы к бою», «Поджигатели войны будут биты», «Готовы разгромить врага на его же территории», «Ждем сигнала боевой тревоги» и т. д..[426]

После перехода частями Красной Армии советско‑финляндской границы президент Финляндии К. Каллио на заседании Государственного совета объявил, что республика находится в состоянии войны.[427]

В сентябре 1939 г., начиная «освободительный поход» в Польшу, большевистское руководство умело использовало реальный факт оставления польским правительством своей столицы и перехода его на румынскую территорию. Он был взят на вооружение в советской пропаганде для обличения «незадачливых руководителей» Речи Посполитой и обоснования антипольской акции. Замышляя финскую кампанию, в Москве намеревались использовать подобного рода неблаговидный предлог с целью бросить тень теперь уже на правительство Финляндии. В.М. Молотов, принимая 4 декабря 1939 г. в Москве шведского посланника В. Винтера, безапелляционно заявил, что советская сторона не признает правительства, «покинувшего г. Хельсинки и направившегося в неизвестном направлении». В то же время глава советского внешнеполитического ведомства напомнил о подписании договора о дружбе и взаимопомощи между СССР и Народным Правительством Финляндской Демократической Республики (НПФДР), назвав его «надежной основой развития мирных и благоприятных отношений между СССР и Финляндией».[428]

Так называемая «Финляндская Демократическая Республика», согласно официальной советской версии, была создана 1 декабря 1939 г. в местечке Терийоки, только что занятом частями Красной Армии. Этому якобы предшествовало «Обращение ЦК Компартии Финляндии» от 30 ноября, адресованное «трудовому народу» страны, в котором анализировались причины, приведшие к возникновению советско‑финляндского вооруженного конфликта, а также содержался призыв к созданию правительства левых сил.[429]

Однако данная версия не выдерживает никакой критики. Тексты вышеупомянутого «Обращения…» и «Декларация Народного Правительства Финляндии», не были получены с помощью «радиоперехвата», как это утверждалось Телеграфным Агентством Советского Союза. По воспоминаниям Г.Л. Ходакова, являвшегося тогда слушателем Военной академии связи им. С.М. Буденного (Ленинград), жители города восприняли эти сообщения «как должное, поскольку сомневаться в то время было опасно». Однако руководство военной академии, где обучался Ходаков, решило «для большей убедительности» поместить в многотиражной газете материал о том, что на учебной радиостанции перехвачены вышеназванные «Обращение…» и «Декларации…». Перед двумя курсантами была поставлена задача: дать в многотиражку заметку о том, что им удалось на коротковолновых станциях перехватить обращение финского Народного правительства, то есть помимо сообщения ТАСС подтвердить факт «радиоперехвата» и радиоприем. Для пущей убедительности комиссар факультета намекнул, что отказ от выполнения этого задания может повлечь за собой тяжелые последствия. Он даже попытался обвинять обоих курсантов, засомневавшихся было в правомочности предложенного им «ответственного дела», в попытке «оспаривать достоверность сообщения ТАСС». В конечном счете они вынуждены были осуществить намеченный «радиоперехват».[430]

Что касается проектов «Обращения…», «Декларации…» и так называемого «Договора о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой», заключенного 2 декабря 1939 г. в Москве, то они были составлены на русском языке (а не переведены с финского) в НКИД СССР, подверглись рукописной правке В.М. Молотовым и А.А. Ждановым.[431]

Молотов особо подчеркнул в тексте «Обращения…», что исходная цель «народного правительства» – «не поддержка Советского Союза», а «восстание против существующего правительства Финляндии». Он предложил внести в документ и тезис о том, что «независимая и самостоятельная Финляндия возможна лишь в дружбе с СССР».[432] В свою очередь, именно А.А. Жданов начертал слова «Радиоперехват. Перевод с финского», которым сопровождался заголовок «Декларации Народного Правительства Финляндии». Он же вписал фамилии членов «правительства Финляндской Демократической Республики», перечисленных в этом документе.[433]

Таким образом, и «Обращение…», и «Декларация…» являлись своеобразными «домашними заготовками» сталинского руководства на начальном этапе вооруженного вторжения в Финляндию. 28 ноября 1939 г. О.В. Куусинен доверительно сообщил резиденту советской разведки, что в Москве в ближайшее время будет объявлено о признании его (Куусинена) правительства, а «через 2–3 дня последует сообщение о подписании с правительством Демократической Республики Финляндии… договора о сотрудничестве и взаимопомощи».[434] 30 ноября в Ленинграде прошло совещание Куусинена с будущими членами его «кабинета», где были изложены ближайшие задачи еще не провозглашенной ДРФ.[435]

Что касается текста «Обращения ЦК Компартии Финляндии», то он изобиловал пропагандистскими штампами явно не финляндского происхождения. Так, в документе говорилось: «Больше чем в течение 21 года наша страна (sic. – В.Н.) была, подобно панской Польше (выделено мной. – В. Н.), гнездом антисоветских интриг…». Но, как уже упоминалось, сомнительный приоритет в изобретении бессмысленного термина «панская Польша» принадлежал советской пропаганде. В вышеупомянутом «Обращении…» утверждалось, что правительство Финляндии (не путать с «Народным Правительством Финляндии!») не может защищать дело мира, ибо оно является правительством поджигателей войны (выделено мной. – В.Н.)». Хорошо известно, что выражение «поджигатели войны» – одно из наиболее распространенных советских пропагандистских клише 1930‑х гг.

В «Обращении…» и в «Декларации…» встречается утверждение: Красная Армия якобы придет в Финляндию не как завоеватель, а как освободитель финского народа, не как враг, а как друг этого народа.[436] Между тем стереотипная формулировка «мы идем не как завоеватели, а как освободители», адресованная личному составу частей РККА, уже использовалась в период антипольской сентябрьской акции 1939 г. Она же встречается и в приказе войскам Ленинградского военного округа, изданном в день начала войны против Финляндии.[437]

В «Декларации…» зафиксировано следующее утверждение: «Для участия в совместной борьбе рука об руку с героической Красной Армией СССР народное правительство Финляндии уже сформировало первый финский корпус, который в ходе предстоящих боев будет пополняться добровольцами из революционных рабочих и крестьян и должен стать крепким ядром будущей народной армии Финляндии».[438] Между тем формирование «финского корпуса» («финской народной армии») начало еще в ноябре 1939 г. советское военное ведомство. В письменных распоряжениях народного комиссариата обороны, датированных 11–19 ноября, ставилась задача укомплектования из числа финнов и карел особого соединения (106‑й стрелковой дивизии). 23 ноября на основе этой дивизии стали создаваться управление и части горно‑стрелкового корпуса, который затем получил название 1‑го горно‑стрелкового корпуса Финской народной армии.[439] В программе «правительства» Куусинена, провозглашенной 1 декабря 1939 г., в частности, недвусмысленно подчеркивалось: «Первому финскому корпусу предоставляется честь принести в столицу (Хельсинки. – В.Н.) знамя Финляндской демократической республики и водрузить его на крыше президентского дворца, на радость трудящимся и страх врагам народа».[440] В приведенном пассаже зловещий термин «враги народа» явно выказывает «московское» авторство всего документа.

Все вышеизложенные факты и наблюдения дают основание утверждать, что «Обращение ЦК Компартии Финляндии», адресованное «трудовому народу» страны, и «Декларация Народного Правительства Финляндии» от 1 декабря 1939 г. являлись чисто пропагандистскими документами, составленными в Москве под диктовку В.М. Молотова и А.А. Жданова, не имея никакой юридической силы. Текст так называемого «Договора о взаимопомощи между Советским Союзом и Финляндской демократической республикой» от 2 декабря 1939 г. составили сотрудники Наркомата иностранных дел А.А. Соболев и С.П. Козырев, а работа по его составлению завершилась не позднее 22 ноября.[441]

Не случайно здравомыслящие современники событий адекватно реагировали на сообщение советской прессы об обращениях, сделанных якобы от имени нового финляндского правительства. Некоторые предполагали, что эти материалы предварительно были подготовлены в Москве, а уже потом переданы по радио. Современник событий записывал в дневнике 3 декабря 1939 г.: «Конечно, договор этот (с „НПФДР“. – В. Н.) не имеет юридического и фактического значения, ибо то правительство – еще не правительство. Оно станет таковым, когда его посадят по меньшей мере в Хельсинки. Но этот договор имеет колоссальное агитационное значение, ибо нужно показать финской армии, что проливать кровь в сущности не за что».[442]

«Советская природа» пропагандистской подготовки к «Зимней войне» не внушала доверия. Противопоставление «народного правительства» законному, названному «плутократическим», правительству социал‑демократов и центристов само по себе казалось финнам невероятным. Соглашение от 2 декабря 1939 г. предусматривало пересмотр границ. В нем, а также в «Обращении…» и в «Декларации…» говорилось, что «вековая мечта» финского и карельского народов о воссоединении «в едином независимом финляндском государстве» имеет возможность воплотиться в жизнь.[443] Для большинства финнов это означало присоединение Финляндии к советской Восточной Карелии, население которой подвергалось репрессиям. Быстротечное «признание» Кремлем «правительства» Куусинена, утверждения советской пропаганды о разгуле «белогвардейского террора» в самой Финляндии, противоречившие действительности, упрочили решимость финнов с оружием в руках защищать свою независимость.[444]

Между тем начальник ПУРККА Л.З. Мехлис, как и перед началом польской кампании, прибыл в войска (в Ленинградский военный округ) заранее. Он принимал активное участие и в разработке приказа войскам в преддверии боевых действий, и в составлении текстов пропагандистских обращений «К финским солдатам» и «К трудящимся, крестьянам и интеллигенции Финляндии». Мехлис содействовал созданию отделений по работе среди войск и населения противника во всех армиях Северо‑Западного фронта, образованного в начале войны против Финляндии. Каждая из армейских газет выходила тиражом от 5 до 15 тыс. экз. Для удовлетворения нужд возросших фронтовых изданий было разрешено расходовать газетную бумагу из неприкосновенного запаса (НЗ). При этом только тираж газеты 7‑й армии «Боевая красноармейская» увеличился до 20 000 экз..[445] Кроме того, было выпущено порядка 40 млн. листовок. 7‑я и 13‑я армия имели 7 звуковещательных станций.

Как и в ходе боев на Дальнем Востоке, во время «Зимней войны» сравнительно большими были потери среди политсостава Красной Армии. Так, лишь за декабрь 1939 г. они составили 525 чел., или 15 % от общего количества убитых и раненых. Пришлось принимать чрезвычайные меры для пополнения этой убыли, которая затронула в первую очередь низовое звено политработников. Первоначально 29 января 1940 г. было решено ввести в штат стрелковых и артиллерийских полков должности политрука взвода и военкома батальона (дивизиона). Однако 12 февраля 1940 г. нарком обороны отменил это явно непродуманное решение. Теперь военные советы действующих армий получали разрешение выдвигать заместителей политруков на должности политруков с присвоением им (после 4‑дневных сборов в армии) звания младший политрук.[446]

В период советско‑финляндской войны, когда потерпела крах установка о возможности достижения легкой победы «малой кровью на чужой территории», морально‑политическое состояние личного состава Красной Армии подверглось серьезным испытаниям. Среди красноармейцев и командиров, несмотря на угрозу наказания в судебном порядке по законам военного времени, были распространены разговоры о несправедливом характере действий СССР в отношении Финляндии, о нежелании воевать против нее.[447] Различными инстанциями отмечались многочисленные случаи невыполнения приказов, самовольного ухода с передовой. Именно в тот период, несмотря на официальные, весьма оптимистические пропагандистские установки в сознании красноармейцев и командиров стали возникать «стихийные мифы», к числу которых относятся слухи о так называемых «кукушках» (финляндских снайперах), «многоэтажных», «покрытых резиной» дотах на линии Маннергейма, от которых «отскакивали артиллерийские снаряды» и т. д. и т. п..[448]

Шапкозакидательские настроения и ожидание близкой победы, первоначально превалировавшие среди личного состава частей Красной Армии, уже в декабре 1939 г. сменились на резко отрицательные. Характерными были высказывания, в которых выражалось осуждение внешнеполитической акции советского руководства против Финляндии. Она прямо называлась агрессивной и захватнической. Сообщение о подписании «Договора…» с Народным правительством Финляндии послужило одним из импульсов для проявления подобного рода настроений. Так, командир отделения 173‑го стрелкового полка 90‑й стрелковой дивизии Кривилев прямо говорил, что «договор с народным правительством Финляндии есть только ширма, при помощи которой Советский Союз обрабатывает общественное мнение, а там, когда окончим войну, тогда восстановить Советскую власть (в Финляндии. – В.Н.) и дело с концом». Ему вторил красноармеец Симоненко, служивший в разведывательном батальоне 8‑й армии. Советские руководители, отмечал он, затеяли войну, поскольку не смогли мирным путем договориться с финляндскими государственными деятелями. Поэтому они «нашли какое‑то Народное правительство, которое никто не видел и не знает, возможно, оно и не существует, и заключили с ним договор. Помогают рабочим и крестьянам Финляндии, которых мы также не видели. Они от нас бегут».

Красноармеец П.П. Льяковский выражал уверенность: «СССР ведет войну не с целью освобождения финского народа, а с целью захвата Финляндии. Эти действия Советского правительства никак нельзя считать правильными. Это политика захвата». Таким же образом рассуждали рядовые Цепленков и Кузнецов. Первый из них заявлял с началом боевых действий против Финляндии: «…мы заделались (sic! – В.Н.) «освободителями» и переносим революцию на штыках за границу». Второй, служивший в 123‑й стрелковой дивизии, отмечал: «Советский Союз хочет установить советскую власть в Финляндии, поэтому пошел на нее войной. После Финляндии очередь за Швецией. Нашим правителям понравилось забирать чужое. Польшу взяли, Эстонию и Латвию тоже, а на Финляндии подавились». А военнослужащий 138‑й стрелковой дивизии 7‑й армии Веселов с возмущением говорил: «Подаем финнам братскую руку, а у нас в деревнях сидят без хлеба. Только начали войну, а уже хлеба нет. Освобождаем финский народ, которого нет. Война завязалась потому, что наши захотели просто захватить (выделено мной. – В.Н.) Финляндию».

Как и в период антипольского «освободительного похода», подвергалась сомнению истинность известного пропагандистского утверждения о том, что «чужой земли нам не надо». В далеком от боевых действий Уральском военном округе командир отделения пулеметной роты 128‑й стрелковой дивизии Мокрынский не без сарказма отмечал, что наличие этого лозунга отнюдь не являлось препятствием для «присваивания» соседних территорий. В адрес советских руководителей он высказал следующий упрек: «Польшу забрали, Финляндию заберут, а потом и с Турцией воевать будут».[449]

14 декабря 1939 г. по решению Совета Лиги Наций СССР был исключен из этой международной организации за агрессивные действия против Финляндии. В тот же день центральные советские газеты поместили текст сообщения ТАСС, в котором, в частности, подчеркивалось, что, «по мнению советских кругов», подобное решение «вызывает ироническую улыбку, и оно способно лишь оскандалить его незадачливых авторов». В свою очередь, Кремль предъявил собственные претензии Англии и Франции, «под диктовку» которых действовал Совет Лиги Наций. Западные державы были обвинены в том, что они «держат в своем подчинении давно уже захваченные ими громадные территории в Азии, в Африке» и уже поэтому «не имеют ни морального, ни формального права говорить об „агрессии“ СССР и об осуждении этой „агрессии“».[450]

Известие об исключении СССР из Лиги Наций дало дополнительный импульс для критических высказываний в адрес советского руководства. Техник‑интендант 163‑й стрелковой дивизии 9‑й армии Устинов выражал уверенность: «Против СССР организовалось 12 государств, все они помогают Финляндии. Положение тяжелое, положат нас всех здесь, для чего это нужно было делать, ведь теперь нашу агрессию ничем не прикроешь».

На фронте и в тылу органами НКВД отмечались разговоры, в которых ход военных действий на финляндском фронте в негативном плане сравнивался с антипольским походом Красной Армии сентября‑октября 1939 г. Красноармеец 205‑го стрелкового полка В.С. Передченко считал, что, вообще, Советский Союз «влез не туда, и Финляндию не победить». Не надо думать, рассуждал Передченко, что здесь будет «как в Польше», поскольку ее «разбил немец». И делал неутешительный вывод: «Мы здесь (в Финляндии. – В.Н.) все пропадем и всех нас перебьют».[451]

В тылу также наблюдалось недовольство ходом войны против Финляндии. Например, в высказываниях москвичей звучало разочарование. На смену уверенности в том, что боевые действия «закончатся в 4–5 дней», пришло чувство невольного уважения к финнам, которые показали свое единство и упорство в вооруженной борьбе против Красной Армии.[452] 4 января 1940 г., когда стали приходить первые известия о ее неудачных действиях против финляндских войск и больших потерях, В.И. Вернадский записал в дневнике: «Очевидно, допущена крупная ошибка: плохая разведка. Зарвались».[453] Действительно, представители разведки Ленинградского военного округа были настроены таким образом, что «с первых же дней войны белофинны побегут, в их тылу будет хаос». Поэтому они, в частности, считали вполне достаточным дать своим агентам простое задание: «с помощью радио сообщать о путях отступления финской армии».[454]

Позднее, в мае 1940 г., руководство Народного комиссариата обороны было вынуждено признать, что настоящей «политической разведки» среди населения в районах, где приходилось действовать частям Красной Армии, не велось. Оно попросту не знало, «с какими лозунгами идти к этому населению и вести работу среди него». В целом, столкновение с действительностью нередко «ошарашивало» бойцов и командиров, знавших население зарубежных стран по «трафаретным лозунгам и упрощенной пропаганде».[455]

Наносили свой вред и шапкозакидательские настроения предшествовавшего времени, а также «победный» настрой политического и военного руководства. В начале декабря 1939 г. некоторые из писателей, направленных на финский фронт в качестве военкоров, в полном соответствии с «установкой» В.М. Молотова, желали друг другу «свидания через три дня в Гельсингфорсе» (Хельсинки). В начале финской кампании бытовало представление, что «достаточно Красной Армии дунуть, как весь мир капитализма рассыплется подобно миражу». Установки политического характера, которые давались войскам, основывались на том, что «со стороны трудящихся и рядовых солдат» Финляндии не будет серьезного противодействия. Внедрялось в сознание и следующее убеждение. Население Финляндии в случае вступления ее в войну против СССР не станет рассматривать Красную Армию в качестве противника, чуть ли не сразу восстанет и перейдет на ее сторону.[456]

Позднее поэт А.А. Сурков воспроизводил свой разговор с командиром лыжного батальона, имевшим воинское звание капитан, который понес большие потери в боях с финнами. На прямой вопрос Суркова, обращенный к капитану, кто именно виновен в «этом страшном конфузе», т. е. разгроме его подразделения, последний ответил: «Во‑первых, виноват я, во‑вторых, командование, в‑третьих – больше всего кинокартины „Истребители“ и „Горячие денечки“.[457] В названных кинокартинах, созданных соответственно в 1939 и 1935 гг., военная служба изображалась как легковесное времяпрепровождение.

К началу января 1940 г. советское наступление на финском фронте приостановилось. Боевые действия приобрели позиционный характер. Однако финнам удалось блокировать части 18‑й, 163‑й, 168‑й, 44‑й стрелковых дивизий и 34‑й легкотанковой бригады. Многократные попытки деблокады оказавшихся в окружении советских войск приводили к большим потерям.

21 января 1940 г., когда Действующая армия в Финляндии оказалась в тяжелой ситуации, в Москве, в Большом театре, состоялось заседание, посвященное очередной годовщине со дня смерти В.И. Ленина. Выслушав доклад А.С. Щербакова, Сталин и его ближайшие соратники (члены Политбюро, военачальники, в том числе – К.Е. Ворошилов и С.М. Буденный, Генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Г.М. Димитров) «в приятельской атмосфере» собрались за накрытым столом. Судя по дневниковой записи Димитрова, Сталин не только не провозгласил традиционной здравицы за Ленина (как это бывало в ходе других застолий и по другим поводам), но во время ужина 21 января 1940 г. ни в одном из тостов не упомянул о своем «учителе и воспитателе».

Однако не вспомнить о том, что происходило в далекой Финляндии, он, очевидно, просто не мог. Красная Армия несла в войне против финнов неоправданно большие потери, боевые действия продолжались уже более семи недель, а ожидаемого перелома в ее пользу достичь так и не удалось. Основное содержание сталинского монолога, произнесенного на ужине 21 января 1940 г., и его главные тосты прямо и непосредственно были связаны с ходом боевых действий на финском фронте. Он был вынужден признать, что лишь теперь стало очевидно, насколько хорошо финны подготовились к «большой войне» против СССР. Советский вождь упомянул об их дополнительной «силе» – членах военизированной организации шюцкор, насчитывавшей, по его сведениям, 150 000 чел. «Мы 60 000 перебили, – уверял Сталин своих собеседников, – надо перебить и остальных, тогда дело кончится».

Если на банкете, устроенном по случаю своего 60‑летия (21 декабря 1939 г.), Сталин провозгласил здравицу «за товарищей, которые героически сражались на снежных полях Финляндии»,[458] то тост за участников боев в Финляндии, провозглашенный месяц спустя, оказался совершенно необычным и неожиданным. Поднимая бокал, советский вождь предложил выпить за Красную Армию, «которую недостаточно подготовили, плохо одели и обули, которую мы теперь одеваем и обуваем, которая дерется за свою честь – в известной степени скомпрометированную, борется за свою славу!».

Местоимение «мы», к которому прибег Сталин, констатируя тот факт, что в срочном порядке проводятся мероприятия по налаживанию снабжения красноармейцев и командиров, сражающихся в Финляндии, заставляет задуматься о следующем. По всей видимости, он рассматривал себя как главного инициатора скорейшего преодоления недостатков и промахов, допущенных высшим командованием РККА.[459]

Таким образом, говорить о какой‑то «освободительной миссии» Красной Армии, которая сама оказалась в начале 1940 г. в тяжелой ситуации на финском фронте, уже просто не приходилось. К тому же, начиная с декабря 1939 г. в политдонесениях корпусов и армий, действовавших против финской армии, содержалась масса «недоуменных вопросов», которые следовали от бойцов: почему, мол, так активно сопротивляются «братья по классу». И руководство Политического Управления Красной Армии, перестроившись буквально на ходу, немедленно предало забвению лозунг, который был выдвинут на первом этапе войны: «Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как освободители». 4 февраля 1940 г. в действующую армию была направлена директива ПУРККА за № 29 «О задачах агитационно‑пропагандистской работы в связи с финляндской войной». В директиве утверждалось следующее: вместо повседневного разъяснения личному составу, что основной задачей в этой войне является обеспечение безопасности северо‑западных границ СССР и Ленинграда, некие (естественно, не названные) «комиссары, политработники, пропагандисты и агитаторы», а также армейская и дивизионная печать либо вовсе умалчивали об этом, либо выдвигали на первый план вопрос об интернациональных обязанностях Красной Армии и «о помощи финскому народу в его борьбе против гнета помещиков и капиталистов». В директиве утверждалось, что действующие в таком духе «схематично, по‑книжному решают вопросы политического воспитания масс, отрываются от конкретной обстановки».

Примечательно, что в военные округа в феврале 1940 г. была направлена телеграмма ПУРККА в связи с 22‑й годовщиной Красной Армии, в которой упоминалось о ее боях «за безопасность северо‑западных границ нашей Родины» и «за освобождение финского народа из‑под ига маннергеймовской шайки». С.Г. Осьмачко отмечал по этому поводу, что интернационалистские лозунги советской пропаганды не были тогда отвергнуты окончательно, а лишь уходили на второй план.[460]

В конечном счете благодаря огромным жертвам советское руководство сумело переломить ситуацию в войне против Финляндии в свою пользу и заключить 12 марта 1940 г. мирный договор в Москве. Однако после окончания боевых действий, наряду с чувством радости и удовлетворения от того, что наконец прекратилось жестокое кровопролитие, в рядах Действующей армии наблюдалось и явное сожаление. Например, младший командир Военно‑медицинского училища Добромыслов считал, что советское правительство поступило неверно, подписав мирный договор с Финляндией: «Нужно было бить финляндскую белогвардейщину до конца». В том же духе рассуждал и техник‑интендант 2‑го ранга 39‑го стрелкового полка Ясинов. Он считал мирное соглашение с Хельсинки «политически невыгодным»: «Сколько воевали, сколько жертв понесли, а такой малой страны (Финляндии. – В.Н.) не могли взять». В то же время некоторые красноармейцы и командиры выражали уверенность, что «белофинны» обманули советское руководство, согласившись с ним на мир, и в будущем с Финляндией «воевать все равно придется».[461]

Уже после подписания советско‑финляндского мирного договора в пропагандистских материалах, а также в выступлениях соратников Сталина отмечалось сожаление по поводу того, то финская территория не была занята полностью. В брошюре, вышедшей в серии «В помощь марксистско‑ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии», можно было прочитать буквально следующее: «СССР, разбивший финскую армию и имевший полную возможность занять всю Финляндию (sic. – В.Н.), не пошел на это, не потребовал контрибуций и, проявив великодушие в отношении Финляндии, ограничился тем минимумом, который необходим для обеспечения его северо‑западных границ».[462] А в мае 1941 г. М.И. Калинин откровенно сокрушался, выступая в закрытой аудитории, что так и не удалось «присоединить» Финляндию к СССР.[463] В конце июня 1941 г., когда Финляндия и СССР вновь оказались в состоянии войны, в окружной газете Ленинградского военного округа недвусмысленно подчеркивалось, что подписание мирного договора от 12 марта 1940 г. – «первый пример в истории, когда армия‑победительница (РККА. – В. Н.) остановилась в своем стремительном наступательном марше, снисходя к мольбам потерпевшего поражение противника».[464]

Боевые действия против Финляндии поставили на повестку дня вопрос о необходимости переосмысления политико‑пропагандистской и воспитательной работы с личным составом Красной Армии. Уже 14 марта 1940 г. Л.З. Мехлис распорядился, чтобы до 1 апреля 1940 г. политорганы предоставили итоговые, обобщающие материалы о своей деятельности за период боев. В апреле 1940 г. ПУРККА было подготовлено секретное издание «Пропаганда, агитация и печать в боевой обстановке. (Выводы и предложения на опыте войны в Финляндии)». В нем содержался ряд новаторских положений: критиковались шапкозакидательские настроения, подчеркивалось, что недостаточно и даже вредно воспитывать личный состав только на опыте гражданской войны. В то же время отмечалась необходимость ориентировать комсостав на новые методы ведения боевых действий с максимальным использованием артиллерии, авиации, танков, автоматического оружия.[465]

Л.З. Мехлис подчеркивал после окончания войны с Финляндией, что в ходе нее выявилась истина: без военных знаний комиссары и политработники не могли быть «полноценными руководителями».[466] Живая картинка, дающая наглядное представление об уровне пропагандистской работы среди личного состава Красной Армии в начальный период финляндской кампании, представлена в воспоминаниях одного из ее участников, разведчика 17‑го отдельного лыжного батальона. Это подразделение, находясь еще на границе с Финляндией, во время краткой передышки перед походом получило «патриотическую зарядку со стороны подвернувшегося (sic! – В.Н.) малограмотного политрука». Разъяснения последнего сводились к следующему: «Наши самолеты бомблят и бомблят, а финны убегають».[467]

Война с Финляндией 1939–1940 гг. нашла отражение в советском кинематографе. Фронтовыми операторами был отснят материал для хроникально‑документального фильма «Линия Маннергейма». В.В. Вишневский 30 апреля 1940 г. таким образом излагал в дневнике свои впечатления от просмотра этой картины: «Вчера смотрел „Линию Маннергейма“. Ни одного аплодисмента. Зрители молча, испытующе смотрят на тяжести войны. Натурализм документа предельный… Витает смерть и разрушение… А вырезано все, что только можно: нет подл[инных] смертей, раненых, нет обмороженных, нет трагизма…».[468]

На экраны вышел и художественный фильм режиссера В.В. Эйсымонта «Фронтовые подруги», который должен был показать «героическую работу советских девушек‑медсестер в период борьбы с белофиннами».[469] Этот фильм пользовался успехом у зрителей. По словам Ю. Баранова, в картине была показана «настоящая военная правда, суровая и жестокая». При этом в ней не было «досадного шапкозакидательства», которое присутствовало, например, в кинолентах «Истребители» и «Если завтра война».[470]

Война против Финляндии стала серьезным испытанием не только боеспособности Красной Армии, но и действенности большевистской пропаганды. С одной стороны, проявилась порочность прежних установок о военной слабости потенциального противника, расчета на молниеносные боевые действия «малой кровью», «на чужой территории». С другой стороны, не получили развития замыслы идеологического обеспечения «экспорта» революции в Финляндию, пропагандистской поддержки марионеточного «правительства» Куусинена. Не случайно сразу же по завершении боевых действий и подведения неутешительных для советского руководства, Красной Армии и ПУРККА итогов «Зимней войны» началась всесторонняя перестройка пропаганды, в ходе которой была поставлена задача определенной корректировки взглядов на ее характер и содержание.

 

 

Глава пятая

НАКАНУНЕ РЕШАЮЩЕГО СТОЛКНОВЕНИЯ

 

5.1. Освоение боевого опыта и усиление «мобилизационной готовности»

 

В марте‑апреле 1940 г. ЦК ВКП(б) и советское военно‑политическое руководство предприняли широкую кампанию по изучению опыта «Зимней войны» против Финляндии, в ходе которой много внимания уделялось вопросам пропаганды, агитации и военной идеологии. 26–28 марта на пленуме ЦК был заслушан доклад наркома обороны маршала К.Е. Ворошилова «Уроки войны с Финляндией». Ворошилов был вынужден признать «недостаточно серьезное отношение военного ведомства ко всем мероприятиям», связанным с подготовкой боевых действий. Руководитель этого ведомства, являвшийся в период «Зимней войны» Главнокомандующим, председателем Главного военного совета РККА, констатировал, выступая на мартовском 1940 г. пленуме: «Предполагалось, что война с финнами будет скоротечна и, во всяком случае, не представит трудностей для нашей армии».[471]

14‑17 апреля 1940 г. состоялось совещание при ЦК ВКП(б) начальствующего состава Красной Армии по обобщению опыта боевых действий в Финляндии. По существу это было расширенное заседание Главного Военного Совета. На нем присутствовали сотрудники центрального аппарата, отдельных учреждений Наркомата обороны и представители военных академий (порядка 90 чел.). В их числе – нарком обороны К.Е. Ворошилов, начальник ПУРККА армейский комиссар 1‑го ранга Л.З. Мехлис, его заместитель корпусной комиссар Ф. Ф. Кузнецов, начальник отдела агитации и пропаганды бригадный комиссар М.Г. Гуревич, начальник Политакадемии дивизионный комиссар Ф.Е. Боков. На совещание в ЦК ВКП(б) пригласили также непосредственных участников «Зимней войны» (командармов, членов военных советов армий, командиров корпусов, дивизий, полков, начальников штабов различного уровня), а также сотрудников Главного управления государственной безопасности НКВД СССР (еще – свыше 130). Таким образом, всего в его работе приняло участие около 220 чел..[472]

Сталин выступил 17 апреля, в последний день работы совещания, с большой речью, в которой среди прочего коснулся выявившихся в ходе этой войны недостатков в пропагандистской сфере. По его словам, приспособиться к трудным условиям, в которых развернулась кампания Красной Армии против Финляндии, помешала прежде всего «шапкозакидательская психология», возникшая в результате эйфории от антипольского похода 1939 г. РККА якобы «не сразу поняла, что война в Польше – это была военная прогулка». «Нам страшно повредила польская кампания, она избаловала нас», – сделал вывод Сталин. В своей речи на совещании высшего начальствующего состава 17 апреля 1940 г. вождь призвал отказаться от «шапкозакидательских» настроений, предать забвению тезис о «непобедимости» Красной Армии, избавиться от пережитков в сознании, связанных с культом гражданской войны. «Традиции и опыт» этой войны, подчеркнул Сталин, – совершенно недостаточны. «Командир, считающий, что он может воевать и побеждать, опираясь только на опыт гражданской войны, погибнет как командир», – убеждал он.

Эти сталинские оценки не могут не вызвать удивления. Ведь еще в 1938 г. советский вождь сам «культивировал культ гражданской войны». Например, на приеме в Кремле депутатов Верховного Совета СССР (20 января 1938 г.) он публично провозгласил тост «за героев нашей гражданской войны», «которые скоро заставят о себе говорить», а большая часть из них «еще себя покажет».[473] Пропагандистская работа, которая проводилась среди личного состава Красной армии, в целом отражала подобные настроения вождя. В 1938 г. в документах ПУРККА не раз приводились в пример «герои гражданской войны» – В.И. Чапаев, Н.А. Щорс, Г.И. Котовский, А.Я. Пархоменко, С.Г. Лазо.[474]

В своей речи 17 апреля 1940 г. Сталин констатировал, что современная война требует политически стойких и знающих военное дело политработников. Мало того, подчеркивал вождь, «что политработник на словах будет твердить партия Ленина – Сталина, все равно что аллилуйя‑аллилуйя». Он «должен быть политически стойким, политически образованным и культурным» и, конечно, знать военное дело.[475]

По завершении работы совещания при ЦК ВКП(б) высшего командного состава была создана специальная комиссия, перед которой ставилась задача подытожить работу по внесенным предложениям и сделать соответствующие поправки в уставах и инструкциях, которые назрели «в связи с последними войнами», в особенности в ходе боевых действий против Финляндии. Членам вновь созданной комиссии предстояло представить в Главный Военный Совет материалы по итогам своей деятельности. В ее состав было включено свыше 60 чел., в том числе – Сталин, К.Е. Ворошилов, Л.З. Мехлис, представители Наркомата обороны и участники боев в Финляндии. Председателем комиссии назначили маршала К.Е. Ворошилова.[476]

В ее рамках развернули свою работу несколько специальных подкомиссий, в том числе – по партийно‑политической работе в военное время. Эта подкомиссия состояла из 9 чел. (под председательством Л.З. Мехлиса). На первом рабочем заседании она рассмотрела целый ряд вопросов, в том числе – о постановке военной пропаганды в стране и в Красной Армии, о политической работе среди войск противника. Участники заседания в целом положительно оценили уровень партийно‑политической работы. В то же время они не обошли вниманием и серьезные недостатки, имеющиеся в деле воспитания личного состава, которые заключались в следующем: пропаганда и агитация в мирное время зачастую затушевывала «трудности боевых условий», лакировала боевую действительность, снижая тем самым «стойкость людей в бою». Они отметили также, что военная пропаганда в стране «поставлена неудовлетворительно», предложив ряд мер по исправлению ситуации.[477]

Вечером 21 апреля 1940 г. в Кремле состоялось пленарное заседание Комиссии Главного Военного Совета по обобщению высказанных на совещании в Кремле предложений. Выступивший на заседании Сталин предложил создать еще одну – «более узкую» – комиссию для рассмотрения вопросов, не обсуждавшихся в подкомиссиях.[478] Он, в частности, предложил коренным образом пересмотреть всю военную идеологию. Для этого, считал вождь, следовало создать новые журналы, кружки, в которых можно было бы свободно собираться и высказываться по различным проблемам, связанным с развитием Вооруженных Сил.

Сталин заявил по этому поводу: «Мы должны воспитывать свой комсостав в духе активной обороны, включающей в себя и наступление. Надо эти идеи популяризовать под лозунгами безопасности, защиты нашего отечества, наших границ». Далее он предложил «расклевать культ гражданской войны», который, по его определению, лишь закреплял отсталость Красной Армии. «Опыт гражданской войны, – разъяснял Сталин, – хорош, но недостаточен на сегодня, и кто этого не понимает, тот погиб. У нас есть в командном составе засилье участников гражданской войны, которые могут не дать ходу молодым кадрам». Вождь предложил выдвигать новые командные кадры, являющиеся «надеждой и сменой» РККА. Рассуждения Сталина о необходимости отказа от преклонения перед опытом гражданской войны, о назревшей проблеме преодоления «засилья» ее участников в командном составе Красной Армии и смене их «молодыми кадрами» тесно перекликались с теми мыслями, которые он «озвучил» в выступлении 17 апреля 1940 г..[479] Вождь также указал на необходимость «раскопать архивы немцев, французов, русских», касающиеся «империалистической» (Первой мировой) войны, «танцевать от опыта» этой войны и изучать одновременно специфику боевых действий конца 1930‑х гг..[480] По предложению Сталина 21 апреля 1940 г. была создана комиссия Главного Военного Совета в составе 29 чел. под председательством маршала К.Е. Ворошилова, которая продолжила работу по обобщению итогов «Зимней войны».

Особое внимание в работе комиссии ГВС было уделено вопросу военной идеологии. 10 мая 1940 г. на ее пленарном заседании был заслушан доклад Л.З. Мехлиса по этому вопросу. Выступление начальника ПУРККА было адресовано присутствовавшим членам комиссии (23 чел.), а также специально приглашенным представителям Политуправления, руководителям военных академий, членам редколлегии газеты «Красная звезда» (всего доклад слушало свыше 50 чел.).[481]

Как верно заметил Ю.В. Рубцов, в основу своего доклада Л.З. Мехлис положил указания Сталина, сделанные на совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава Красной Армии по обобщению опыта боевых действий (17 апреля) и на пленарном заседании комиссии ГВС (21 апреля).[482] Помимо этого, накануне своего выступления начальник ПУРККА имел беседы по вопросам военной идеологии с активным участником войны против Финляндии маршалом С.К. Тимошенко, который 7 мая 1940 г. был назначен народным комиссаром обороны СССР, сменив на этом посту К.Е. Ворошилова. Рубцов утверждал, что основной пафос доклада начальника ПУРККА «заключался в некотором отрезвлении – под влиянием итогов советско‑финляндской войны – от шапкозакидательских настроений».[483]

Л.З. Мехлис начал доклад с того, что фактически повторил сталинский тезис о том, что Красная Армия лишь после вооруженного столкновения с финнами начала становиться современной армией, а также указание вождя о необходимости избавиться от «культа опыта гражданской войны». Начальник ПУРККА вынужден был признать со всей прямотой: боевые действия в Финляндии вскрыли целый ряд существенных недостатков в деле воспитания личного состава, в частности, – в содержании пропаганды и агитации. Причины подобных недостатков крылись, по утверждению Мехлиса, прежде всего в том, что военная культура армейских кадров находилась на низком уровне, а из этого, в свою очередь, вытекали искаженные представления о характере современной войны и неправильное понимание советской военной доктрины. Далее он упомянул о наличии ложных установок в деле воспитания и пропаганды Красной Армии, а именно: выдвижения лозунгов о ее абсолютном техническом превосходстве и непобедимости, о Советском Союзе как о стране героев и патриотов, неправильное освещение интернациональных задач и т. д. Наконец, Л.З. Мехлис отметил слабый уровень военно‑научной работы в армии и стране; забвение уроков прошлого (в частности, боевого опыта русской армии); пренебрежительное отношение к изучению военной теории; наличие «культа опыта гражданской войны», в то время как этот опыт не всегда удавалось применять в условиях ведения современных боевых действий. Слепое преклонение перед ним, подчеркнул Мехлис, неизбежно ведет к копированию того, что было характерно для совершенно иной эпохи, для качественно иных условий. Помимо всего прочего оно мешало выдвижению молодых командных кадров.

Упомянув о существовании пропагандистского тезиса о непобедимости Красной Армии, Мехлис повторил сталинскую мысль о том, что на самом деле «история не знает непобедимых армий». Он привел в пример наполеоновские войны. Армия Наполеона I в течение почти двух десятилетий «держала под солдатским сапогом всю Европу», но в конечном счете потерпела поражение и прекратила существование. Л.З. Мехлис также напомнил, что японская армия дважды «на отдельных участках» (у озера Хасан и на реке Халхин‑Гол) оказалась битой частями Красной Армии.

Хвастливые заявления о непобедимости приносят вред, сделал вывод начальник ПУРККА. Между тем, отмечал он, и в уставах Красной Армии, и во всей системе пропаганды и агитации «ложное понимание непобедимости» нашло широкое распространение. Эти «вредные тенденции» имели место и во время боев у озера Хасан, и в период вооруженного конфликта на реке Халхин‑Гол. Особо губительно, признал Л.З. Мехлис, они сказались в начальный период войны против Финляндии, за что пришлось «платить лишней кровью». Общий вывод начальника ПУРККА не выходил за рамки сталинских суждений на сей счет: разговоры о непобедимости ведут «к зазнайству, верхоглядству и пренебрежению военным искусством» и в конечном счете – к «отдельным поражениям и временным неудачам».

Боевые действия конца 1930‑х – начала 1940‑х гг. выявили у значительной части красноармейцев готовность защищать свою родину на чужой территории. Такая готовность создавала основу для использования Красной Армии в наступлении, но только при обязательном указании на оборонительный характер войны. Последнее свидетельствовало о том, что руководство подстраивалось под массовое сознание, чтобы не вступать в противоречие с ним своими действиями. Это создавало для него определенное неудобство, но не являлось, как показала внешнеполитическая практика, непреодолимым препятствием.

Не случайно в своем докладе 10 мая 1940 г. Л.З. Мехлис указывал на то, что в пропагандистской работе наблюдается неверное освещение интернациональных задач Красной Армии. В периодической печати и в устных выступлениях на первый план выдвигался тезис об освободительной роли Красной Армии, что нашло свое подтверждение и в проекте Полевого устава 1939 г. Конечно, признавал Мехлис, при вступлении на территорию противника она будет играть роль освободителя «трудящихся от эксплуататорских классов». Однако, пояснял начальник ПУРККА, «в практической работе нельзя швыряться лозунгами вообще». Он высказал мнение, что данное положение не следует включать в текст Полевого устава Красной Армии, поскольку каждый пропагандистский лозунг «должен иметь свое место и свое время». Между тем тезис о ее интернациональных задачах «сплошь да рядом дается вне времени, без учета условий и без учета того, к кому апеллируют». Л.З. Мехлис напомнил в данной связи о событиях на реке Халхин‑Гол и о боях в Финляндии. Эти примеры, утверждал Мехлис, показывают: политработники зачастую подходят к вопросу «по‑школьному». Усвоив из книг верное положение о том, что РККА «является освободительницей трудящихся капиталистических стран, они еще не умеют применять теорию в жизни, вести пропаганду и давать лозунги, исходя из конкретной обстановки».

Следующий вопрос, затронутый в докладе Л.З. Мехлиса, был связан с пропагандой технической мощи Красной Армии. Не оспаривая в целом наличия у нее первоклассной военной техники, Мехлис указал, что «огульная, хвастливая пропаганда технической мощи… затушевывает имеющиеся пробелы в области вооружения и ведет к самоуспокоению». А это, в свою очередь, приводило к самоуспокоенности и сокрытию серьезных недостатков в области вооружения и к недооценке противника.

Мехлис указал на отставание уровня военно‑научной работы в Красной Армии от требований, которые предъявляются «к передовой советской науке». При этом военная оказалась скованной, а ее развитие заторможено. Как отметил Л.З. Мехлис, периодические издания, которые специализировались по данной тематике, в частности газета «Красная звезда», сводили свою деятельность к недостаточной популяризации уставных положений, не ставя «новых, острых и принципиальных вопросов». На низком уровне, просто «в загоне», находилось, по признанию начальника ПУРККА, изучение зарубежной научной мысли и иностранных языков. Даже официальные материалы периода Первой мировой войны не были полностью изданы.

Пагубные последствия отрыва советской военной теории от мирового опыта с особой силой проявились в конце 1930‑х гг. Сталин на февральско‑мартовском пленуме 1937 г. требовал усиленного изучения германского и французского опыта, для чего, в частности, переводить на русский язык иностранные учебники по военному делу. Однако на деле это приводило к репрессиям за цитирование авторов «из фашистско‑буржуазного лагеря» и за «восхваление фашистских стран» – Германии и Польши.[484]

Примечательно, что в докладе Л.З. Мехлиса было обращено внимание на то, что слабо изучается военная история, в особенности русская. Следующий пассаж его речи, как представляется, содержал внутреннее противоречие. С одной стороны, начальник ПУРККА заявил: «У нас проводится неправильное охаивание старой армии, а между тем мы имели таких замечательных генералов царской армии, как Суворов, Кутузов, Багратион, которые останутся навсегда в памяти народа как великие русские полководцы, которых чтит Красная Армия, унаследовавшая лучшие боевые традиции русского солдата». С другой стороны, Мехлис утверждал: «Эти выдающиеся полководцы забыты, их военное искусство не показано в литературе и остается неизвестным командному составу». Несмотря на это противоречие, призыв к изучению полководческого искусства А.В. Суворова, М.И. Кутузова и П.И. Багратиона, как справедливо отметил Ю.В. Рубцов, свидетельствовал об определенных сдвигах в военной идеологии конца 1930‑х гг..[485]

Развивая свой тезис о необходимости изучения опыта войн, которые вела Российская империя, начальник ПУРККА указал на следующее обстоятельство. Начиная боевые действия в Финляндии, командный состав Красной Армии и не ведал, что Россия в XVIII–XIX вв. неоднократно воевала на этом театре, в том числе – в зимнее время. Л.З. Мехлис призвал изучать опыт прошлых войн, равно как и опыт, полученный в 1938–1939 гг. (Хасан, Халхин‑Гол, поход в Западную Украину и в Западную Белоруссию; войны в Абиссинии, Испании, Польше).

В своем докладе Мехлис указал и на то, что совершенно неудовлетворительно поставлено изучение опыта армий вероятного противника, возможных театров военных действий. В частности, подчеркнул он, глубоко укоренился «вредный предрассудок», что население стран, против которых будет вести военные действия Советский Союз, чуть ли не поголовно восстанет и будет переходить на сторону Красной Армии, а «рабочие и крестьяне будут нас встречать с цветами». Это ложное утверждение, считал Л.З. Мехлис, вырастает из незнания действительной обстановки в сопредельных странах. В такой ситуации столкновение с действительностью «размагничивает нашего бойца и командира, привыкшего рассматривать население зарубежных стран с общей – поверхностной точки зрения».

Уровень работы по изучению потенциального противника был определен Мехлисом как очень низкий. Хотя в начале 1939 г., с некоторым опозданием, и были введены редакции газет на иностранных языках, они, по мнению начальника ПУРККА, далеко еще не отвечали необходимым требованиям, ибо в их составе не было литераторов, достаточно хорошо знающих язык, быт, историю и культуру сопредельных стран. Он также призвал преодолеть пренебрежение и высокомерие в отношении армий малых стран, граничивших с СССР. Ведь в случае вступления этих стран на стороне крупных капиталистических держав в грядущей войне против Советского Союза, они могли оттянуть на себя значительные силы. Следовательно, сделал вывод Л.З. Мехлис, необходимо «внимательно изучать и знать слабые и сильные стороны всех армий сопредельных стран, в том числе и малых».

Имеющиеся недостатки в области военной идеологии (культивирование тезиса о непобедимости Красной Армии, шаблон в пропаганде героизма, шапкозакидательство), по мнению Мехлиса, значительно снижали эффективность воспитательной работы среди личного состава. Те же недочеты были характерны и для военной пропаганды среди населения. В периодической печати, как выразился в своем докладе начальник ПУРККА, она находилась «на задворках», а пропагандисты плохо занимались «военизацией населения». Л.З. Мехлис прямо указывал, что военные отделы партийных комитетов «мало уделяют внимания идеологической подготовке населения к войне» (выделено мной. – В.Н.).

Чтобы устранить имеющиеся недостатки в военной пропаганде и идеологии, Мехлис предлагал избавиться от «культа гражданской войны», искоренить представление о непобедимости Красной Армии, всемерно бороться с зазнайством, шапкозакидательскими настроениями. Он призвал повышать военную культуру командных кадров, положив в основу изучение истории большевистской партии, военной истории и литературы. У командиров, считал Л.З. Мехлис, следовало воспитывать честь и достоинство, любовь к военному делу, вырабатывать организованность и требовательность. Командный состав РККА должен был постоянно совершенствовать свои знания, учебу и повседневную жизнь в армии строить применительно к условиям боевой обстановки, всеми мерами прививать личному составу «воинственный дух», помнить о традициях и брать на вооружение положительные примеры из истории русской армии.

Как отмечал Ю.В. Рубцов, начальнику ПУРККА нельзя отказать в известной смелости и новаторстве. Например, критикуя постановку партийно‑политической работы в Красной Армии, Л.З. Мехлис высказал почти крамольную мысль: не следует ограничиваться в этой работе лишь теорией и историей большевистской партии. Действительно, начальник ПУРККА в своем докладе заявил буквально следующее: увлекшись пропагандой «Краткого курса истории ВКП(б)», не следовало забывать, что она в целом должна «реагировать на все».[486]

Говоря о задачах Красной Армии, Мехлис указывал, что она является инструментом войны, а поэтому ее личный состав уже в мирное время следует воспитывать исходя из главной цели – подготовки к войне с капиталистическим миром, которая будет «справедливой, прогрессивной». При этом, как подчеркивал начальник ПУРККА, красноармейцы и командиры должны действовать «активно, добиваясь полного разгрома и сокрушения врага, перенося боевые действия на территорию противника». Он поставил задачу воспитания личного состава Красной Армии и всей страны в целом «в том духе, что всякая война, которую поведет армия социализма, будет войной прогрессивной, будет самой справедливой из всех войн…». Л.З. Мехлис уточнял в данной связи: «Речь идет об активном действии победившего пролетариата и трудящихся капиталистических стран против буржуазии, о таком активном действии, когда инициатором справедливой войны выступит наше государство и его Рабоче‑Крестьянская Красная Армия (выделено мной. – В.Н.). При этом начальник ПУРККА счел необходимым привести соответствующие цитаты из работ Ф. Энгельса и В.И. Ленина о возможности и необходимости вооруженного выступления победившего социализма «за освобождение других народов от буржуазии».

Давая оценку докладу Л.З. Мехлиса о военной идеологии, сделанному в мае 1940 г., Ю.В. Рубцов писал: «Предложенные начальником ПУРККА меры по коренной перестройке процесса политического воспитания личного состава звучали бесспорно, актуально, они давно назрели». В то же время, как отмечал историк, «благодушие укоренилось настолько глубоко», что даже жестокие уроки «Зимней войны» не смогли его окончательно вытравить.[487]

13‑14 мая 1940 г. на пленарном заседании комиссии ГВС прошло обсуждение доклада начальника ПУРККА. В прениях выступило около 20‑ти человек. По завершении прений последнее слово было предоставлено Л.З. Мехлису, а затем вновь назначенный народный комиссар обороны маршал С.К. Тимошенко закрыл работу комиссии.[488] В целом выступавшие по докладу Л.З. Мехлиса старались не выходить за рамки поставленных в нем вопросов. На этом фоне в какой‑то степени оригинальными можно считать суждения, высказанные командармом 2‑го ранга К.А. Мерецковым командующим войсками Ленинградского военного округа, и комкором Д. Т. Козловым. По мнению П.Н. Бобылева, сказанное Мерецковым, вообще, имело принципиальное значение. «До сих пор, – подчеркивал командующий войсками ЛВО на пленарном заседании ГВС 13 мая 1940 г., – в представлении всей страны, а также в армии, сложилось мнение, что мы будем воевать только тогда, когда на нас нападут». Отсюда – и воспитание подрастающей молодежи, исходя из общей установки: «Пока нас не трогают, мы воевать не будем». К.А. Мерецков высказался в том духе, что Красная Армия « готовится к нападению (выделено мной. – В.Н.), и это нападение нужно нам для обороны… Мы должны обеспечить нашу страну не обороной, а наступлением».

По этому поводу П.Н. Бобылев отмечал следующее. Слова К.А. Мерецкова не остались незамеченными. Более того, они не противоречили взглядам политического руководства. Для подтверждения данного вывода Бобылев привел факты из биографии Мерецкова: июнь 1940 г. – назначение заместителем наркома обороны; август 1940 г. – начальником Генерального штаба РКККА. Именно под руководством К.А. Мерецкова была осуществлена разработка плана стратегического развертывания Красной Армии на случай войны на Западе и на Востоке на 1940–1941 гг., который был одобрен Политбюро ЦК ВКП(б) в октябре 1940 г..[489]

Столь же радикальные суждения о характере советской военной доктрины принадлежат Д. Т. Козлову. Выступая в прениях по докладу начальника ПУРККА, Козлов призвал воспитывать личный состав РККА и все население страны «в духе наступательной доктрины». «Ни в одном журнале, ни в одной газете не должно быть записано, что мы будем только обороняться и бить противника на своей собственной территории», – заявил он. Наоборот, продолжал Д.Т. Козлов, «должно быть записано, что мы будем обороняться только наступлением и бить противника и этим самым оборонять свое социалистическое отечество и его границы…».

Аналогичным образом высказывались и участники совещания, собранного 25 июня 1940 г. по инициативе редакций газеты «Красная звезда», журнала «Знамя», Оборонной комиссии ССП. На упомянутом совещании ответственный редактор газеты «Красная звезда» Е.А. Болтин (он был в числе приглашенных на пленарное заседание ГВС и имел возможность выслушать доклад Л.З. Мехлиса 10 мая 1940 г.) коснулся двух основных групп вопросов. Первая была связана с военной идеологией и вытекающими отсюда задачами воспитательной работы. Вторая касалась текущих задач редколлегии «Красной звезды» и того «социального заказа», который намеревалось предъявить писателям военно‑политическое руководство.

Как подчеркнул ответственный редактор газеты «Красная звезда», доктрина Красной Армии была наступательной. Однако, продолжал он, с учетом опыта боев в Испании, на Халхин‑Голе и особенно в Финляндии потребовалось внести некоторые коррективы. Среди недостатков военной идеологии, выявившихся главным образом в «Зимней войне», Болтин назвал то, что у личного состава стремились воспитать «своеобразный советский пацифизм». В периодической печати и в литературе часто встречалось выражение, что «Красная Армия есть орудие мира», а между тем, по мнению Е.А. Болтина, надо учить людей другой истине: «армия есть инструмент войны». Он подчеркнул, что не следует зазнаваться, нельзя недооценивать опыт боевых действий между Германией и ее противниками – Англией и Францией в Европе и необходимо постоянно изучать уроки кампании в Финляндии.

Подводя итоги своих размышлений о задачах военной идеологии, Болтин сформулировал основные установки, которых необходимо было придерживаться. Во‑первых, воспитывать людей в понимании того, что Красная Армия является инструментом войны. Во‑вторых, следовало прививать мысль о справедливом характере войны СССР против любого капиталистического государства, независимо от того, кто выступит ее инициатором. Отметив наличие настроений типа: в грядущих сражениях мы, т. е. Красная Армия и СССР, будем обороняться, «а сами в драку не полезем», Е.А. Болтин назвал их неправильными. Далее он сформулировал кредо большевистского военного руководства: «Мы должны быть готовы, если понадобится, первыми нанести удар… Совершенно ясно, что характер боевых действий Красной Армии будет активным». Естественно, следовало прививать личному составу РККА наступательный дух.

Таким образом, наряду с рассуждениями о необходимости искоренения «вредных предрассудков», в советской военной пропаганде («шапкозакидательства», зазнайства, недооценки опыта современных войн) была подчеркнута и незыблемость основной идеологической установки: Красная Армия должна готовиться к активным, наступательным боям против «капиталистического окружения», и не исключено, что именно она нанесет первый удар.

Член оборонной комиссии ССП В.В. Вишневский затронул на совещании 25 июня 1940 г. вопрос о препятствиях, которые возникали со стороны военной цензуры в отношении пропагандистских материалов, освещавших действия Красной Армии в период «освободительного похода» в Польшу и войны против Финляндии. Вишневский подчеркнул, что постоянно идут разговоры о Прибалтике, а также «о перспективах на южном фланге (на Ближнем Востоке. – В. Н.) и т. д.». Необходимо было широко и гласно обсудить эти проблемы на страницах «Красной звезды». Однако писатели и журналисты, освещавшие «оборонную» тематику, по мнению Вишневского, могли засвидетельствовать, что нет ни одной военной темы, которую не портили бы «редакторы», т. е. цензоры.

Коснувшись далее перспектив освещения наступательных операций Красной Армии и грядущих «освободительных походов» средствами кинематографии, В.В. Вишневский посетовал, что писателей еще по‑настоящему не привлекали к созданию хроникально‑документальных фильмов о событиях у озера Хасан, на реке Халхин‑Гол, в Западной Украине. «Если нам (СССР. – В.Н.), – подчеркнул В.В. Вишневский, – придется заниматься Черным морем, Кавказом, Балканами и т. д., давайте подумаем об этом за месяц… Все должно быть сделано молча, организованно, заблаговременно, в военных отделах Кинокомитета, в редакциях ССП». Что касается непосредственного опыта по созданию хроникально‑документальных фильмов, проникнутых «необыкновенной военной точностью», то Вишневский посоветовал позаимствовать опыт германских кинооператоров, снимавших боевые действия вермахта против Польши.

В выступлении В.В. Вишневского содержался прямой намек на цензурные запреты, которые практиковались и в «Красной звезде». Ответственный редактор газеты Е.А. Болтин резонно возразил: «Вряд ли кто нам сейчас позволит ставить так вопрос, как предлагает тов. Вишневский в отношении дальнейшей судьбы юго‑востока и т. д. Писать о многих таких вещах мы не должны, так как это было бы вредно». Редактор «Красной звезды» пообещал журналистам содействие в публикации «действительно смелых вещей», однако подчеркнул, что не следует ставить газету «в ложное положение в отношении ее международных позиций», ибо помещаемые в ней военные обзоры цитировались всей иностранной прессой.[490]

В соответствии с приказом народного комиссара обороны маршала С.К. Тимошенко от 26 июля 1940 г. Политическое управление Красной Армии было переименовано в Главное управление политической пропаганды Красной Армии (ГУППКА). А уже 28 августа 1940 г. ГУППКА издал директиву № 20 «О перестройке партийно‑политической работы». Она была адресована военным советам и начальникам управлений политической пропаганды округов и Дальневосточного фронта. В директиве, в частности, отмечалось: «Многие командиры и политработники настроились на мирный лад, не понимают, что на Западе и Востоке полыхает пожар мировой войны, что мы живем в военной обстановке, когда каждый военнослужащий должен быть внутренне отмобилизованным» (курсив мой. – В. Н.). В этой связи уже в который раз указывалось на важность изучения сопредельных стран.

Политическая пропаганда и агитация рассматривались в документе не как самоцель, а как средство повышения боеготовности Красной Армии, укрепления дисциплины и высокого морально‑политического состояния личного состава. Директива предписывала придать им «боевой характер», пронизать «сталинской целеустремленностью и принципиальностью». Для изучения сопредельных стран намечалось широко использовать разосланные ранее ПУРККА книги и географические карты. Особое внимание в лекциях о сопредельных странах рекомендовалось обращать на военно‑географические положение, экономический потенциал, состояние вооруженных сил и тактику их армий. К этой работе привлекались отделы пропаганды среди войск и населения противника, а также члены редколлегий газет на иностранных языках.[491]

Во исполнение требований директивы ГУППКА от 28 августа уже в сентябре 1940 г. в его составе была создана лекторская группа в количестве 101 чел. Зимой 1940/1941 гг. во всех домах Красной Армии были организованы лектории для командиров. На 1 января 1941 г. в составе агитколлективов Киевского особого военного округа насчитывалось свыше 2,2 тыс. чел., Ленинградского – свыше 2,6 тыс., Московского – свыше 2,8 тыс. чел. В тематике работы агитколлективов и лекториев большое место занимали пропаганда уроков боевых действий в Европе, опыта «Зимней войны», применения танков и авиации, военно‑экономического потенциала воюющих стран и тактики их армий.[492]

В проекте нового Полевого устава РККА, работа над которым усиленно велась в 1940 г., впервые заключалось требование: изучать политико‑моральное состояние иностранных армий, научиться вести среди них пропаганду и агитацию в целях подрыва морального состояния. М.И. Бурцев, который был назначен начальником отдела пропаганды среди войск и населения противника (7‑го отдела) ГУПККА, получил задание составить проект директивы политорганам о порядке их идеологической работы, ориентированной на войска противника. Бурцев воспринял это задание как необычное, поскольку со времен Гражданской войны Политуправление Красной Армии не разрабатывало такого рода директив либо наставлений. Подготовка проекта директивы потребовала больших усилий. За ходом ее следил лично начальник ГУППКА. Проект много раз обсуждался и перерабатывался, так что М.И. Бурцев имел все основания назвать документ «плодом коллективной мысли».[493]

12 октября 1940 г. ГУППКА утвердил эту важную директиву за № 0267. В преамбуле документа отмечалось, что до 1939 г. наблюдалась недооценка данного направления военной пропаганды. В результате политический аппарат Красной Армии оказался не готовым к ведению идеологической войны. В директиве намечалось решительно покончить с этим недостатком. Была сформулирована следующая задача: «В первый же день военных действий… забросать противника листовками, лозунгами и плакатами, чтобы разложить его армию, деморализовать его тыл и, таким образом, помочь командованию Красной Армии в кратчайший срок и с наименьшими жертвами добиться полной победы». В пропаганде предполагалось широко использовать как печатные издания (листовки, газеты, плакаты, брошюры), так и радио, в том числе – звуковещательные усилительные станции.

«Идеологическая война с противником, – подчеркивалось в директиве от 12 октября 1940 г., – сложное и вместе с тем исключительно ответственное дело». Поэтому начальник ГУППКА предписывал уделить этому участку политической работы особое внимание. Начальники управлений политической пропаганды округов, армий и Дальневосточного фронта получили строгое предупреждение, что они непосредственно несут ответственность за подготовку к идеологической войне с противником.[494]

Оценивая впоследствии вклад 7‑го отдела ГУППКА в дело составления директивы № 0267, М.И. Бурцев отметил и слабые, по его выражению, места в тексте документа. Так, довольно обстоятельно была освещена задача предстоящей работы среди войск и населения противника, исходя из установки воевать «на чужой территории», и менее подробно рассмотрены вопросы идеологического воздействия на солдат и офицеров вражеских армий в различных условиях боевой обстановки, а также специфика работы с военнопленными. После утверждения директивы ГУППКА от 12 октября 1940 г. сотрудники 7‑го отдела выехали в приграничные военные округа, где проводились сборы пропагандистов, организовывались выступления с докладами перед командирами и политработниками, оказывалась практическая помощь в составлении планов работы редакций учебных газет на языках потенциальных противников. Однако, судя по воспоминаниям М.И. Бурцева, становление системы пропаганды на войска и население противника (В.В. Вишневский называл ее «внешней политработой») проходило непросто. Кадры пропагандистов, включенные в состав 7‑х отделов, не сразу поворачивались «лицом к боевой агитации». Они в большей степени были нацелены на научно‑исследовательскую деятельность. Зачастую не придавалось еще должного значения «идеологическим средствам в вооруженной борьбе».[495]

С осени 1940 г., особенно после визита В.М. Молотова в Берлин все явственнее обозначалась напряженность во взаимоотношениях между СССР и Германией. Выступления соратников Сталина стали более тревожными по содержанию, нацеливали на осознание всей сложности сложившейся ситуации. Так, А.А. Жданов в речи на объединенном пленуме Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) 20 ноября 1940 г., в частности, упомянул о появлении в народе «мирного, безмятежного состояния». Особенно заботило секретаря ЦК ВКП(б) то обстоятельство, что подобного рода наклонность к «растительной» жизни, беспечное отношение к вопросам обороны были распространены среди актива и молодежи. Разъясняя позицию большевистского руководства по данному вопросу, Жданов подчеркнул: СССР пока ведет с капитализмом мирное соревнование, но оно неизбежно перерастет в соревнование военное, и тогда встанет проблема «кто кого». Далее он привел сталинское высказывание о необходимости готовиться к неожиданностям, чтобы не быть застигнутыми врасплох, и указал на недостатки в деле изучения форм и методов войны. А.А. Жданов отметил, что «некоторые товарищи» приходят в ужас от мысли о неизбежности людских жертв и материальных потерь в грядущей войне. Отвечая возможным оппонентам, он заявил: «Мы не должны создавать всяких таких добрых, сентиментальных качеств, а если придется воевать, то мы должны быть не менее энергичными и не менее жестокими, чем наш военный противник. Мы должны воспитывать в народе такие качества, как решимость, самоотверженность и героизм».

Высказавшись далее в присущем ему иронически‑угрожающем стиле относительно приверженцев идеи ведения войны «малой кровью», Жданов обратил особое внимание на новые тенденции, проявившиеся в ходе боевых действий между Германией и ее противниками на Западе. Весь пафос ждановского высказывания по данному поводу сводился к тому, что необходимо «в самом срочном порядке, не теряя ни дня, ни часа, совершенствовать военную технику, военную организацию, учитывая опыт современного наступления, со всеми его ударными средствами и формами в виде прорыва танков, механизированных дивизий, налетов авиации, парашютных десантов…».

Ссылаясь на указание Сталина о таком присущем настоящему «большевику и революционеру» качестве, как умение «ломать старые традиции и строить новые», Жданов сформулировал конкретную задачу, стоявшую перед партийными организациями, руководителями промышленности, военными. Следовало научиться преодолевать устаревшие традиции Гражданской войны, заменяя их новыми традициями, «более отвечающими современной обстановке».[496]

Введение единоначалия в Красной Армии и упразднение института военных комиссаров (август 1940 г.) послужило импульсом для образования своеобразного «зазора» между теми задачами, которые ставились и решались личным составом подразделений под руководством командиров, с одной стороны, и деятельностью заместителей командиров по политчасти – с другой. В своем выступлении на первой партийной конференции Прибалтийского особого военного округа (ПрибОВО) 13 декабря 1940 г. начальник ГУППКА довольно откровенно охарактеризовал данное явление как негативное. Он, в частности, отметил, что некоторые политработники «очень упрощенно и формально поняли задачи перестройки». Отдельные управления политпропаганды «распустили своих людей на учебу», а сами продолжали «строчить невразумительные, шаблонные директивы всем, всем, всем». В качестве примера приводились сведения об излишне активной деятельности в этом направлении, развернувшейся в Харьковском военном округе. По данным начальника ГУППКА, работники управления политпропаганды округа в течение всего лишь трех месяцев сумели написать… 36 директив, причем большинство из них он оценил как «совершенно ненужные» либо «просто несуразные».[497]

Эта же проблема затрагивалась и на совещании высшего командного состава РККА 23–31 декабря 1940 г. Корпусной комиссар, член Военного Совета Закавказского военного округа Я.А. Доронин был вынужден признать: «Многие политработники сидят еще и сейчас в кабинетах, пишут бумаги, прикладывают печати, в частях появляются как редкие гости и их красноармейцы не знают». Свое постоянное отсутствие среди личного состава один из таких политработников объяснял нехваткой времени, поскольку он якобы «много пишет». Политзанятия в округе были совершенно оторваны от задач повышения боеготовности, ибо замполиты после введения единоначалия «совершенно отошли от вопросов боевой подготовки».

На этом совещании была озвучена идея усиления «мобилизационной готовности» молодого поколения. Командующий 6‑й армией генерал‑лейтенант И.Н. Музыченко подчеркнул: «У нас слишком мало популярной литературы о военных героях, о трудностях, которые им приходилось преодолевать при выполнении своего боевого долга. Чрезвычайно мало пишут и знают об этом». Он предложил поставить вопрос об издании специальных военных журналов для гражданского населения, на страницах которых в интересной, увлекательной форме новому пополнению Красной Армии можно было рассказать о трудностях и проблемах воинской службы.[498]

Командующий войсками КОВО генерал армии Г.К. Жуков предложил несколько подновленную интерпретацию событий советско‑финляндской войны. Отметив имевшие место при подготовке и проведении боевых действий недостатки, он подчеркнул, что эта война знаменательна демонстрацией, причем «впервые в современной военной истории», искусства прорыва «первоклассной укрепленной полосы» («линии Маннергейма»), осуществленной при помощи «могущественной современной техники», которую давала советская страна и ее социалистическая промышленность.[499] Это выступление в какой‑то мере свидетельствовало о том, что кампания по борьбе с «шапкозакидательскими» настроениями, инициированная Сталиным в связи с неудачами в войне с Финляндией, сама собой сходила на нет. Неудачи эти стали связывать исключительно с тяжелыми природными условиями, в которых приходилось действовать Красной Армии. Стойкость финских солдат рассматривалась как своеобразная аномалия. Пренебрежительное отношение к потенциальному противнику не позволяло командирам и политработникам, особенно не участвовавшим в боевых действиях, в должной мере задумываться о причинах распространения в военной среде представлений о легкости победы и готовиться всерьез к трудностям грядущей войны.[500]

В заключительном слове на упомянутом совещании нарком обороны маршал С.К. Тимошенко констатировал: «В партийно‑политической работе еще много формализма и канцелярщины. Вместо живой, конкретной работы в массах многие политработники занимаются администрированием, чрезмерным увлечением бумажным руководством; а часть из них, не понимая существа проводимых мероприятий в Красной Армии, встала на позицию нейтральных наблюдателей и очень несмело, робко включается в дело политического воспитания бойцов и командиров».[501]

По мере усиления «мобилизационной готовности» внимание стало уделяться тому, чтобы в советскую печать проникало как можно меньше сведений о состоянии советской экономики, оборонной промышленности и дислокации частей и подразделений Красной Армии. Так, 15 января 1941 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) поставило на вид начальнику Главлита Н.Г. Садчикову и главному редактору 10‑го тома «Малой Советской Энциклопедии» за то, что в издании были помещены данные, «не подлежащие оглашению в открытой печати»: о размещении электростанций в пограничной зоне, об объеме валовой продукции, производившейся в крупнейших советских городах и т. д. и т. п.[502]

4 февраля 1941 г. на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) рассматривался вопрос о содержании двух учебников по экономической географии для вузов, выпущенных в 1940 г. Секретариат признал ошибочным допущенное по вине Главного комитета по делам высшей школы при СНК СССР опубликование в этих учебниках экономических карт пограничных районов и областей, а также оглашение сведений об их промышленном развитии. Было принято решение задержать выпуск в свет названных изданий, а виновным поставить на вид. Секретариат ЦК ВКП(б) поручил Главлиту установить тщательный контроль над печатной продукцией, содержащей «данные об экономическом развитии районов и областей СССР», в особенности – пограничных.

7 февраля 1941 г. был подготовлен проект постановления ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по усилению охраны государственной (военной и экономической) тайны в печати». В документе подчеркивалось, что в периодической печати, а также в книгах и брошюрах, в открытых постановлениях наркоматов и других учреждений разглашаются многочисленные сведения оборонного характера. Отмечалась неудовлетворительная работа органов Главлита. Лишь в 1940 г. его сотрудники сделали 38 500 «вычерков» из материалов, подготовленных к печати. В этих материалах раскрывались места, где дислоцировалось 37 воинских соединений, 20 корпусов, 51 дивизия, а также другие подразделения, военные городки, училища, оборонные предприятия. Как отмечалось в проекте постановления ЦК ВКП(б), по поручению УПА Главлит подготовил новый перечень сведений, составлявших государственную тайну, взамен устаревшего, относившегося к 1926 г. Примечательно, что к перечню были приложены «Дополнения на военное время» из 18 пунктов.[503]

Помимо чисто военных пропагандистских структур, таких, например, как ГУППКА, тенденция к усилению «мобилизационной готовности» имела место и в сугубо «гражданских» ведомствах. 25 декабря 1940 г. ответственный руководитель ТАСС Я.С. Хавинсон обратился к начальнику УПА ЦК ВКП(б) с докладной запиской, из которой следовало, что Управление пропаганды и агитации ЦК намеревалось ознакомиться с работой этого учреждения. Хавинсон предлагал обсудить некоторые предложения, связанные с решением организационных вопросов. В частности, он подчеркивал, что объединение деятельности различных советских организаций, работающих за границей (имелась в виду прежде всего работа ТАСС), приобретает особое значение «в целях серьезной, по‑государственному поставленной, подготовки на случай войны». «Совершенно очевидно, – разъяснял свою позицию ответственный руководитель Телеграфного Агентства Советского Союза, – что уже теперь необходима самая тщательная подготовка базы радиовещания на сопредельные страны, а также подготовка кадров для вещания: подбор определенной литературы справочного и описательного характера; подготовка к печати брошюр, плакатов, листовок на различных языках… полиграфической базы и плана изданий… резервных средств связи и т. д.».

Хавинсон предлагал также с учетом особого значения «дела военной пропаганды в нашей печати» создать в составе ТАСС редакцию (отдел) военной информации и пропаганды с задачами обслуживания всей печати не только информационными материалами, но и статьями. Эта редакция, по его мысли, должна была сгруппировать вокруг Телеграфного Агентства лучших советских военных публицистов и подготовить на основе «изучения соответствующего опыта» (в том числе и заграничного) контингент «квалифицированных военных корреспондентов».[504]

3 марта 1941 г. заведующий редакцией иностранной информации ТАСС Д.Д. Монин направил в УПА ЦК ВКП(б) собственные «Предложения по вопросу о структуре центрального аппарата ТАСС и улучшению работы редакции иностранной информации». В документе настоятельно рекомендовалось увеличить долю собственного аналитического материала и «большевистски заостренной информации по основным вопросам международного положения». При этом Д.Д. Монин предлагал исходить из необходимости разрешения основной задачи – придания пропаганде «активного боевого тона», чтобы «держать народ в боевой готовности».[505]

10 марта 1941 г. Я.С. Хавинсон переслал в УПА проекты положений о Комитете по делам информации, о совершенствовании работы ТАСС. Наряду с укреплением и расширением тассовской корреспондентской сети в Германии, Англии, США, Японии, на Ближнем Востоке, в Турции, Хавинсон предлагал обратить «особое внимание на колониальные и полуколониальные страны». Ответственный руководитель ТАСС считал, что, сосредоточившись на обеспечении разносторонней информации об экономичес