Интернет-институт «Социализм – XXI»

 

Библиотека журнала «Альтернативы»

 

А.В.Бузгалин, А.И.Колганов

 

Пределы капитала: методология и онтология

 

Реактуализация классической философии и политической экономии

 

(избранные тексты)

 

Москва, 2009

 


 

 

Бузгалин А.В., Колганов А.И. Пределы капитала: методология и онтология. Реактуализация классической философии и политической экономии (избранные тексты). – М., Культурная революция, 2009. – 680 с.

 

ISBN 978-5-250-06064-6

 

Эта книга необычна: в нее собраны обновленные версии лучших текстов двух известных ученых МГУ им. М.В.Ломоносова, авторов сотен работ, переведенных на многие языки мира.

 

Она доказывает, что XXI век, принесший глобальный экономический и социальный кризис, – это эпоха заката не классики, а господствовавших в прошлом столетии позитивизма и постмодернизма – в методологии; цивилизационного подхода – в социальной философии; неоклассической школы – в экономической теории.

 

Что новый век несет с собой реактуализацию диалектики – и авторы делают новые шаги в развитии этого метода, позволяющие адекватно исследовать нелинейные трансформационные процессы, столь типичные для современного периода глобальных катаклизмов и кризисов.

 

Что «рыночноцентрическая» экономическая теория устарела и мало адекватна для исследования позднего глобального капитализма, а  нынешняя эпоха требует вновь обратится к классическим проблемам преодоления отчуждения и активизации социально-творческого начала Человека.

 

Для специалистов в области методологии, социальной философии и экономической теории.

 

©Бузгалин А.В., Колганов А.И., 2009

 

©Культурная революция, 2009

 


 

 

Содержание

 

Другая методология возможна и необходима:

 

проблемы реактуализации методологических дебатов

 

(Вместо предисловия)                                                                              5

 

13  Ренессанс марксизма (часть I)

 

1.1. От классики к постсоветской школе

 

критического марксизма                                                                       16

 

1.2. XXI век и «провалы марксизма»: в чем был прав

 

и в чем ошибался Карл Маркс?                                                           53

 

1.3. Марксизм и цивилизационный подход:

 

полемические заметки                                                                           78

 

P.S. Казарменный коммунизм как Минотавр у входа в лабиринт

 

марксистских практик                                                                        112

 

129 Обновление диалектики:

 

к критике позитивизма и постмодернизма (часть 2)

 

2.1. Диалектика: в поисках ответов на вызовы глобальных

 

трансформаций XXI века                                                                     132

 

2.2. Диалектика как адекватный метод исследования

 

сложных социальных систем:

 

к критике позитивизма и прагматизма                                         158

 

2.3. Практика и Истина: диалектика как метод снятия наваждений

 

в мире превращенных форм                                                              186

 

2.4. Альтернативы деконструкции:

 

блеск и нищета постмодернизма                                                     212

 

P.S. Постмодернистские конструкты «империи» и «множества»

 

как симулякры противоречий новой эпохи                                   258

 

269 Политико-экономические иследования:

 

реактуализация классики (часть 3)

 

3.1. Экономика: «периодическая система» элементов

 

(к вопросу о структуризации и типологизации

 

экономических систем)                                                                       272

 

3.2. Economics: взгляд сквозь призму

 

современной марксистской теории                                                311

 

3.3. Трудовая теория стоимости: возрождение и развитие            344

 

3.4. Товарное производство: противоречия и пределы в XXI веке

 

(«рыночноцентрическая» экономическая теория

 

должна уйти в прошлое)                                                                     373

 

3.5. Деньги XXI века: виртуальный фиктивный

 

финансовый капитал                                                                            406

 

3.6. Человек в экономике XXI века: пределы капитала                    427

 

3.7. Экономические кризисы: марксистская теория

 

и практика первого мирового кризиса XXI века                         460

 

P.S. Так что же такое

 

постиндустриальный капитализм?                                               495

 

513 По ту сторону капитала и отчуждения:

 

диалектика рождения социализма (часть 4)

 

4.1. Границы капитализма                                                                        516

 

4.2. Частная собственность устарела                                                     534

 

4.3. От «мутантного социализма»

 

к социально-экономическим основам

 

«царства свободы»                                                                                 551

 

4.4. Экономика социализма XXI века

 

как мы ее видим сегодня                                                                     611

 

4.5. Мера продвижения к социализму:

 

проблемы формализации                                                                   635

 

4.6. Гордиев узел

 

(к проблеме нестоимостной редукции труда)                             652

 

P.S. Эвристический потенциал

 

политической экономии социализма в XXI веке:

 

вопросы методологии и теории                                                        664

 


 

 

Другая методология возможна и необходима: проблемы реактуализации методологических дебатов

 

(Вместо предисловия)[1]

 

Эта книга – не просто сборник избранных работ авторов, хотя в нее, действительно, собраны обновленные версии наших текстов по проблемам метода и теории. Но у работы есть замысел: мы стремимся показать, что критически обновленная классика – диалектический метод, марксистская политическая экономия – способны дать адекватные ответы на вызовы новой эпохи.

 

Мы стремимся показать, что новый век, принесший глобальный экономический и социальный кризис, – это эпоха заката не классики, а господствовавших в прошлом столетии позитивизма и постмодернизма – в методологии; цивилизационного подхода – в социальной философии; неоклассической школы – в экономической теории.

 

Что новый век несет с собой реактуализацию диалектики – и авторы делают новые шаги в развитии этого метода, позволяющие адекватно исследовать нелинейные трансформационные процессы, столь типичные для современного периода глобальных катаклизмов и кризисов.

 

Что нынешняя эпоха требует вновь обратиться к классическим проблемам преодоления отчуждения и активизации социально-творческого начала Человека – и авторы предлагают оригинальные конструктивные ответы на эти вызовы.

 

Что «рыночноцентрическая» экономическая теория устарела и мало адекватна для исследования позднего глобального капитализма – и авторы показывают, как обновленная классическая политическая экономия позволяет находить ответы на вопросы о причинах кризиса, природе денег и капитала, месте и роли Человека в экономической жизни XXI века.

 

Мы стремимся показать позитивные альтернативы деконструкции методологии как науки. А эту науку убивает даже не столько намеренная постмодернисткая травля «больших нарративов», сколько общераспространенное позитивистское безразличие к этому полю проблем.

 

Раскрыть альтернативы деконструкции серьезных, глубоких теоретических исследований, претендующих на значимые социо-философские обобщения: в профессиональной науке их все более вытесняют узко-прагматичные работы или публицистизированные «рассказы историй» на злободневные темы, лищь внешне претендующие на некие обобщения. И только дилетанствующие создатели «общих теорий всего» процветают, издавая на свои деньги никем не читаемые фолианты.

 

Показать перспективы обновленной политической экономии как науки, которая все еще подавляется математизированной неоклассикой, претендующей на монопольное объяснение всех экономических (и не только) явлений, - это очень большая и очень сложная задача.

 

Наши исследования ее, конечно же, не решают в сколько-нибудь законченном и полном виде. Но мы посчитали важным внести свой посильный вклад в общую борьбу за развертывание позитивных альтернатив всем этим (и многим другим) методолого-теоретическим деконструкциям.

 

Эта книга складывалась главным образом на протяжении последних пяти лет как совокупность материалов, написанных авторами после завершения работы над главным нашим текстом нового века – книгой «Глобальный капитал», которую мы писали с перерывами более 5 лет. После выхода в свет в 2004 году ее первого издания мы столкнулись, с одной стороны, с необходимостью развития многих включенных в нее положений, а с другой – с тем, что ряд важных разработок в эту работу, обладающую достаточно целостной логикой и структурой, не вошел. В результате к 2008 году мы обнаружили наличие большого количества текстов, которые публиковались в разных журналах и сборниках или не публиковались вообще и, обладая определенным содержательным и идейным единством, могут быть представлены в виде относительно целостной работы. При этом среди наших работ этого периода явственно выявились два типа текстов: научно-публицистических и методолого-теоретических. Поразмыслив над этим, мы решили сделать два независимых издания наших избранных работ.

 

Ниже читателю предлагаются избранные методолого-теоретические тексты, лежащие в поле проблем социальной философии и политической экономии. При всем многообразии затрагиваемых в них проблем, они объединены не только авторством и временем их написания, но и определенными содержательными соображениями, а так же своего рода «сверхзадачей», на решение которой ориентирована публикация данной книги.

 

Такой «сверхзадачей» для нас стала реактуализация марксистского диалектико-материалистического метода, ориентированного на системно-исторический подход к исследованию социальных процессов.

 

Термин «реактуализация», часто встречающийся в заголовках или подзаголовках разделов этой книги, был нами выбран неслучайно. Мы в него вкладываем двоякий смысл.

 

Первый аспект очевиден: системно-исторический, диалектико-материалистический метод в социальных науках необходимо вновь сделать актуальным, т.е. ре-актуализировать. Причина утраты им актуальности хорошо известна. Этот метод, prima facie, перестал быть актуальным как минимум с конца 80-х годов ХХ века, когда распад «Мировой социалистической системы» вызвал целую волну сопутствующих обрушений: утрата влияния левыми партиями и левыми неправительственными организациями, падение популярности левых идей, исчезновение общественного интереса к проблемам социализма и вообще социальных альтернатив, затухание марксистских исследований и отход от этой школы подавляющего большинства ее прежних сторонников (прежде всего – в пост-«социалистических» странах)… – перечень легко продолжить. Двадцать лет назад, в годы падения Берлинской стены и распада СССР, торжества идей «конца истории» и повального увлечения неолиберализмом, похороны всего спектра левых идей казались состоявшимися окончательно и бесповоротно. «За компанию» была похоронена и историко-системная, диалектико-материалистическая методология, ибо наиболее последовательно она развивалась в русле марксистских исследований.

 

Однако за эти двадцать лет многое изменилось и в «общественном бытии», и в «общественном сознании». Обещанный «конец истории» и торжество позитивной скуки (прогноз Фукуямы образца 1990 г.) не состоялись. Мир сотрясают (буквально, а не фигурально) все более и более глубокие социальные конфликты. Глобальные проблемы обостряются. Войны превращаются в обыденность. Социальная поляризация растет и внутри отдельных стран, и в мире в целом. Вопреки «совершенно очевидному» и «окончательно доказанному» теоретическому выводу о невозможности генезиса и развития социализма ни как теории, ни как практики, в мире развиваются разнообразнейшие социальные пост- и анти-капиталистические проекты и практики: от бурного роста новых социальных движений и альтерглобализма с их лозунгами «Другой мир возможен!», «Мир – не товар!» и «Люди, а не прибыль!» до стремления созидания социализма на Кубе, в Венесуэле и др. странах.

 

Мировой экономический кризис, начавшийся в 2008 г. как раз в тот момент, когда мы завершали работу над этой книгой, стал еще одним мощнейшим практическим аргументом в пользу наших идей.

 

В области общественной мысли на протяжении двух последних десятилетий также все больше назревало недовольство монопольным засильем право-либеральных идей и парадигм. Не прошло и пары лет после краха СССР, как гуру постмодернизма Жак Деррида прочел ставшую сенсацией лекцию о не-исчезновении-актуальности-присутствии призрака Маркса как… реальности. Это была первая ласточка. Постепенно разочарование узко-прагматичными позитивными исследованиями и все деконструирующим все и вся постмодернизмом стало нарастать в среде ученых и просто мыслящих людей. Предпосылки для поиска альтернатив складывались все более отчетливо.

 

Кризис-2008 обнажил и теоретическую востребованность альтернатив: книги Маркса стали самыми продаваемыми. Даже рынок признал: другая (принципиально отличная от экономического, социологического, политологического и т.п. mainstream’а) теория не только возможна, но и необходима. А значит необходима и другая – отличная от позитивизма и постмодернизма – методология.

 

Актуальность поиска иного метода ныне становится все более очевидна. А значит становятся все более актуальными и проблемы методологии вообще, и проблемы марксистской методологии - в частности. Подробнее мы вернемся к последней проблеме в 1 части книги, но уже сейчас принципиально важно отметить: чем более значимыми становятся качественные изменения в технологиях, экономической, социально-политической и духовной жизни, во всех сферах социального бытия Человека; чем глубже становятся противоречия этого бытия, чем острее обнажается историческая ограниченность потенциала современной общественной системы в решении этих проблем, тем более актуальным становится творческое использование той методологии, исследованию которой мы посвятили эту книгу. Авторы берутся утверждать и в своих работах (в том числе – включенных в это издание) доказывают, что в конце 2000-х годов мера обострения всех этих проблем была велика, и потому велика стала востребованность марксистской методологии.

 

Для книги, сформированной как сборник избранных произведений, одними из наиболее сложных становятся вопросы проблемного поля и логики такого произведения. Не исключение и эта книга.

 

Впрочем, и здесь решение проблемы оказывается не столь уж сложным (во всяком случае – на уровне замысла). Авторы определили проблемное поле этого исследования как обновленный диалектический метод (или, что точнее, как проблемы его обновления и развития).

 

Отсюда достаточно очевидно вытекает и логика (а значит и структура) книги: ее обусловливает логика саморазвития марксистского метода.

 

Здесь, однако, нас подстерегало две трудности, которые мы так и не смогли до конца преодолеть.

 

Первая – отсутствие сколько-нибудь законченных теоретических построений по проблеме логики марксистского метода, проблеме диалектической методологической саморефлексии. В недавнем прошлом существовала в некоторой мере обоснованная традиция начинать марксистскую методологию с проблем диалектики как с предельной абстракции нашего метода, переходя затем к проблемам ее применения на социо-философском и более конкретном уровнях.

 

Именно так мы и поступили в нашей книге. Предпослав основному содержанию работы первую часть, посвященную общим проблемам реактуализации марксизма, мы посвятили вторую часть книги, открывающую ее основное проблемное поле, исследованию вопросов развития диалектического метода как такового. Особое внимание авторы при этом уделили диалектической (указывающей на возможность и необходимость удержания и развития конструктивных моментов) критике позитивизма и постмодернизма как ключевых методологий, явно или неявно повсеместно используемых в настоящее время в общественных науках.

 

Далее мы переходим к проблемам применения этого метода в исследовании социо-экономических реалий и, по мере возможностей используя метод восхождения от абстрактного к конкретному и историко-логический подход, вытраиваем наши тексты соответствующим образом. Начав 3 часть с предельно абстрактных вопросов методологии политической экономии, мы продолжили исследование анализом нерешенных или вновь ставших актуальными методологических проблем классического капитализма и завершили (в 4 и 5 частях) вопросами глобальных трансформаций и поиска путей рождения нового общества.

 

Каждую из частей завершает Постскриптум, включающий текст, стоящий как бы особняком, но имеющий прямое отношение к проблемному полю той или иной части.

 

При этом, однако, нас подстерегала вторая трудность, связанная с тем, что данная книга – не целостное законченное исследование, а сборник ранее написанных в связи с теми или иными проблемами текстов. Естественно, что такая книга не могла быть и не стала ни в полной мере целостной, ни строго логичной по своей структуре. И все же мы постарались дать в ней ответы на основные проблемы реактуализации марксистской методологии и ее применения к исследованию наиболее значимых и сложных проблем современности.

 

Стремление решить задачу восполнения хотя бы основных содержательных лакун в данном сборнике, который первоначально мыслился как всего лишь совокупность опубликованных статей и материалов, не вошедших в ключевые монографические работы авторов, обусловило то, что в нескольких случаях мы изменили правилу и пошли на включение в сборник и тех текстов, которые уже были частично или полностью опубликованы в «Глобальном капитале».

 

И еще несколько важных оговорок.

 

Подготавливая именно сборник избранных произведений, а не монографию, мы не стали убирать те смысловые повторы, которые имеются в книге. Дело здесь не только в том, что так проще было готовить книгу к изданию. И даже не в том, что многие читатели с большой вероятностью будут обращаться к тем или иным ее текстам или разделам, не штудируя сей немалый по объему труд целиком; а для такого читателя целостность каждого из текстов является обязательной.

 

Главным для нас было иное соображение. Используя для краткости пример, мы бы сравнили наши теоретические разработки с некоторым не до конца еще завершенным набором «конструкционных деталей и блоков» (строже их бы следовало назвать теоретическими абстракциями и некоторыми сформированными из них подсистемами еще не завершенного теоретического здания). Эти детали и их блоки в перспективе должны стать целостной конструкцией (ее набросок содержится в ранее вышедших монографиях авторов), но они могут быть использованы и как относительно самостоятельные фрагменты для тех или иных построений. Такими относительно целостными «деталями» и «блоками», включаемыми в разные фрагментарные конструкции, и являются основные идеи этой книги.

 

Так, например, тезис о наличии пострыночных экономических отношений может служить и служит в нашей книге доказательству нескольких теоретических гипотез: о необходимости снятия «рыночноцентрической» модели экономической теории, о противоположности рынка и креатосферы, о возможности использования ряда достижений политической экономии социализма в современных теоретико-экономических разработках и т.п. Посему в каждом из текстов книги, посвященных одной из названных выше проблем, мы в той или иной мере подробно (кратко) вынуждены были обращаться к проблеме наличия этих отношений.

 

Еще одна важная оговорка. Как уже было сказано, большая часть текстов, включенных в книгу, была ранее опубликована, но, как правило, это были журнальные публикации, потребовавшие радикального сокращения первоначальных текстов и адаптации к профилю того или иного журнала. В книге мы вернулись к полным оригинальным версиям, которые в таком виде как правило ранее не публиковались. Что же касается новых разработок, написанных собственно для этой книги, то мы хотели бы обратить внимание на тексты по проблемам реактуализации диалектики и трудовой теории стоимости, ибо в них содержатся едва ли не наиболее значимые с точки зрения авторов новые (по сравнению с нашими работами середины 2000-х годов) разработки. Кроме того, подчеркнем, что все включенные в книгу тексты подверглись новой редакции, в ряде случаев – переработке; некоторые были существенно дополнены.

 

Наконец, мы хотели бы специально подчеркнуть, что все основные идеи этой книги разрабатывались нами совместно. Совместно написано и большинство текстов. И даже в тех случаях, когда тексты писались одним из нас, они всегда проходили через горнило взаимной критики.

 

Публикация любой книги, тем более, избранных произведений, большое испытание для авторов. Это испытание особенно важно для нас, ибо данная работа обращена к проблемам методологии – т.е. той проблематике, с которой мы начинали свою исследовательскую деятельность еще будучи студентами и аспирантами МГУ и которая осталась для нас едва ли не наиболее значимой на всю жизнь.

 

Тем важнее для нас конструктивная критика читателей, на которую мы рассчитываем и которую с нетерпением ожиданием.

 

А.В.Бузгалин

 

А.И.Колганов



Ренессанс марксизма (часть I)

 


 

 


 

 

Почти два века, прошедшие с рождения Карла Маркса, ознаменовались рождением и… многократно объявлявшейся смертью научной школы и общественного течения, неслучайно названных по имени их основателя – марксизмом. Само это имя стало значимым как, наверное, никакое другое в общественных науках: оно не оставляет безразличным никого. Марксизм ненавидят и едва ли не обожествляют. Его ниспровергают и им клянутся. Его критикуют, развивают и… регулярно объявляют окончательно умершим.

 

Между тем жизнь все чаще заставляет нас обращаться к методологии марксизма, критически анализировать ее потенциал, определяя (и подчас заново открывая старые истины) возможности эффективного использования классического наследия, отделяя их от устаревших положений, дополняя их опять же критически восприниамемым багажом марксистских разработок пост-классического периода (особенно – второй половины ХХ – начала нынешнего века).

 

Критически осмысленный, рассматриваемый во всем богатстве противоречий его развития марксизм в новом веке становится едва ли не единственной целостной, имеющей более чем полуторовековую историю всемирного развития методологией, которая соединяет в себе социо-философский материализм, предполагающий обращение в общественных науках к исследованию, прежде всего, объективных, социально-значимых отношений и процессов, и диалектический, историко-системный подход, ориентированный на различение содержание и форм (в том числе – превратных), анализ не только функционально-количественных взаимосвязей, но и качественных исторически-конкретных трансформаций.

 

Реактуализация этого наследия, превращение его в рабочий инструмент ученого и вместе с тем – в поле исследований представляется нам одной из важнейших задач в области современной методологии.

 


 

 

1.1. От классики к постсоветской школе критического марксизма[2]

 

Тема марксизма была и остается одной из наиболее обсуждаемых, причем в нашем Отечестве именно в последнее время все чаще и чаще выходят работы, посвященные этой научной школе[3]. В результате начало 2000-х годов стало периодом достаточно четкого самоопределения значительной части мыслящих обществоведов по отношению к этому течению.

 

Россия 2000-х: кто ныне не марксист?

 

Первая группа, сформировавшаяся еще на рубеже 80-х – 90-х годов прошлого века, – это право-либеральные критики марксизма, которые считают марксизм не наукой, а идеологией, причем идеологией исключительно вредной – нацеленной на подавление демократии и свободы, на подчинение индивида тотальности, ниспровержение эффективной рыночной системы утопической и реакционной моделью всеобщего обобществления и т.п. В чистом виде это направление ныне редко обнаруживает себя в научной среде. Однако его «окультуренная» версия, признающая за марксизмом право на существование в виде некоторого раздела в области истории науки и даже «полезного горшочка» в области некоторых исследований некоторых общественных процессов, вновь заявила о себе в последние годы в рамах течения, близкого к социал-либерализму. Это течение в основном представлено экономистами, которые отрицают фундаментальные политико-экономические идеи Маркса (трудовая теория стоимости, теория прибавочной стоимости и т.д.), едва ли не все политико-идеологические выводы из его теории, но считают возможным использовать некоторые тезисы из области социальной философии. Одной из наиболее ярко видимых отличительных черт этого течения является жесткая привязка марксизма как теории к реалиям СССР как практике применения этой теории при явно отрицательном отношении к советской системе и явно позитивном – к модели Западного мира[4].

 

Несколько большими симпатиями к марксизму характеризуется очень размытое течение, которое условно можно обозначить как «ревизионистское», понимая под этим не идеологический штамп, а научную квалификацию: принципиальную ревизию основных положений марксизма. Его представители признают, во-первых, правоту некоторых положений марксизма применительно к реалиям 19 века и, во-вторых, поддерживают основные идеи продвижения в направлении большей социальной справедливости и гуманизации существующего общества. При этом фундаментальные выводы Маркса о «конце предыстории» и скачке человечества к «царству свободы» ими в большинстве своем либо замалчиваются, либо прямо отрицаются, либо интерпретируются существенно иначе, чем Марксом (в виде идей постиндустриального общества и т.п.). Это течение представлено главным образом специалистами в области социальной философии и политологами. Они стремятся к «позитивной конвергенции» основных достижений марксизма и либерализма в теории, элементов капиталистической системы и социализма – на практике. Характерной чертой этого течения 2000-х годов, отличающей его от «ревизионизма» столетней давности, является пристальное внимание к проблемам нового качества общественного развития в условиях генезиса постиндустриального общества[5].

 

Существует так же весьма пестрый круг левых интеллектуалов, лишь отчасти относящих себя к марксистам. При всем различии представителей этого течения, большинство из них остается в поле материалистического понимания истории и ищет пути движения к качественно иному, нежели нынешняя общественная система, миру будущего[6]

 

Преимущественно в рамках классического марксизма расположено поле различных работ, в которых делается попытка некоторой доработки этой теории применительно к реалиям новой эпохи без выхолащивания ключевых особенностей этого течения общественной мысли, но и без претензий на сколько-нибудь серьезную критику классического марксизма[7].

 

К кругу ученых, акцентирующих не только реактуализацию коассического марксизма, но и его позитивное отрицание, диалектическое развитие принадлежит пост-советская школа критического марксизма, которая сформировалась вокруг трех проектов: журнала «Альтернативы» (он выходит регулярно с 1991 г.), профессорского семинара, работающего вот уже более 5 лет в диалоге с комитетом по Образованию Государственной думы и созданного в 2007 г. Интернет-института «Социализм-XXI». Об этой школе речь пойдет в заключительной части данного текста.

 

В противоположность этому течению в нашем Отечестве сохраняется и ортодоксальный марксизм, в лице одних представителей доходящий до сталинско-ждановской гротесковости, в лице других (прежде всего – Р.И.Косолапов и Д.В.Джохадзе) – возвышающийся до адекватности классике. В большинстве случаев он воспроизводит основные положения советских стандартов середины прошлого века с добавлением минимальных новаций и более или менее сильными сталинистскими тенденциями. В «чистом виде» это течение так же мало характерно для современных работ. Последние годы оказались представлены, скорее, попытками наиболее талантливых представителей этого направления сделать некие шаги по развитию классического наследия, правда, при сохранении коренных черт этого течения, которое я выше неслучайно назвал «ортодоксальным»[8].

 

Зарубежный марксизм конца XX – начала XXI века представлен широчайшим спектром работ, которые в общем и целом лежат в рамках тех же крупных течений общественной мысли, но при этом у него есть и существенные особенности.

 

Не останавливаясь на них сколько-нибудь подробно (это тема огромного специального исследования), я бы отметил лишь три, не слишком свойственные для российских реалий специфических направления развития марксизма вне нашей страны.

 

Во-первых, это методологические коррекции марксизма. Со времен «аналитического марксизма» в США и Западной Европе одним из наиболее влиятельных является аморфное течение сторонников соединения марксистской теории с методологией позитивизма и прагматизма. В последние два-три десятилетия к ним добавились многочисленные попытки скрещения марксизма с постмодернизмом (левое крыло последнего собственно и выросло из марксизма).

 

Во-вторых, это различные вариации на темы скрещения марксизма с другими влиятельными течениями общественной мысли в области теории. Наиболее известны здесь различные варианты фрейдо-марксизма, а также теоретические новации на почве эко-социализма, привнесения в марксизм идей феминизма и т.п. материи, не слишком хорошо известные в России, но крайне популярные среди сочувствующих марксизму интеллектуалов на Западе.

 

В-третьих, это исследования, ориентированные на развитие марксистских идей в новых условиях обострения глобальных проблем и применительно к реалиям развивающихся стран.

 

Впрочем, как я уже заметил, анализ зарубежного марксизма, представленного и в новом веке десятками течений и изданий не входит в нашу задачу.

 

Перед автором в данном тексте стоит несколько иная проблема: показать ставшую вновь весьма и весьма значимой актуальность марксизма и раскрыть некоторые отличительные особенности сложившейся в нашей стране постсоветской школы критического марксизма.

 

К проблеме актуальности классического марксизма (политико-экономические аспекты)

 

Начну с жесткого тезиса: вне реактуализации, в ее классически-чистом виде теория Карла Маркса (но не весь марксизм как всемирное течение, которому уже более полутора столетий) сегодня имеет достаточно ограниченную, хотя и далеко не нулевую актуальность. Реактуализация необходима и она в значительной степени уже проведена марксистами. Здесь, правда, есть некий «нюанс»: реактуализация методологии и теории марксизма может развертываться только при условии:

 

(1)     критики догматического марксизма прошлого века, превратившего работы Маркса в Библию, к тому же истолкованную инквизиторами для своих нужд;

 

(2)     критики не менее догматического анти-марксизма, построенного на принципе зряшного отрицания и пропагандисткой хулы и служащего тем же политико-пропагандистским целям догматиков, только принадлежащих к другому лагерю;

 

(3)     учета той огромной работы по развитию идей Карла Маркса применительно к новым реалиям, что была проделана и продолжается и в мире, и в России.

 

Однако и вне развития на протяжении вот уже более 150 лет идей марксизма мы можем зафиксировать ряд аспектов актуальности работ самого Маркса.

 

В этом разделе мы рассмотрим проблемы реактуализации классического марксизма, избрав в качестве основного поля анализа проблемы политической экономии. Социо-философские проблемы мы рассмотрим ниже и уже под иным углом зрения: выделения некоторых современных аспектов гуманистической марксистской философии истории.

 

Во-первых, марксизм актуален как классическая методология и теория, остающаяся «работающей» в той мере, в какой не изменились за последние сто с небольшим лет основы общественной жизни человека. Прежде всего, в данном случае, речь может идти об экономической теории и знаменитом «Капитале» как важнейшей работе по этой теме. Если мы рассматриваем «Капитал» как работу, адекватно характеризующую капитализм, каким он был в Англии середины XIX века, то мы можем констатировать: в той мере, в какой фундаментальные основы этой системы не изменились и сегодня, «Капитал» остается актуален буквально.

 

И здесь есть ряд более и менее очевидных положений. Проще всего увидеть аналогии этой теоретической модели с реалиями индустриального капитализма в ряде отраслей и регионов стран третьего мира и, в частности, России. Несколько сложнее, но вполне реально, показать, что современная глобальная экономика в основе своей остается системой, где производятся товары, где они обмениваются на рынке посредством денег, где до сих пор один социальный слой является владельцем многомиллиардных состояний, а другой остается наемным рабочим, получающим в среднем по земному шару несколько сотен долларов в месяц (примерно как российский рабочий на ткацкой фабрике в Иваново).

 

Во-вторых, классическая марксистская теория позволяет раскрыть реальное взаимодействие социально-экономических отношений с материально-техническими основами экономики и социо-культурной жизнью, активностью Человека. В частности, раскрыть проблему экономических причин и последствий смены технологических укладов, экономические основы и границы социальной активности Человека как преобразующего историю субъекта, технологические и социо-культурные границы развития тех или иных экономических систем и т.п.

 

Особо актуальной эта проблема становится в связи с исследованием постиндустриального общества, где выделяются, прежде всего, фундаментальные изменения в факторах производства («информационное общество» Сакайи) и его структуре («общество услуг» Белла), типе личности («человеческая революция» Печчеи, «креативный класс» Флориды), производственных отношениях («посткапиталистическое общество» Дракера) и т.п.

 

В-третьих, актуальным и особенно важным в настоящее время является акцент на исследовании исторически ограниченных конкретных социально-экономических систем. Такой подход позволяет, в частности, показать, что «рыночная экономика» является одной из таких систем, имеет содержательные пространственно-временные границы.

 

Сама постановка такой проблемы (согласитесь, достаточно важной в теоретическом – по меньшей мере – отношении) симптоматична. Ни один из учебников экономики (кроме предисловий, написанных в ряде из них экс-марксистами[9]) эту проблему вообще не видит. Между тем простейший анализ доли населения мира, производящего и потребляющего большую часть продукции посредством участия в товарных отношениях, показывает, что рынок стал господствующей экономической формой лишь… в середине ХХ века. Даже если мы посмотрим на долю мировой продукции, производимой посредством рыночных трансакций, то и здесь рыночная экономика окажется системой, которая едва ли столетие назад стала господствующей в мировом масштабе.

 

Еще более интересен вопрос о наличие пост-рыночных (т.е. более эффективных, нежели рынок) отношений. Если учесть, что результатом (который следует соизмерять с издержками, чтобы оценить эффективность) для экономики нового века все более становится развитие личностных качеств человека, то вопрос о наличии таких отношений станет не столь уж романтически-утопическим. Если посмотреть, какие отношения и ценности движут субъектами образования (а подавляющая его часть в Европе – некоммерческая), фундаментальной науки, подлинной культуры (не шоу-бизнеса), медицины, деятельности по рекреации социальной и природной среды и т.п., то окажется, что вопрос о пост-рыночных отношениях – это не интенция восстановления сталинского централизма, а по преимуществу проблема организации сознательного регулирования некоммерческих сетей в постиндустриальной сфере экономики. Не менее важна проблема развития отношений свободного труда, преодолевающего узкие рамки наемного труда как работы, где капитал подчиняет труд и перехода к свободному труду, где работник (или их ассоциации, как это делается в научных и иных временных творческих коллективах, публичных университетах и т.п.) сам определяет параметры своей деятельности, ее результаты и доход.

 

Все это делает марксистскую постановку проблемы исторических границ товарного производства и капитала («рыночной экономики») весьма актуальной. Более того, в работах советских и постсоветских марксистов достаточно подробно раскрыты основные блоки этих отношений[10].

 

В-четвертых, марксизм и, прежде всего, «Капитал», показывает структуру производственных отношений особой экономической системы и дает глубинные характеристики системы производственных отношений т.н. «рыночной экономики», капитализма, сохраняющиеся актуальными в той мере, в какой «рынок» и капитализм не утратили свои differentia specifica[11].

 

Рассмотрим этот вопрос подробнее на примере логики и содержания «Капитала», дающего очень важные методолого-теоретические «подсказки» для анализа современных производственных отношений «рыночной экономики».

 

Для «рыночной экономики» это такие производственные отношения, как товар и деньги («способ координации»), капитал (отношения присвоения и отчуждения факторов производства), распределение дохода (заработная плата, прибыль), отношения воспроизводства.

 

Исторические качественные изменения систем производственных отношений в России дважды подтвердили правомерность такого структурирования. И в случае перехода от Российской империи к СССР, и в случае перехода от СССР к Российской Федерации качественному изменению подвергались именно эти блоки отношений:

 

·        отношения координации, в частности, натуральное хозяйство, «план», рынок [«планификация» – либерализация];

 

·        отношения присвоения и отчуждения (собственности) [национализация – приватизация];

 

·        отношения распределения дохода;

 

·        отношения воспроизводства [переход к «экономике дефицита» – «стабилизация»].

 

Существенно, что «Капитал» – это еще и исследование отношений собственности как предпосылки и результата развертывания производственных отношений особой исторически конкретной социально-экономической системы. Это исследование знаменательно тем, что оно позволяет показать исторически конкретное и различное для разных эпох содержание тех или иных форм собственности. В частности, то, что частная собственность может быть формой самых разных по содержанию производственных отношений: от личной зависимости и рабства через «классическую» капиталистическую частную собственность к сложным формам социализации частной собственности. Последнее позволяет, например, раскрыть сложную систему отношений, скрытых за формой частной собственности в современной России, где противоречиво соединены не только отношения наемного труда и пережитки личной зависимости, но и многие черты советского патернализма и мн.др. Точно так же сложно и различно может быть содержание государственной формы: от реально частного присвоения государственным чиновником (современная Россия) до действительно общенародного экономического присвоения (равно общедоступные социальные блага в скандинавских странах).

 

Не менее важно и то, что методология «Капитала» позволяет показать, где и при каких условиях возникает тенденция не уничтожения, но снятия («Aufhebung» в «Капитале») частной собственности; последнее, в частности, становится реальностью по мере распространения всеобщей собственности – собственности каждого на все, – характерной для культурных благ, знаний[12].

 

Продолжим наши размышления. Рассмотрение «рынка» как формы особых производственных отношений, а не только пространства трансакций вне отношений насилия, позволяет, в частности, раскрыть связь отношений товарного производства с особыми технологическими укладами и над-экономическими факторами, показать, какие материальные и пост-материальные условия адекватны и способствуют развитию рынка, какие – нет и почему. Соответственно, марксистская теория позволяет вывести (а не просто постулировать) характеристики того, какой особый тип личности (поведения, мотивации, ценностей) формирует эта система, раскрыть анатомию товарного (денежного) фетишизма, развивающегося ныне в «рыночный фундаментализм».

 

Значимо и то, что методология «Капитала» позволяет показать, где, как и почему, при каких условиях будут формироваться альтернативные рынку механизмы координации (от бартера до сознательного регулирования), раскрыть природу денег как товара особого рода со всеми вытекающими отсюда следствиями и т.п.

 

Конечно же, наиболее важным в данном случае остается проблема актуальности трудовой теории стоимости. Повсеместное господство теории предельной полезности стало видимым основанием для отказа этой теории в теоретической и практической актуальности. Но так ли все здесь просто?

 

Авторы ранее уже писали о соотношении марксисткой теории и неоклассики, в частности, трудовой теории стоимости и теории предельной полезности[13] (кроме того, ниже в книге публикуется специальный текст на эту тему, поэтому здесь ограничимся лишь краткими ремарками, связанными с проблемой реактуализации марксизма.

 

Начну с того, что трудовая теория стоимости (и это специально подчеркивал сам Маркс) является предельной, глубинной абстракцией, а в соответствии с методом Маркса путь от нее до поверхности непосредственных экономических действий далек. Чтобы пройти этот путь, мы должны лишь начать с двойственного характера труда (трудовую теорию стоимости Маркса часто путают со сведением стоимости к объему трудозатрат, да еще и измеренных в рабочем времени – сие грубейшая ошибка). Далее мы двинемся к исследованию в 3 главе феномена цены, спроса и предложения (да-да, это категории «Капитала»!), отклонений цен от стоимости; далее к исследованию превращенных форм заработной платы и прибыли, средней прибыли и цены производства, рыночной стоимости и рыночной цены. И только так мы вплотную подойдем к тому, что далее и сделал маржинализм: к исследованию того, как именно движутся цены и как должны себя вести в этих условиях продавцы и покупатели с тем, чтобы максимизировать свой доход.

 

В рамках последней функциональной зависимости и создается объективная видимость того, что цены определяются предельной полезностью продуктов. И эта видимость не случайна – это типичная превращенная форма, когда «кажется то, что есть на самом деле». На самом деле цены изменяются под влиянием спроса и предложения. И это не только эмпирический факт. Это вывел на основе трудовой теории стоимости К.Маркс, сформулировав закон стоимости. На самом деле субъекту рынка необходимо руководствоваться в своих решениях о купле и продаже товаров соображениями, развиваемыми неоклассической теорией, ибо они правильно отображают механизмы функционирования рынка. И потому на самом деле создается видимость того, что в основе цены лежит предельная полезность блага.

 

Но вот основы-то рыночной системы другие. Неоклассику они по большому счету не интересуют: она не ищет (да и не может искать в силу своей вне-историчной методологии!) ответы на вопросы о границах рынка[14]. Вот почему, во-вторых, для того, чтобы понять закономерности генезиса, развития и заката системы отношений товарного производства и обмена, надо анализировать нечто иное, а именно – двойственный характер труда, лежащего в основе товара. Только этот анализ покажет как, где и почему коллективный труд в рамках натурального хозяйства сменяется частным трудом обособленного производителя, действующего в условиях общественного разделения труда, а этот труд может смениться всеобщей творческой деятельностью homo creator’а.

 

Такова аннотация авторского видения проблемы соотношения трудовой теории стоимости и теории предельной полезности: первая показывает глубинные основы отношений товарного производства, исторические и теоретические границы этой системы, ее природу, тогда как вторая выводится из первой через сложную цепочку опосредований и указывает на фиктивное (как бы «наведенное») содержание действительно существующих превращенных форм – определенных функциональных зависимостей в соотношении спроса, предложения и т.п.

 

Соответственно марксова теория нужна «лишь» для того, чтобы исследовать природу и границы товарной экономики; для анализа функциональных зависимостей спроса и предложения она, действительно, не нужна. «Изюминка», однако, заключается в том, что нынешний рынок уже подошел к своим границам, и для того, чтобы понять, кто, как и почему действительно определяет не столько цены, сколько закономерности эволюции современного рынка, нужно анализировать прежде всего его сущность. И вот тогда-то вновь окажется востребован марксистский анализ проблем обособленности производителей (которая подрывается «рыночной властью» ТНК), типа и природы новой сетевой модели разделения труда и мн. др.

 

Дополним эту тезу также и тем, что в рамках западного марксизма проблемы трудовой теории стоимости за эти 140 лет стали предметом серьезных работ многих десятков известных ученых. Центральной в данном случае стала известная тема «противоречия» между I и III томами «Капитала». Напомним, что в первом томе Маркс пишет о цене как денежном выражении стоимости товара (овещненного в нем абстрактного общественного труда), тогда как в третьем – о цене производства (определяемой величиной издержек производства и средней прибыли), причем с точки зрения экономистов-математиков получается, что если средства производства учитывать не по стоимости, а по цене производства, то при расчете средней нормы прибыли либо сумма прибылей не равна сумме прибавочных стоимостей, либо сумма цен производства не равна сумме стоимостей. На эту тему написаны многие сотни работ, и обзор этой полемики, равно как и многочисленных работ, указывающих на возможные коррекции трудовой теории стоимости или даже необходимость отказа от нее, не входит в круг наших задач, хотя, несомненно, был бы интересен для российского читателя, мало с ним знакомого. В данном случае лишь подчеркнем: на базе трудовой теории стоимости выросла немалая плеяда различных направлений экономической теории. Среди них есть и те, кто развивает идеи Маркса, продолжая использовать прежде всего диалектический метод, и те, кто опирается прежде всего на метаматематическое моделирование. Полемика этих многочисленных направлений продолжается и дает весьма интересные результаты.

 

Не менее актуален и содержащийся в основном труде К.Маркса анализ капитала как системы отношений отчуждения [работника от труда, его факторов и результата] и присвоения [труда, его факторов и результата]. Это исследование позволяет раскрыть экономические основы ряда принципиально значимых социально-экономических феноменов. Среди них – закономерности эволюции подчинения труда капиталу и эволюции этого подчинения от формального к реальному и – далее – современным формам подчинения личностных качеств человека корпоративной «матрице».

 

На этой основе становится возможным раскрыть причины и условия обострения или, наоборот, смягчения противоречий между субъектами наемного труда и капиталистического присвоения (причем присвоения не только прибыли, но и условий производства, как физического капитала, так и институциональных предпосылок и даже «невещественных активов фирмы»). А это противоречие может вызывать самые различные интенции: от свершения социальных антикапиталистических революций, которых с 1917 года было более 20, до требований социального ограничения «рынка», (точнее – капитала) и нахождения компромиссов («социальное партнерство» и др.), позволяющих снять напряжение этих противоречий. Именно марксистская теория позволяет показать, как, где и почему наемные работники пойдут как класс на компромисс, а где и почему они перейдут к революционным действиям. Не правда ли, полезное (в том числе для представителей имущих страт) знание?

 

Позволяет марксова теория капитала показать и причины, равно как условия, роста/снижения социальной поляризации («относительного обнищания» пролетариата), в частности, обосновать вывод, что при прочих равных условиях капитал стремится к относительному сокращению доли заработной платы во вновь созданной стоимости, что вне условий социального противодействия со стороны наемных работников ведет к росту социального расслоения. Для наемных работников это вывод, указывающий на необходимость солидарных социально-экономических действий. Для собственников капитала – руководство к действию: если работники и их профсоюзы слабы, можно повышать продолжительность рабочей недели и интенсивность труда, снижать социальные гарантии и т.п. (что и происходит в последние годы в большинстве как развитых, так и развивающихся стран).

 

Этот вывод так же достаточно подробно развит в многочисленных работах марксистов прошлого и нынешнего веков. На многочисленных фактах он обосновывается в широко известных работах М.Добба, Э.Мандела, П.Суизи и мн.др. Последние данные на эту тему представлены в работах многих марксистски-ориентированных ученых, работающих в диалоге с профсоюзами и многими международными НПО[15].

 

Одним из наиболее интересных аспектов развития темы капитала как особого феномена стала серия работ по проблемам природы капитала и экономического роста (знаменитая дискуссия «Кэмбридж – Кэмбридж»), для которой была характерна полемика представителей одного из интересных западных направлений, развивающих одновременно идеи Риккардо, Маркса и Кейнса, с одной стороны, неоклассиков – с другой. В рамках работ первых (восходящих к работам Дж.Робинсон, П.Сраффы, Дж.Харкорта и др.), в частности, была показана плодотворность использования трудовой теории стоимости и теории прибавочной стоимости для моделирования экономической динамики. На этой основе отечественными учеными была показана заведомая не плодотворность «шоковой терапии» и неизбежность глубокого экономического кризиса в результате ее применения[16].

 

Итак, мы рассмотрели некоторые важнейшие аспекты четвертого – связанного с рассмотрением системы производственных отношений – блока проблем, указывающих на актуальность марксизма.

 

В-пятых, можно и должно говорить об актуальности марксистской теории для Росси, что связано как с проблемами объяснения прошлого и настоящего, так и с исследованием объективных тенденций рождения возможного будущего.

 

Что касается прошлого, то известен тезис Грамши о том, что революция 1917 года произошла не по «Капиталу». И это действительно так, если смотреть на проблему узко политико-экономически. Но объективно произошедшие в XX веке во многих слабо- и средне-развитых странах антикапиталистические экономические изменения поставили проблему возможности опережающего развития и решения буржуазных задач (1) прогресса технологии, создания позднеиндустриального уклада и перехода к постиндустриальному и (2) обеспечения материального благосостояния на уровне «общества потребления» для значимой части граждан, профессионального образования и т.д.

 

Ключ к решению выделенной выше теоретической проблемы отчасти дает методология марксизма, прежде всего, теория формального и реального подчинения труда капиталу. В рамках последней, в частности, показано, что сформировавшиеся «на вырост» производственные отношения капитализма при благоприятных социально-политических условиях (например, в Нидерландах с XVI века) могли обеспечить опережающее развитие технологий. И, наоборот, при неблагоприятных условиях индустриальные технологии могли развиваться в феодальных формах (крепостные фабрики в России XIX века).

 

Отсюда гипотеза возможности развития при благоприятных условиях отношений формального освобождения труда на базе недостаточных для посткапиталистической системы технологических и культурных предпосылок. В СССР социальные и политические условия оказались неадекватны для решения задач опережающего развития, некапиталистические формы решения проблем (1) и (2) не были найдены (или были найдены лишь отчасти – в сферах образования, фундаментальной науки, культуры)[17]. Возможно ли нахождение этих форм в других странах в XXI веке – открытый вопрос[18].

 

В результате кризиса попыток создания посткапиталистического общества на неадекватном базисе в нашей стране в точном соответствие с «Капиталом» реализовалась модель реверсивного движения к капиталистической системе производственных отношений.

 

Это движение («шоковая терапия») также происходило в неблагоприятных (по критериям теории товара, денег и капитала, представленной в «Капитале») условиях. В частности, для экс-СССР был характерен слом многих параметров системы общественного разделения труда (распад СССР и «Мировой социалистической системы»). В наших странах отсутствовали технологические предпосылки обособленности производителей (высокий уровень концентрации и специализации), не было массы свободных рациональных работников, готовых к наемному труду, и предпринимателей, способных вести капиталистический бизнес (пережитки патернализма, специфическая модель ценностей и поведения и т.п.). Точно так же отсутствовали предпосылки для быстрого накопления капитала, способного поглотить столь большие материальные производственные ресурсы, каковые имелись в СССР.

 

В силу этих причин ускоренный переход к «рынку» в точном соответствие с «Капиталом» не мог не привести к глубокому кризису, о чем еще накануне «реформ» писали марксисты.

 

Наконец, «Капитал» как теория и последующие работы марксистов, исследующих прежде всего производственные отношения и отношения собственности, полезен и для понимания действительной анатомии современной российской экономики, где превращенные формы камуфлируют действительное содержание экономических процессов. Названная методология позволяет выделять действительные товарные и капиталистические отношения присвоения, отчуждения, распределения в отличие от добуржуазных, мутантно-«социалистических» специфически-переходных отношений, скрывающихся за видимостными институциональными формами «рынка».

 

Наконец, будущее экономического развития с точки зрения названной методологии и, в частности, методологии «Капитала», может исследоваться в рамках поиска ответа на многие вопросы: какова анатомия капитализма эпохи информационной революции, глобализации и зарождения прото-империи? какие границы существуют у развития (в пространстве и во времени) товарных отношений, денег и капитала («рынка») или же их не существует вообще?

 

Ответы на эти вопросы ищут и зарубежные, и отечественные марксисты, предлагая широкий спектр решений[19]. В частности, показаны:

 

·       не только противоречия нового глобального рынка, организованного как совокупность сетей, регулируемых глобальными игроками, но и возможные пути его дальнейшего социального ограничения, регулирования и, в дальнейшем, снятия;

 

·       противоречия между творческим содержанием деятельности в «креативном обществе» и пределами такой формы, как наемный труд, пути генезиса свободного труда и экономики солидарности[20];

 

·       тупики развития постиндустриальных технологий прежде всего в таких сферах, как финансовые трансакции, милитаризм, масс-культура и т.п.; противоречия и угрозы развития финансового виртуального капитала как доминирующей современной формы[21];

 

·       противоречия и пределы либеральной модели глобализации и возможности развития альтернативных форм интеграции народов и культур[22] и мн. др.

 

·       перспективы развития в ряде стран Латинской Америки (Куба, Венесуэла, Боливия), ищущих новые, посткапиталистические формы экономической организации…

 

Исследование этих проблем, безусловно, представляет немалый интерес, но оно лежит за пределами нашей работы[23].

 

Современный марксизм: к вопросу о некоторых новых акцентах в гуманистической философии истории

 

Со времен выхода в свет основных работ Карла Маркса прошло уже около 150 лет и, естественно, современный марксизм далеко ушел от классики, породив массу школ, течений и дебатов. То, что одни считают достижениями, с точки зрения других является ревизией и т.п. Дать в одном из разделов небольшого текста даже самую общую объективную характеристику этих достижений и дебатов очевидно не представлется возможным, поэтому мы представим ниже лишь авторскую версию некоторых важнейших дополнений и коррекций, которые необходимо, на наш взгляд, включить в современную марксистскую философию истории.

 

Прежде всего, это ставшее ныне едва ли не общепринятым понимание крайней ограниченности сталинской версии формационного подхода. «Пятичленка», однозначный акцент на том, что развитие производительных сил приводит к смене общественно-экономических формаций, а базис определяет надстройку, грубый классовый подход к анализу любых общественных событий и т.п., оказываются сугубо недостаточны для исследования современной социальной динамики. Впрочем, они никогда не были характерны для марксизма (за исключением ряда догматических учебников сталинской поры и работ наиболее примитивных антимарксистов).

 

Парадоксом, однако, является то, что большинство серьезных исследователей, которые вопреки внеисторической методологии позитивизма и постмодернизма все же берутся исследовать качественные изменения в экономической жизни, как правило, так или иначе, используют те или иные из этих упрощенных подходов. Наиболее часто – тезис об определяющем влиянии технологических изменений на экономику и институты[24].

 

Между тем, начиная с середины прошлого века и в России, и за рубежом в гуманистической философии истории марксизм сделал ряд важных новых акцентов.

 

Начнем с того, что для нашего течения характерно переосмысление ортодоксальных представлений о структуре общества (производительные силы, определяющие производственные отношения, и базис, определяющий надстройку). Мы в полной мере унаследовали от творческого марксизма ХХ века признание активной роли национальных, политических, социо-культурных факторов, в основе своей определяемых «базисом», но оказывающих в те или иные периоды времени решающее воздействие на общественное развитие. Это, прежде всего, периоды радикальных трансформаций, когда базисная детерминация ослаблена – старая система производственных отношений уже разрушена, а новая еще не сложилась. Постсоветская школа критического марксизма добавила к этому анализ причин и последствий возрастания роли этих факторов в период «заката» экономической общественной формации. Последнее, кстати, косвенно отражается в неслучайно возросшей ныне популярности «цивилизационного» подхода: выход на первый план не-базисных различий и конфликтов типичен для периода перехода «по ту сторону» материального производства, происходящего, однако, в превращенных формах глобальной гегемонии капитала.

 

Именно этот процесс, как показано в наших исследованиях, создает видимость «столкновения цивилизаций». За ней, однако, скрывается иное содержание, а именно – противоречия субъектов и объектов гегемонии глобального капитала, где первые монополизировали высокие технологии, институты экономического (ТНК, МВФ, ВТО…) и политического (НАТО и т.п.) господства, информационно-образовательные и масс-культурные каналы манипулирования, обрекая вторых (прежде всего – беднейшие и относительно самостоятельные страны Второго и Третьего миров – от Югославии до Ирака, Ирана и т.п., включая в будущем, возможно, Россию) на поиск альтернатив – единственно не монополизированных глобальным капиталом формах общественной жизни – в реакционно-добуржуазных формах религии и традиций. Поскольку же господство первых имеет видимость доминирования западной цивилизации, а обособление вторых – борьбы за сохранение «традиционных ценностей» восточной, постольку названные противоречия и получают видимостную окраску столкновения цивилизаций, за что и хватаются стремящиеся не различать содержание и формы исследователи-позитивисты.

 

Соответственно, наш подход предполагает критическое восстановление классического положения о диалектическом взаимодействии производительных сил и производственных отношений. Последнее означает, что не только производительные силы, развиваясь, требуют рождения новых производственных отношений, но и то, что развитие производительных сил в рамках одной и той же формации происходит вследствие противоречий господствующих производственных отношений. Это развитие предполагает, в том числе, и их существенные изменения, например, переход от простой кооперации и мануфактуры к индустрии, от формального к реальному подчинению труда, описанный еще в «Капитале».

 

Существенно при этом, что каждая исторически конкретная система производственных отношений (1) способствуют большему или меньшему (в этом, в частности, мера их прогрессивности) стимулированию прогресса производительности труда и (2) создает свои особые формы прогресса производительных сил. Так, например, капитализм стимулирует, прежде всего, рост вещного богатства и утилитарного потребления. Эта же исторически конкретная система производственных отношений (3) задает границы и пределы характерного для данного способа производства прогресса производительных сил. Но это все лишь подзабытый классический марксизм.

 

Ключевым же вопросом современного марксизма в этом поле становится проблема форм, потенциала и границ прогресса постиндустриальных технологий в условиях глобального капитализма. И здесь мы доказываем, что этот новый тип производительных сил (и глобальные проблемы, с ним связанные) исчерпывает потенциал прогресса в рамках не только капитализма, но и всей экономической общественной формации («царства необходимости», предыстории), создавая возможность и необходимость перехода к новому типу общественного развития («царству свободы»).

 

Базируясь на обновленных представлениях о структуре социума, мы постарались развить известное и ранее положение о принципиально более сложной, нежели сталинская «пятичленка», периодизации общественного развития. Здесь авторы предложили мультипространственную модель выделения и сравнения социально-экономических систем[25]. Эта модель предполагает выделение сложной системы взаимосвязанных параметров, определяющих особенности генезиса, развития и заката этих систем, а так же их трансформаций. Ключевым из них является определяющие сущность каждой из систем отношения работника и собственника средств производства. Это тезис университетской школы, восходящий к работам Маркса, выделявшего периоды личной и вещной зависимости (отношения внеэкономического принуждения или капиталистической, «экономической» эксплуатации, предполагающей овещнение человеческих отношений), а также свободной индивидуальности. Еще более важен для нас акцент на процессе перехода от эпохи господства материального производства и отчужденных экономических отношений («царства необходимости») к новому обществу, лежащему «по ту сторону» (К.Маркс) этих отношений («царству свободы»). Этот переход, внешние формы которого фиксируются теориями постиндустриального (информационного и т.п.) общества[26], является ключевым пунктом исследования всех современных процессов, так что мы можем сказать: если классический марксизм вырос на базе исследования противоречий, пределов и объективно возможных путей снятия капитализма, то постсоветская щкола критического марксизма вырастает на базе исследования противоречий, пределов и объективно возможных путей снятия мира отчуждения в целом («царства необходимости»)[27].

 

Данный подход позволяет раскрыть характерное для «царства необходимости» фундаментальное противоречие исторического процесса. Одна сторона этой противоположности – господство в условиях «царства необходимости» системы отношений отчуждения, превращающих человека в марионетку объективных сил – разделения труда, личной зависимости, рынка, капитала и государства… Другая – творчество как родовое свойство человека. Именно творческая деятельность Общественного Человека в материальном производстве, культуре, общественной жизни изменяет этот мир по законам Истины, Добра и Красоты, обеспечивая технический, научный и культурный прогресс, осуществление социальных революций и реформ, позволяющих преодолеть рабство и крепостничество, колониализм и ужасы дикого капитализма, а в дальнейшем и саму капиталистическую систему…

 

Тем самым мы не только восстанавливаем и ре-аргументируем в полемике с постмодернизмом классический марксистский критерий прогресса – свободное всестороннее развитие личности, – но и показываем его актуальность. Этот критерий в современную эпоху становится не просто абстрактным социально-нравственным императивом, восходящим к Аристотелю и Канту, но и практически актуальным критерием экономико-социально-политических действий. В самом деле, переход к обществу, основанному на превращении творческой деятельности в главный «фактор», «ресурс» (авторы нарочито используют здесь прагматично-экономическую терминологию) развития, аналогичный по своей роли земле в добуржуазных системах и машине в капиталистической, автоматически вызывает необходимость в развитии креативного потенциала человека как «сверхзадаче» общественного развития. Другое дело, что глобальная гегемония капитала загоняет эту тенденцию в узкий коридор «общества потребления» и «общества профессионалов», ведущий в конечном итоге в тупик глобальных проблем.

 

Реакцией на эту угрожающую человеку тупиковость глобальных проблем становится постмодернисткое безразличие к проблеме прогресса, скрывающее не просто признание, но и пассивное подчинение нынешней глобальной протоимперии, на откуп которой отдается право на навязывание своих критериев «прогресса» («цивилизованности») методами экономической, политической, идеологической и масс-культурной экспансии[28].

 

В отличие от постмодернистской апологии пассивности постсоветская школа критического марксизма, развивая классические положения марксистской философии истории, подчеркивает активно-созидательную роль Человека как творца общественных отношений, способного на развертывание своих социально-творческих сил в период прогрессивных социальных реформ и революций (будь то Война за независимость в США или хрущевская оттепель в СССР). Однако современный марксизм, в отличие не только от догматических своих ответвлений, но даже и от классики, на первый план выносит проблему границ активизма созидательно-творческой деятельности Человека, и ответственности пассивно-недеятельностного конформиста, способствующего застою и регрессу.

 

Опыт ХХ века, практические результаты научно-технического прогресса, равно как и стремлений социальных творцов осчастливить человечество показали всю противоречивость такого «активизма». Но именно противоречивость, а не однозначную неприемлемость. Ныне очень принято указывать на жертвы технического и социального прогресса, и это вполне справедливо, но не будем забывать о второй стороне медали. И дело здесь не только в том, что без НТП мы не могли бы пользоваться массой ныне абсолютно необходимых благ, радикально сократив детскую смертность и увеличив в полтора раза продолжительность жизни. И даже не только в том, что именно благодаря социально-творческим интенциям профсоюзных активистов, экологов и деятелей левых партий хотя бы часть человечества сегодня знает, что такое 8-часовой рабочий день, бесплатное среднее образование и минимальная социальная защищенность. Дело, прежде всего, в том, что при ослаблении активности позитивного (а объективно-обусловленный критерий прогресса уже был показан) социально-творческого начала силы отчуждения вызывают еще большие жертвы и преступления. Искусственно заторможенные реформы и революции оборачиваются кровью жертв реакции, а культурно-творческие потери периодов «застоя» с их не-музыкальной (А.Блок) жизнью сотен миллионов вообще трудно измерить.

 

Еще более важно помнить о том, что в социальной жизни всегда присутствует «активизм» не только слишком увлекающихся «прогрессоров», но и сил реакции. Еще двадцать лет назад эти слова выглядели бы как пропагандистское клише, но в начале нынешнего века, с его неоколониализмом и асимметричными войнами, активизм сил реакции становится вполне конкретным понятием, за которым стоит экономико-политическая и идеолого-культурная гегемония глобального капитала и его Alter Ego – фундаментализм и терроризм.

 

Открыто выступающие ныне идеологи протоимперии почти всегда исповедуют методологию социального «безразличия» (ко всему, кроме собственных доходов и безопасности), но на практике не забывают навязывать всему миру свои однозначные представления о «добре» и «зле». Впрочем, это ситуация, типичная не только для последних лет: вспомним хотя бы Первую и Вторую мировые войны.

 

Вот почему перед постсоветским марксизмом встает философская проблема границ социально-творческого активизма, которая на предельно абстрактном уровне решается так, что социально-творческое воздействие общественного субъекта на историю возможно и необходимо в той мере, в какой оно содействует снятию отчуждения и прогрессу Человека. Определение же этой меры – задача всякий раз конкретная, и решается она мучительно реальными общественно-культурными силами, для которых стратегия невмешательства всегда оказывается злом потакания реакции, будь то мракобесие инквизиции, сталинский террор или отупляющая пропаганда стандартов общества потребления с его масс-культурой и философским безразличием к Человеку.

 

Такой подход непосредственно корреспондирует с акцентом современного марксизма на нелинейности общественного развития, возможности и типичности не только прогрессивно-поступательных реформ и революций, способствующих развитию человеческих качеств и росту производительности труда, но и реверсивных общественных процессов – контр-революций и контр-реформ. Такое попятное, реверсивное течение исторического времени становится особенно характерно тогда, когда прогрессивный активизм заходит слишком далеко (относительно объективных и субъективных предпосылок) в своих попытках продвижения к новому обществу и обратное колебание маятника исторического процесса вызывает мощные регрессивные изменения. Последнее, в частности, характерно для постсоветстких трансформаций).

 

Более того, как мы уже отметили выше, современный марксизм, особенно отечественный, показал, что в развитии общественных систем наиболее продолжительными и значимыми, а вместе с тем и наиболее сложными для исследования, являются не столько зрелые, развитые состояния, сколько длительные периоды возникновения и отмирания исторически-конкретных систем, связанные с образованием широкого круга переходных отношений, противоречиями революционных и контр-революционных, реформаторских и контр-реформаторских процессов. При этом данные переходы подчиняются некоторым специфическим закономерностям (нелинейное течение социального времени, мозаичность, расколотость социального пространства, более высокая, чем в стабильных системах, роль не-экономических детерминант перехода, господство неформальных институтов и мн. др.).

 

Особенности таких трансформационных процессов наиболее подробно нами раскрываются на примере социально-экономических изменений в постсоветстком пространстве[29]. Здесь именно марксистская методология оказалась наиболее востребована в силу объективных особенностей трансформационных экономик[30] и именно здесь отечественным пост-советским критическим марксизмом достигнуто наибольшее продвижение. Неслучайно и то, что наиболее интересные результаты в развитии социально-экономической теории оказались связаны с исследованиями именно позднего капитализма, его специфических черт и противоречий на стадии развития постиндустриальных тенденций и глобализации, где, как мы постарались показать, происходит самоотрицание собственных основ рынка и капитала. Причем это самоотрицание, как и в эпоху империализма XX века, происходит в рамках прежней системы и служит ее укреплению.

 

*    *    *

 

Завершить наш очерк проблем реактуализации марксизма нам хотелось бы краткой характеристикой основных идей той школы критического марксизма, которая сложилась в России на протяжении последних полутора десятилетий и к формированию которой авторы имеют самое прямое отношение.

 

Постсоветская школа критического марксизма: штрихи к портрету

 

Наиболее интересным для будущего является, однако, не столько анализ актуальности классического марксизма, сколько характеристика возможных направлений его развития. И здесь нам хотелось бы обратить внимание на сложившуюся на протяжении последних пятнадцати лет постсоветскую школу критического марксизма.

 

Ниже мы лишь суммируем основные выводы этих работ, но прежде хотелось бы суммировать хотя бы некоторые ре-актуализированные современной эпохой положения критического марксизма, которые, на наш взгляд, выдержали проверку временем, но требуют дальнейшего критического развития, как минимум, следующие аспекты.

 

Во-первых, диалектический метод. Он может и должен быть реактуализирован применительно к существенно изменившимся реалиям и, если говорить об экономической теории, более строго сопряжен с математическими и формально-логическими методами (во второй части книги публикуется текст на эту тему).

 

Во-вторых, трудовая теория стоимости и теория прибавочной стоимости. В одной из последующих частей данной книги мы так же специально обратимся к этой проблеме, но уже сейчас сделаем несколько ремарок, важных в контексте проблемы реактуализации марксизма.

 

Хотя, по мнению абсолютно доминирующих ныне неоклассиков и даже некоторых сторонников аналитического марксизма, эти теории очевидно неактуальны, мы готовы с этим поспорить. Некоторые краткие аннотации наших соображений по этому поводу были представлены выше. Но главная наша задача – позитивный показ того, как «работают» эти теории в деле теоретического объяснения важнейших феноменов экономики последнего столетия и последних десятилетий. Для этого есть немалый задел в работах зарубежных марксистов. Кое-что сделано и в России, но данная тема требует отдельного солидного исследования и оно впереди. Пока же заметим, что трудовая теория стоимости и теория прибавочной стоимости, в строгом соответствии с их собственной аксиоматикой, верны только в той мере, в какой экономика основана на обособленности товаропроизводителей, общественном разделении труда, массовом производстве продуктов в рамках индустриального производства, лично свободном труде наемного работника и частной собственности на средства производства (рыночная экономика свободной конкуренции – на языке неоклассики). Естественно, современная глобальная неоэкономика существенно отличается по ряду параметров (хотя и не в сущности) от этой модели, что требует исследования того, как генезис постиндустриального общества и глобальная гегемония капитала видоизменяют рынок и капитал.

 

В-третьих, теория взаимодействия производительных сил, производственных отношений и «над»-экономических параметров (социальных, политических, идейно-культурных). Здесь многое может дать использование методологии исследования не только прямых, но и обратных связей, на что указывали и сами классики марксизма, и их критически мыслившие последователи в ХХ веке. На этом делают акцент и современные марксисты, не только указывая на наличие этих обратных связей, но и раскрывая их.

 

К таким проблемам, относятся, в частности, вопросы обратного воздействия экономических отношений и оформляющих их институтов на развитие науки и технологий, систем «общество – природа», производительной силы человека и, в частности, его креативных способностей. Это и проблемы воздействия отношений «свободной» конкуренции, государственного регулирования и программирования и т.п. на прогресс производительных сил; и вопросы типа технологий и человеческих качеств, развиваемых теми или иными экономическими отношениями, в частности, глобальным капиталом и рынком, «обществом потребления» и др.

 

Выше мы указывали и на вопросы использования методологии исследования формального и реального подчинения труда капиталу для решения проблем догоняющего и опережающего развития, модернизации отстающих от передовых технологических держав социумов. Не следует забывать и о прямой детерминации производственных отношений производительными силами. Здесь ключевая тема – мера адекватности тех или иных экономических отношений современным глобальным постиндустриальным технологиям, задачам развития креативного потенциала человека и др.

 

В-четвертых, природа «реального социализма». Ни советская версия «развитого социализма», ни либеральные решения этой проблемы не дают удовлетворительного (во всяком случае – для критических марксистов) ответа на этот вопрос. Ключом для современного постсоветского решения проблемы могут послужить многочисленные разработки левых теоретиков ХХ века в капиталистических странах.

 

Наконец, теория постиндустриальных трансформаций и глобализации, где имеется очень широкий спектр современных творческих марксистских работ. Здесь уже удалось показать специфические для этой эпохи изменения в природе ценности и денег (диффузия стоимости по мере генезиса всеобщего творческого труда, двоякая виртуальность современных денег как агрегата, производного от глобального фиктивного финансового капитала); раскрыть новые формы противоречия труда и капитала (стремление к подчинению не только рабочей силы, но и личностных качеств человека современным корпоративным капиталом, противоречие глобально-организованного, свободно переливающегося по мировым сетям капитала и дифференцированного, национально-локализованного труда, сталкивающегося с жесткими ограничениями свободного перемещения в глобальной экономике); дать специфическую трактовку глобальных проблем, показав, что они вызваны не «естественными» причинами, а конкретной социально-экономической формой – глобальной гегемонией капитала и мн.др.[31]

 

Как минимум эти положения мы и постарались развить в упоминаемой ниже серии работ авторов, которых с некоторой долей условности можно отнести к постсоветской школе критического марксизма[32]. Как мы уже отметили в начале этого текста эта школа выросла из ряда проектов, исходным пунктом и соновой которых был и остается журнал «Альтернативы»[33].

 

Для представления этой школы мы сочли возможным адресовать читателя к выходящей в издательстве «Культурная революция» книге «Социализм-XXI. 14 текстов пост-советской школы критического марксизма», ибо в ней представлены многие из ведущих ученых, принадлежащих к данной тенденции. Эта книга несколько необычна. Это не монография – для этого собранные в ней тексты недостаточно однородны. Но это и не сборник статей – работа проникнута единым замыслом, некоторой внутренней логикой, явным и неявным диалогом авторов. При всем многообразии оттенков и даже цветов, которые близки разным авторам, нас объединяет ряд принципиальных теоретических положений.

 

Можно ли всех авторов данной книги отнести к постсоветской школе критического марксизма – это вопрос. Некоторые из нас (прежде всего, профессора Г.Г.Водолазов, В.М.Межуев и др.) акцентируют своеобычность позиции, предпочитают не использовать самоназваний, не причислять себя к какому-то особому направлению, течении, школе. Однако и они близки к нашей школе, ибо в их работах с большей или меньшей долей приближения сохраняются те границы теоретического поля, которые в принципе характерны для всех нас.

 

Мы все базируемся на определенном наследии, которое и сделало нас теми, кто мы есть. И для нас в этом наследии, прежде всего, важен К.Маркс, на работах которого мы все выросли. В отличие от догматического советского (и не только) «марксизма» авторы этой книги исходят из того, что критика К.Маркса и его сподвижников, развитие этого блока идей через их существенное обогащение и изменение в соответствии с изменяющейся реальностью и делает нас не просто марксистами, но марксистами критическими, не боящимися подвергать сомнению все, с чем они сталкиваются в своей общественно-теоретической практике.

 

Гораздо сложнее отношение авторов к различным последователям К.Маркса. Одни из нас будут тяготеть к теоретическим работам К.Каутского, другие - В.Ульянова; для одних ближе Н.Бухарин, для других - Л.Троцкий. Но ни один из нас не берет на веру в качестве догмы работы того или иного представителя из плеяды «пост-марксовых» марксистов.

 

Есть, однако, круг ученых ХХ века, чьи труды стали едва ли не наиболее значимыми для нас. Это такие ученые, как Дьердь Лукач, Михаил Лифшиц, Эвальд Ильенков, Жан-Поль Сартр, Эрих Фромм и многие другие представители творческого гуманистического марксизма (и не вполне марксизма) прошлого века. При этом у каждого из нас, конечно же, есть свои предпочтения. У экономистов они одни (например, диалог с пост-кейнсианством у С.Дзарасова), у философов культуры – другие (например, у Л.Булавки – с Н.Злобиным), у политологов – третьи. Но мы все выросли из классического наследия К.Маркса и творческого советского марксизма, особенно – работ «шестидесятников», к плеяде которых принадлежат и некоторые представители нашей школы.

 

Что же касается западного марксизма, то здесь мы все оказались достаточно далеки от аналитического марксизма, несколько ближе к школе «Праксиса», выборочно склонны к диалогу с левым постмодернизмом, в большинстве относясь к нему критически; столь же ограниченным является наш диалог и с теоретиками западной социал-демократии. Как ни странно покажется советскому читателю, мы оказались ближе к работам теоретиков новых социальных движений, эко-социализма, левым исследователям постиндустриальных тенденций и глобальных проблем, современным ученым, близким к троцкистской и еврокоммунистической тенденциям. Перекликается наш подход и с разработками американского внепартийного марксизма 50-х – 70-х гг. ХХ в. и некоторыми идеями Франкфуртской школы.

 

Что касается нашего Отечества, то здесь наша школа в большинстве своем далека не только от неолиберальных и консервативно-державных философов и экономистов, но и от их лево-центристких собратьев. Наши идеи более «социалистичны», если так можно выразится, более артикулированы в критике современной системы отчуждения (и, прежде всего, глобального капитализма) и предложении социалистической альтернативы, чем рассуждающие о необходимости «опоры на две ноги» (либерализм и социализм) представители горбачевской традиции (здесь некоторое исключение составляют Г.Водолазов и В.Межуев), или же о наследовании державных достижений СССР теоретики-«патриоты» (здесь мы все равно критичны). Во втором случае важной лакмусовой бумажкой нашего направления является последовательный интернационализм, акцент на противоречивом единстве современного мирового развития, неприятие национализма и категорическое отторжение великодержавного шовинизма. Наконец, мы все далеки от сталинской догматической версии «марксизма-ленинизма» с его обязательной «пятичленкой» и т.п. методолого-теоретическими штампами, и уж подавно от возрождаемого культа сталинизма.

 

Что же касается позитивных differentia specifica нашей школы, то они определяются несколько более аморфно, что неслучайно: мы ищем новые решения. Ищем по-разному, исходя из традиций и наследия разных наук и течений, еще не обретя окончательных общепринятых формул. Однако, и здесь есть некоторые достаточно значимые инварианты, характеризующие наше направление.

 

Во-первых, мы в подавляющем большинстве последовательно исходим из того, что капиталистическая система вообще и современный глобальный капитал, в частности, – это исторически-ограниченная система. Она принесла человечеству и многие достижения, и многие преступления, но чем далее, тем более она развивается по все более опасной и в конечном итоге тупиковой траектории, в общем и целом уже выполнив свою прогрессивную историческую миссию. В то же время мы не идеализируем, подобно нынешним ортодоксам от марксизма, «реальный социализм». В конкретной оценке этого общества мы расходимся, оставаясь, однако, едины в том, что эта система была первой столь масштабной попыткой продвижения к некапиталистическому обществу. С ее развитием связаны многие достижения человечества (а не только нашей страны) в социальной и культурной областях. Но этот опыт и глубоко трагичен. Во многих своих проявлениях и основах «реальный социализм» был далек от тех принципов даже начальной стадии «царства свободы», которые были не только предсказаны, но и обоснованы в социалистической теории (прежде всего, речь идет о социализме как системе социально более эффективной, демократичной и гуманной, нежели капиталистическая).

 

Во-вторых, мы считаем возможным и закономерным развитие Человечества и, в частности, России, по социалистической траектории, предполагающей качественный скачок на пути эмансипации человека от власти отчужденных общественных сил, и экономического, и внеэкономического принуждения, освобождения от власти и капитала, и неподконтрольной человеку политической власти. Социалистическая траектория развития (для автора этого текста – более определенно: генезис коммунистического общества, для других авторов – менее жестко: прогресс реального гуманизма, социализма как мира культуры) в рамках нашего течения определяется как снятие и капитализма, и «царства необходимости» в целом.

 

Здесь важны два акцента.

 

Первый: мы говорим не об уничтожении, а о снятии прежних систем, т.е. об отрицании и одновременном наследовании их достижений, развитии прогрессивных тенденций (прежде всего, культуры в самом широком смысле этого слова – от технологий до воспитания; принципов «негативной свободы», свободы «от» личной зависимости, политического диктата и др.).

 

Второй акцент: мы говорим о снятии не только капитализма, но всех предшествующих отношений, основанных на отчуждении, а ведь в нынешнем мире сохраняются и, более того, вновь развиваются отношения рабства, имперские тенденции, религиозный фундаментализм и мн. др. феномены, казалось бы, канувшие в лету в прошлом столетии.

 

В-третьих, для нас достаточно очевидно, что мир нового социализма будет базироваться на преимуществе творческой деятельности, развиваясь прежде всего в пространстве креатосферы, сферы со-творчества. Один из авторов нашей книги, В.Межуев, будучи по генезису представителем марксистов-шестидесятников, прямо пишет, что социализм – это пространство культуры. Л.Булавка в данном случае говорит, развивая идеи К.Либкнехта («коммунизм=культура»), о новом коммунистическом обществе. Для М.Воейкова, Б.Славина, О.Смолина и др. речь идет о социализме как новом социальном строе. Для автора этих строк и А.Колганова ближе марксово понятие «царство свободы» (являющееся для нас синонимом коммунизма). В любом случае мы говорим о мире, преодолевающем узкие горизонты индустриальной системы, о «постиндустриальном социализме», если угодно.

 

При этом, однако, мы далеки от активно и справедливо критикуемой последние десятилетия на Западе идеи отождествления современной модели развития постиндустриальных тенденций в странах «золотого миллиарда» и социализма будущего. Первые идут в тупиковом направлении «общества пресыщения» и новой глобальной прото-империи; сверхзадача второго – качественно изменить траекторию развития новых технологий, отношений, институтов.

 

Соответственно, для нас социалистическая траектория есть не только процесс снятия различных форм социально-экономического отчуждения (прежде всего – но не только – эксплуатации) и развития не только личностных качеств, но и формирование таких необходимых для этого предпосылок, как основанная на приоритетных полномочиях гражданского общества демократия (с переходом к базисной, низовой демократии, демократии участия), безусловное соблюдение социальных и гражданских прав человека и т.п. И все это – лишь начало движения к новому, пока еще не ясному в деталях всестороннему самоуправлению открытых добровольных ассоциаций. Мы понимаем, что «строительство» социализма «сверху», при опоре на насилие – это путь в тупик. Многие десятки лет назад еще В.Ульянов подчеркнул, что социализм есть не только результат, но и процесс творчества самих людей.

 

В-четвертых, опыт ХХ века показал нам всем, и авторам этой книги, в частности, что движение по социалистической траектории есть долгий и нелинейный процесс – процесс побед и поражений, успехов и отступлений, причем процесс всемирный, тесно взаимосвязанный во всех своих звеньях. Поэтому удел ближайшего времени – инициирование и поддержка первых ростков этого нового мира внутри прежней системы, развитие переходных к социализму форм в тех анклавах мирового сообщества (странах, регионах, сетях, мире культуры), где сознательно ставятся задачи социалистического развития, борьба за иную – социально-, гуманистически- экологически-ориентированную, а перспективе – социалистическую – глобализацию.

 

При всех этих общих посылках мы существенно расходимся во многих вопросах.

 

Если начать с методологии, то одни из нас (в частности авторы этого текста) отчетливо делают акцент на диалектике, другие не забывают и о некотором позитивном вкладе постмодернизма, третьи не акцентируют своих методологических пристрастий.

 

Мы различаемся и по степени радикальности нашей критики существующей системы. Кто-то вообще предпочитает говорить только о «реальном гуманизме» (Г.Водолазов). Для других социализм – это развитие «пространства культуры» вплоть до превращения его в доминирующую сферу общественной жизни при некотором реформировании существующего типа экономической и политической систем, сохранении основ рынка и парламентской демократии (В.Межуев). Для третьих (в частности, авторов) – качественно новый мир, путь к которому лежит через социальную революцию.

 

Таких различий много. Тем не менее, для нас важно то пространство, которое нас объединяет и границы которого были намечены выше. Думается, что другие авторы этой книги его бы определили несколько иначе и в несколько иных терминах, но мы предупредили – это авторское видение нашего проекта.

 

Что же остается объективным – это то, что наша школа, не имя четкого оформления, уже стала деятельностной реальностью. Она работает. Нам интересно вести диалоги и споры внутри нашего относительно узкого сообщества (вот уже более пяти лет работает постоянно действующий семинар, на котором мы представляем и обсуждаем наши основные идеи). Мы выходим на широкую аудиторию на многочисленных конференциях и в своих публикациях, обретая значительный круг сторонников в регионах России, среди молодежи. Мы ведем активный диалог с нашими зарубежными коллегами как в Интернете (он отображен на страничке международного Интернет-инстиута «Социализм-XXI» на сайте www.alternativy.ru), так и непосредственно (только в конце 2000-х в Москве прошли наши дебаты с М.Хардтом и А.Негри, С.Амином, С.-М.Михаилом и другими известными учеными).

 

*     *     *

 

Суммируя, позволю себе краткий вывод: в России сложилось интеллектуальное течение, которое делает акцент на понимании современной (в широком смысле слова, начиная с XX века) реальности как эпохи глобальных, качественных изменений в самих основах общественной жизни, создающих предпосылки для генезиса не только пост-капиталистического, но и постиндустриального, постэкономического общества («царства свободы»); в этом смысле мы можем назвать наше течение «марксизмом постиндустриальной эпохи».

 

Такой подход позволяет нам рассмотреть современную социально-экономическую жизнь целостно, системно-диалектически, в контексте её исторического развития. И важнейшей основой для такой работы служит классический марксизм.

 

*    *    *

 

И еще одна финальная ремарка. Многие из читателей, наверное, давно рвутся нам возразить, что целый ряд из названных выше проблем давно и плодотворно развивается многими исследователями, даже не помышляющими о марксизме.

 

Ответ наш будет удивительно прост: да, именно так и обстоит дело. И причина этого проста: подобно знаменитому герою Мольера, который всю жизнь говорил прозой, даже не помышляя об этом, многие специалисты в области общественных наук вот уже более ста лет используют теорию и методологию марксизма, даже не зная, что те или иные положения, включенные в их научную деятельность, были выведены и доказаны Марксом, его коллегами и последователями[34]. Кто-то открывает велосипед заново (это типично для ряда не-марксистских ученых Запада, большинство из которых «Капитал» вообще не читали), кто-то просто забыл, чему его учили в молодости (последнее особенно типично для постсоветских ученых). Кто-то вообще никогда не задумывается, в рамках какой научной парадигмы он ведет свои исследования…

 

Но все они, так или иначе, реально работают в диалоге с марксизмом, даже не подозревая об этом. В принципе, это не так страшно, хотя бессознательное использование марксизма чревато упрощениями и вульгаризацией, а вот это уже губит науку. Посему хотелось бы, чтобы как можно больше ученых знало марксизм и сознательно применяло (или критиковало) его.

 


 

 

1.2. XXI век и «провалы марксизма»: в чем был прав и в чем ошибался Карл Маркс?[35]

 

Начало XXI века, как уже не раз отмечалось в печати, ознаменовалось в России и за ее пределами новой волной дискуссий вокруг идейного наследия Маркса и практической реализации его идей.

 

Причин этому несколько. Во-перовых, и в нашем Отечестве, и в других странах нарастает разочарование в либеральной теории. Предсказания четвертьвековой давности – конца истории и идеологий, классового мира, всеобщего демократического процветания и торжества прав человека – явно не сбываются. Особенно заметно это стало после начала в 2008 г. нового мирового экономического кризиса, но и до этого в большинстве стран, и в России в первую очередь, были видны «невооруженным взглядом» многие приметы заката неолиберальной волны. США (и кое-кто в нашей стране) все больше мечтают о новой империи. Войны остаются правилом. Глобальные проблемы и не думают уходить в прошлое. И главное: люди мучительно ищут общественный идеал, который бы хоть немного отличался от людоедского: делайте деньги и конкурируйте!

 

И тут «вдруг» вспоминается Карл Маркс с его обоснованием возможности движения к миру, в котором «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех». И еще с добавлением: свобода – это не только формальное право полунищей пенсионерки и олигарха проголосовать за того или иного пропиаренного кандидата, но и реальная экономическая и социально-политическая возможность развить и реализовать все заложенные в тебе таланты, обеспечить прогресс своих человеческих качеств в диалоге, а не конфликте с другими. Как тут не задуматься: а реально ли это в XXI веке?

 

Но тут приходит скептик-либерал и говорит: «Хватит!»

 

Хватит кровавых экспериментов в духе Мао, Полпота, Сталина и Co. Давайте жить, как в «цивилизованном мире». А Маркс – это осколок прошлого, который интересен разве что с точки зрения истории социально-философской и экономической мысли.

 

Ну, насчет «вхождения в цивилизацию» – это мы уже знаем. Мы в России в нее уже вошли. Кому-то там действительно сытно и богато. Кому-то только сытно. Кому-то по-прежнему голодно. Но при этом большинству – неустойчиво. Неуютно. Жестко. Недушевно. Малокультурно. Зло. Нервно…

 

Впрочем, эмоции здесь не при чем, и мы оставим их в стороне. Давайте посмотрим на традиционные аргументы антимарксистов, доказывающих, что Маркс почти во всем ошибся.

 

Воспроизведу традиционный перечень упреков, оговорившись: автор впервые с этим столкнулся в далеко не лучшем советском учебнике по критике буржуазных идей. Там было сказано, что западные марксологи критикуют марксизм за то-то и то-то. Будучи студентом, я тогда удивился: неужели эта критика, действительно, столь примитивна? Спустя тридцать лет, в постоянной полемике с антимарксистами в России, США и многих других странах мира я убедился, что учебник был прав… Итак, аргументы критиков марксизма.

 

По Марксу пролетариат должен был нищать, а он стал жить намного лучше. По Марксу пролетариат есть эксплуатируемый революционный класс, а на самом деле он поддерживает капиталистические системы. По Марксу производство должно было становиться все более концентрированным, а мы видим прогресс малого бизнеса. По Марксу частная собственность должна быть уничтожена, а она процветает, захватывая все новые сферы. Классики предсказывали, что на смену капитализму революционным путем должен был прийти социализм, а сами революции должны были свершиться в наиболее развитых странах; на самом же деле они произошли в странах слаборазвитых, продержались несколько десятков лет и рухнули. Ну, и, наконец, по Марксу социалистическое общество должно было дать рост свободы и благосостояния, а в СССР мы жили в стране ГУЛАГа и дефицита колбасы…

 

На первый взгляд, все эти упреки обоснованны. И действительно, в некоторой своей части они резонны. Для того, чтобы отделить хулу от критики, разберемся с предпосылками анализа.

 

Начну с того, что Карл Маркс не строил прогнозов и не создавал символов веры. Если кто-то из него сделал пародию на религию, то это уже не Маркс… (насколько Маркс ответственен за последующие пародии на марксизм – тема особая; автор не раз к ней обращался ранее и здесь не будет на этом останавливаться). Карл Маркс, его коллеги и последователи исследовали законы жизни общества и формулировали эти законы, при этом многократно предупреждая: социальные процессы отличны от природных. Здесь действует множество разных факторов. Исследователь может показать закономерности действия ряда из них и доказать, что именно эти факторы в некоторых определенных условиях действуют именно таким образом. Но не более того. Никаких «железных» законов Маркс не выводил.

 

Маркс исследовал законы классического индустриального капитализма. Не так ли?

 

В «Капитале» Маркс исследовал индустриальный классический капитализм и показал, что для него характерны некоторые социально-экономические закономерности. Давайте их рассмотрим и заодно ответим на большую часть «критики» в адрес марксизма.

 

Закономерность номер один. Закон стоимости. Развивая идеи Смита и Риккардо (на что он сам прямо указывал), Маркс показал, что капиталистическая система в исходной своей определенности есть товарное производство. В основе последнего лежат обособленность производителей и общественное разделение труда. Соответственно, там, где производители будут обособлены, а разделение труда будет развиваться, будет (при прочих равных условиях) прогрессировать рынок. Там, где их будут ограничивать, рынок будет хиреть. Где здесь ошибка?

 

Далее, Маркс показал (и здесь он существенно отличен от нынешних либеральных экономистов), что рынок – это исторически ограниченная система общественных отношений людей, а не некий «естественный» и вечный «механизм» взаимодействия агентов и обмена информацией в экономике. В частности, он показал, где, когда и почему рынок возник; где, когда и почему (вследствие развития общественного регулирования – «контроля ассоциированных производителей за общественным производством» – раз; прогресса всеобщего творческого труда, создающего общественные блага, – два…) он будет снят новой системой организации хозяйства. Что здесь ошибочного?

 

Более того, Маркс доказал, что человек не всегда стремился и не всегда будет стремиться прежде всего к максимизации денег и минимизации труда. Вне рыночной системы, при господстве других общественных отношений человек ведет себя иначе. А вот в условиях господства рынка и капитала, действительно, человеческие качества, ценности, мотивы начинают подчиняться власти товаров и денег. Есть у тебя «Мерседес-600» – ты «крутой» (престижный, умный, талантливый) человек. Нет – «лох» (дурак, не талантлив и т.п.). В соответствии со строгой рыночной меркой (измерением человеческих качеств в деньгах) работающий в деревне учитель-энтузиаст в миллионы раз менее эффективен, чем нувориш, а любой олигарх в тысячи раз талантливее нобелевского лауреата. Так рынок переворачивает с ног на голову человеческие отношения, наводя мороки товарного и денежного фетишизма. И разве Маркс в этом не прав?

 

Заставшие советские идеалы люди на протяжении полутора десятилетий убедились в справедливости закона, в соответствии с которым иная общественно-экономическая система рождает иные ценности и мотивы, иной тип человека. Брачные контракты, когда от жены (мужа) ждут, прежде всего, делового партнерства в области получения и использования дохода и собственности, ожидание смерти родителей (чтобы, наконец, получить их наследство), отношение к детям как к выгодному вложению капитала с целью обеспечения старости – все это казалось бредом для большинства моих сограждан еще двадцать-тридцать лет назад и все это стало нормой для большинства молодых (и не только) людей сейчас. Я не оцениваю эти изменения. Я только фиксирую: Маркс был прав, когда показал, как и почему это происходит.

 

Впрочем, Маркс показал и другое. То, что включаясь в неотчужденные отношения сотворчества и солидарности люди обретают другие интересы и ценности. Да, в СССР был ГУЛАГ. Но было и много чего другого. Были миллионы молодых людей, бредивших в 60-е поэзией и космосом, физикой и открытием новых земель. Было нормальным полупрезрительное отношение к тем, для кого главное в жизни – деньги. Я и сейчас знаю (хотя бы по кругу моих личных товарищей) сотни людей, включенных в деятельность экологических организаций и профсоюзов, движение «Образование для всех» и правозащитные НПО, для которых главное в жизни – изменение к лучшему природы и общества в нашей стране и не только. Это обычные люди. Но иная деятельность и иные отношения общения рождают у них другие – пострыночные ценности и мотивы. Так ошибался ли Маркс, показав, что рынок (а не «естественная природа человека») рождает страсть к деньгам и что пострыночные отношения развивают другие ценности и мотивы, другой тип личности?

 

Прежде чем продолжить наш анализ достижений Маркса, замечу: в «Капитале» впервые сформулированы многие тезисы, которые затем (без отсылок к оригиналу) были включены в современные учебники «Экономикс» (так, знаменитое «уравнение Фишера», указывающее на определение количества денег в обращении, было задолго до него, точнее и более подробно обосновано в 3 главе I тома «Капитала»). Но это не столь важно.

 

Важнее другое. Маркс доказал, что при прочих равных условиях (эта оговорка важна: экономика развивается не в безвоздушном пространстве; и политика, и идеология, и т.п. факторы могут тормозить или ускорять те или иные экономические процессы) развитие рынка ведет к дифференциации его агентов. Одни богатеют и превращаются в собственников капитала. Другие беднеют, лишаются собственности и превращаются в наемных работников, единственной предназначенной на продажу собственностью которых является их рабочая сила. В постсоветской России этот закон проявил себя во всей своей красе, превратив в течение едва ли десяти лет меньшинство из тех, кто начинал частный бизнес, в буржуа, большинство – в наемных работников.

 

Перейдем к одному из важнейших вопросов об эксплуатации. Здесь идет долгий, более века не прекращающийся спор между марксистами и представителями теории факторов производства (позднее – предельной производительности), доказывающими, что прибыль создает сам по себе капитал, а не прибавочный труд наемного работника, безвозмездно присваиваемый собственником средств производства. Но вот что характерно: на практике капиталисты, а не только наемные работники, взаимодействуя друг с другом, прекрасно отдают себе отчет в том, что их интересы фундаментально противоположны. Начинается все с того, что капитал всемерно стремится удлинить рабочий день, а рабочие его сократить, капитал стремится сократить заработную плату и увеличить прибыль, наемные рабочие – наоборот; дальше – больше: создав профсоюзы и политические организации (социал-демократические, впоследствии социалистические и коммунистические партии), класс наемных работников стал добиваться существенного перераспределения прибыли в свою пользу. Простейший пример этого – прогрессивный подоходный налог (когда богатые до половины своего дохода отдают в общественные фонды).

 

Так вот, там, где экономическая и политическая борьба наемных работников и представляющих их общественно-политических структур активна и успешна, там и в этой мере происходит сокращение рабочего дня, увеличение зарплаты, рост социальных трансфертов. Как только и в той мере, в какой эта борьба ослабляется (а это типично для последних двадцати лет спада антикапиталистической борьбы, последовавшего за распадом СССР), начинается обратный процесс. На протяжении последних 20 лет многие страны столкнулись с процессом относительного (а в ряде случаев – например, в США 90-хх гг. ХХ века – и абсолютного) сокращения реальной заработной платы, социальных трансфертов и т.п.

 

А теперь об обнищании пролетариата. Эта идея принадлежит не Марксу. Маркс ее развил, показав закономерность относительного обнищания (когда прибавочная стоимость растет быстрее, чем заработная плата) и указав на закономерность: в условиях индустриального капитализма, при абстрагировании от социально-классовой борьбы пролетариата и других противодействующих факторов, не рассматриваемых в «Капитале», для капиталистической системы в целом характерна тенденция к и относительному, и абсолютному обнищанию пролетариата.

 

Как и почему эта тенденция в большинстве развитых стран себя исчерпала, марксисты показали более столетия назад, указав на возникшую еще сто лет назад и усилившуюся в дальнейшем систему противодействующих факторов, подробно описанных в любом толковом учебнике.

 

Но вот что важно: открытая Марксом закономерность увеличения богатства капитала за счет заработной платы наемных работников в условиях классической индустриальной капиталистической экономики действует. Ей могут противостоять и противостоят показанные теми же марксистами на основе работ того же Маркса другие закономерности. Переход к высоким технологиям и творческой деятельности, превращающим частничного работника, выполнявшего роли придатка станка или конвейера, в высокообразованного человека-креатора – раз. Мощные волны антикапиталистической оппозиции (от профсоюзов и левых партий, народных фронтов и примеров «мировой социалистической системы», до социально-ориентированной активности тысяч неправительственных организаций, социальных движений и других институтов гражданского общества, защищающих гражданские и социальные права человека) – два… Перечень можно продолжить.

 

Важен вывод: благосостояние части мирового рабочего класса (в развитых и ряде развивающихся стран) за полтора столетия со времен Маркса, действительно, в среднем росло, хотя и медленнее, чем совокупное богатство капитала. Но росли доходы класса наемных работников не благодаря доброй воле и благородству буржуазии, а вследствие классовой и социальной борьбы антикапиталистических сил, теория которой была развита (хотя и не открыта – об этом писал сам Маркс) марксистами.

 

Кстати о теории классовой борьбы. Маркс и его последователи отнюдь не считали ее универсальным объясняющим фактором человеческого развития. Такую роль ей отвели догматики сталинских времен и поверившие их трактовке марксизма (и влюбившиеся именно в эту их трактовку) либеральные советологи и марксологи. Маркс же и творческие марксисты многократно показывали, что это – не более (но и не менее), чем особая закономерность взаимодействия основных форм социальной общности, характерных для тех обществ, где производственные отношения приводят к формированию четко выделенных крупных общественных сил, занимающих различное (в том числе – противоположное) место в общественно-экономической жизни. Такое социальное структурирование характерно не для всех обществ, а для так называемой «экономической общественной формации». Тот же Маркс немало писал об иной специфике азиатских обществ и даже нашей родной России. Так что, пожалуйста, не надо оглуплять Маркса и марксистов.

 

Перейдем к вопросу о частной собственности.

 

Первый том «Капитала», действительно, заканчивается знаменитыми словами: «Бьет час капиталистической частной собственности…, экспроприаторов экспроприируют». И действительно, марксисты подчеркивали, что суть их учения можно выразить двумя словами: «снятие частной собственности». Подчеркну: снятие. Не уничтожение. Русский перевод прошлого века не случайно исказил смысл марксовой идеи. Для Маркса – и в этом суть его диалектической методологии – любое общественное явление должно развить в полной мере свой прогрессивный потенциал и только тогда, исчерпав его, сняться в новом отношении. При этом «снятие» для диалектика – это всегда отрицание с удержанием положительного. Сие азбука марксизма, который показал, где, почему, в каких отношениях и до какого предела частная собственность была, есть и будет прогрессивным общественным отношением; где и почему она должна быть снята, подвергнута позитивной критике.

 

Как же Маркс видел это снятие?

 

Анализ классического индустриального капитализма показал, что для него характерно обобществление производства. Не просто концентрация и специализация, но обобществление – сложный процесс роста взаимозависимости отдельных технологических комплексов, разворачивающийся по мере прогресса общественного разделения труда. Этот прогресс приводит к тому, что, выражаясь современным языком, нерегулируемый, стихийный рынок, основанный на индивидуальной частной собственности, становится малоэффективен. И это в полной мере подтвердилось сначала в процессе развития ассоциированной собственности акционерных предприятий, затем в виде государственного ограничения и регулирования рынка, вызванного к жизни Великой депрессией.

 

Стало практикой капитализма и ассоциирование собственности в виде передачи части акций работникам предприятий, развития кооперативов, государственного сектора, а он в развитых капиталистических странах много больше, чем принято думать. Традиционная статистика учитывает только государственные фирмы, чья доля в ВВП действительно невелика. Но в общественной собственности находятся в большинстве случаев наиболее ценные ресурсы современного мира: значительная часть недр, природные заповедники, значительная часть земельного фонда (особенно крайне дорогого городского), культурные ценности и информационные богатства, значительная часть учреждений культуры, образования и науки.

 

Последнее особенно важно: в общественной собственности сегодня находится едва ли не большая часть наиболее близкой к будущему постиндустриальной экономики, где занят преимущественно креативный класс. Если мы посмотрим на наиболее близкую к Марксову идеалу (из существующих в развитых странах) скандинавскую модель, то выяснится немало интересного. Например, в Финляндии практически все школы и большая часть университетов, большая часть учреждений здравоохранения и спорта, культуры и фундаментальной науки – все это общественный сектор, работающий на некоммерческих, т.е. нерыночных принципах. Более того, в этих странах через прогрессивный подоходный налог и другие каналы до половины прибыли капитала перераспределяется в пользу наемных работников. Иными словами, в этих странах сделан целый ряд значимых шагов на пути к реализации той тенденции общественного развития, которую Карл Маркс выделил как возможный и закономерный путь прогресса. При этом Маркс не раз указывал, что на этом пути немало препятствий, что прогресс нелинеен и не идет сам по себе: там, где реализующие прогрессивные тенденции силы мощны, а реакционные слабы, он будет идти быстрее и эффективнее. Но возможна и обратная ситуация.

 

Марксисты всегда подчеркивали, что в истории есть объективные законы, но как именно, когда, какой ценой и какими методами, сколь скоро они реализуются – все это зависит от творящих историю людей. Так, с точки зрения Маркса переход от натурального хозяйства, крепостничества, абсолютной монархии, сословного неравенства к рынку, наемному труду, демократии и соблюдению базовых прав человека есть историческая закономерность. Но он многократно писал и анализировал причины, по которым этот переход в одних странах произошел быстро, эффективно и еще в XVI веке, а в других не завершен и пятьсот лет спустя. Почему Англия заплатила за переход к капиталистической системе ценой огораживания, «кровавого законодательства», революций и войн; США – ценой войны против той же Англии за право строить капитализм, а не быть колонией, плюс гражданской войной Севера и Юга (самой кровопролитной в XIX веке), плюс рабством на половине своей территории…

 

А еще путь к капитализму – это колониализм. И Первая мировая война. И Вторая мировая война, которую Германия (напомню: ее экономика была основанной на частной собственности) начала против других капиталистических стран – Польши, Франции и Англии…

 

Многие открытые Марксом общественные законы сегодня не действуют. Почему?

 

Итак, классическая марксистская теория была и остается истинной как теория индустриальной капиталистической общественно-экономической системы периода ее «классики». Плюс к этому весьма значимыми были и являются наброски Маркса по проблемам философии (особенно социально-политической), проблемам рождения нового общества и мн. др., но эти аспекты сейчас оставим в стороне.

 

Для нас важнее другое. В точном соответствии не только с методологией, но и с теорией марксизма мы можем и должны сказать: в той мере, в какой капиталистическая общественная система изменилась по сравнению с теми ее параметрами, которые исследовал Маркс, – в этой мере теоретические положения классического марксизма должны быть «неверны». Точнее так: открытые Марксом законы должны в этой мере или не действовать или действовать по-другому. Поэтому в современном мире, где развивается глобальная интеграция национальных рынков в мировую экономическую систему, пронизанную новыми противоречиями; где началась постиндустриальная (информационная, человеческая и т.п.) революция; где реальностью стали монополии и антимонопольная политика, государственное регулирование и социальные трансферты, соизмеримые с едва ли не третью валового национального продукта, – в этом мире в точном соответствии с методологией Маркса законы классического индустриального капитализма не должны и не могут действовать в том виде, в каком они описаны в «Капитале».

 

Так, факт полета самолета не отменяет правомерности закона всемирного тяготения (в соответствии с которым тело тяжелее воздуха должно падать на землю), а подтверждает его. Самолет не падает на землю в строгом соответствии с этим законом, который можно было бы специально переформулировать для непонятливых: тело тяжелее воздуха будет стремиться упасть на землю с силой, равной его весу; но оно не упадет на землю, если этому будет противодействовать другая сила (в случае с самолетом – подъемная сила крыла). Так же и характерные для ряда десятилетий ХХ века процессы снижения социальной дифференциации не отменяли закона относительного обнищания пролетариата, а предполагали действие других мощных процессов, вызвавших к жизни значительное перераспределение доходов от класса буржуазии к классу наемных рабочих.

 

То же можно сказать и о других закономерностях, открытых и обоснованных Марксом в «Капитале». И рост обобществления производства, и закон-тенденция нормы прибыли к понижению, и ряд других подвергаемых ныне критике закономерностей строго выводятся Марксом из некоторых предпосылок. Среди них важнейшие – действие законов стоимости (классический вид которого предполагает свободную, «совершенную» конкуренцию), закона прибавочной стоимости (классическое действие которого предполагает реальное подчинение труда капиталу и несовместимо с участием рабочих в управлении, прибылях, собственности, не говоря уже о прямом перераспределении части прибавочной стоимости в пользу трудящихся через такие механизмы, как прогрессивный подоходный налог и мн.др.), и рост органического строения капитала.

 

Последняя предпосылка особенно важна. Как мы уже отметили выше, Маркс исследовал капитализм, развивавшийся на базе индустриальных производительных сил, для которых как раз и был характерен относительно более быстрый рост массы применяемого «мертвого» (овещененного в машинах, сырье и т.п.) труда по сравнению с живым трудом. Попутно подчеркну: у Маркса везде речь идет не о стоимостном, а об органическом строении капитала. Для последнего стоимостные измерители не адекватны; оно предполагает учет только таких изменений стоимостного строения, которые обусловлены изменениями технического строения, т.е. предполагают элиминирование процессов удешевления постоянного капитала и удорожания переменного.

 

Но это не главное. Главное в другом: переход к качественно иным технологиям, предполагающим человеческую, информационную и т.п. революции, рост значения творческой деятельности, «человеческих качеств» и т.п., естественно, привели к принципиальным изменениям не только в динамике, но и в природе и постоянного, и переменного капитала. Все это в строгом соответствии с марксовой методологией диалектического единства производительных сил и производственных отношений должно было вызвать существенные изменения всех базовых закономерностей капитала как производственного отношения. Это и произошло в реальности, подтверждая, а не опровергая правоту марксистской теории. Эта связка совершенно банальна и ее многократно в том или ином виде воспроизводили десятки марксистов ХХ века, а ваш покорный слуга изучал ее в курсе политэкономии на первых курсах МГУ еще в начале 70-х гг. И тогда любому студенту, пытавшемуся ничтоже сумняшеся утверждать, что в условиях капитализма второй половины ХХ века закономерности, показанные в «Капитале», действуют в чистом виде, ставили без всяких колебаний «неудовлетворительно» за полное непонимание теории и метода Маркса.

 

Еще важнее не забывать того, что рубеж XIX-ХХ веков ознаменовался переходом капиталистической общественно-экономической системы в новую фазу – фазу самоотрицания, «подрыва» своих собственных основ. «Классическое состояние капитализма в развитых странах завершилось более столетия назад, сменившись длительной фазой «заката» – развития в недрах этой системы ростков нового качества общественно-экономической жизни.

 

Опять-таки в строгом соответствии с закономерностями «заката» исторически конкретной системы этот процесс начался с привнесения в старую систему ростков новой, но в подчиненном, адаптированном для нужд старого, господствующего строя виде. Это «вливание крови молодых девушек» (ростков социализма) в тело стареющего капитализма происходило и происходит на протяжении вот уже более столетия. Процесс этот идет неравномерно, то усиливаясь (как, например, в 60-е гг. ХХ века), то ослабляясь (как в последние десятилетия), но до конца он не исчезает и не исчезнет. К числу этих ростков нового ученые-марксисты еще столетие назад отнесли многочисленные формы сознательного регулирования рынка со стороны как крупнейших корпораций, так и государства; многочисленные формы частичного перераспределения доходов и социального регулирования; продвижения к бесплатному обеспечению граждан базовым общественными благами (образование, здравоохранение, культура и т.п.). Добавим к этому развитие таких ростков «царства свободы», как мощная активность социальных движений и неправительственных организаций; наличие на протяжении всех этих десятилетий стран, стремившихся так или иначе развивать не-капиталистические общественно-экономические отношения и т.п. – и мы получим мир, в котором закономерности классического капитализма просто не могут и не должны действовать в прежнем виде (а какие-то не могут и не должны действовать вообще).

 

И еще одно следствие сказанного выше: там и тогда, где когда законы Маркса оказываются адекватны для понимания реальности, мы можем говорить, что это общество, близкое по уровню развития к классическому индустриальному капитализму, подобному капитализму Великобритании позапрошлого века. И это не только теоретическая абстракция – это реалии для ряда стран в нынешнюю эпоху. Это, например, в значительной мере можно сказать о России эпохи «шоковой терапии», о многих секторах бедных стран третьего мира и т.п.

 

Можно ли на основании сказанного выше считать, что проблему критики классического марксизма можно считать снятой?

 

Социалистические революции ХХ века произошли в слаборазвитых странах и закончились кризисом «реального социализма». Ergo?

 

Безусловно, многие десятилетия, прошедшие после смерти Маркса, показали, что многие положения Маркса требуют не только развития как устаревшие, но и прямой критики.

 

Что касается развития, то открытым остается вопрос, насколько десятки сильных и талантливых работ марксистов ХХ и начала нынешнего века (как отечественных, так и зарубежных), раскрывающих природу современного «позднего» капитализма, могут служить своего рода «Капиталом ХХ века»…

 

Что же касается критики, то здесь пока что без ответа остался важнейший вопрос критиков классического марксизма: почему капитализм перешел в новую, постиндустриальную, «постклассическую» стадию, а не был свергнут победоносными социалистическими революциями, необходимость которых, на первый взгляд, Маркс выводил из противоречий именно классического индустриального капитализма?

 

Этот вопрос, действительно, принципиален и не имеет готового простого ответа.

 

Начну с того, что идея неизбежной и победоносной революции, осуществляемой классом индустриальных наемных рабочих – это не столько классический марксизм, сколько его сталинская версия, растиражированная в учебниках 30-50-хх годов прошлого века. Ни у самого Маркса, ни у Ленина, ни в сколько-нибудь «продвинутых» учебниках марксизма, выходивших в СССР начиная с 60-х гг., таких утверждений не было. Классический марксизм, действительно, доказывал, что индустриальный капитализм создает необходимые предпосылки для социалистической революции и что ее субъектом является класс наемных рабочих. Но во всех работах классиков многократно подчеркивалось, что эта потенция превращается в действительность только тогда, когда складываются все необходимые социально-политические предпосылки.

 

Впрочем, для нас сейчас этот аспект является не самым главным. Важнее другое. На мой взгляд (и здесь я не оригинален), Маркс, действительно, был не прав в той мере, в какой размышлял не только о возможности, но и о необходимости социалистической революции как продукта классического индустриального капитализма.

 

Развитие методологии марксизма, особенно диалектики перехода от одной социально-экономической системы к другой, предполагает использование ряда сугубо марксистских, но не развитых самим Марксом, подходов, показывающих, почему утверждение о неизбежности социалистической революции в условиях индустриального капитализма неправомерно. Иными словами, в этом вопросе марксистская методология и теория может и должна быть использована для конструктивной критики некоторых поспешных выводов Маркса.

 

Начну с подтвержденного опытом последнего столетия и достаточно известного (но часто «забываемого» критиками марксизма) тезиса о том, что смена социально-экономических систем осуществляется не как одномоментный акт скачка от одного развитого целого к другому развитому целому, а как длительный процесс заката одной системы и генезиса другой. Этот процесс длителен (более, чем собственно зрелое, «классическое» состояние) и сугубо нелинеен. На протяжении всего этого периода перехода возможны революции и контрреволюции, реформы и контр-реформы. В рамках старой системы образуются переходные формы, включающие ростки нового качества общественного развития; в рамках возникающей новой обязательно сохраняются значимые элементы старой. При этом господствующими в обеих случаях становятся не «чистые», а переходные отношения и формы…

 

Эта диалектика перехода у самого Маркса «прописана» слабо, есть лишь некоторые наброски, свидетельствующие о том, что Маркс видел эту проблему. Зато в работах марксистов ХХ века и последнего десятилетия об этом сказано немало. И не только сказано, но и доказано. И эти доказательства позволяют считать обоснованным вывод о том, что марксистская теория способна объяснить те многочисленные зигзаги, которыми полна история последнего столетия. Но для этого надо вместе с марксистами последнего столетия пойти дальше Маркса и учесть все многообразие явлений периода нелинейной трансформации одной системы в другую.

 

Далее. Для анализа процесса рождения нового общества, называвшегося Марксом коммунизмом, по-видимому, можно и должно применить (естественно, критически) методологию исследования генезиса капитала, примененную самим Марксом. В частности, методологию перехода от формального к реальному подчинению труда капиталу. Эта методология представлена, в частности, исследованием развития капитала от форм простой кооперации к мануфактуре и фабрике. На первых стадиях генезиса капитал развивается на технологическом базисе, характерном для предшествующей системы (феодализма) – на базе ручного труда – и остается в этом случае неустойчивым, относительно легко уступающим место реставрационным процессам, образованием. На базе ручного труда, мануфактурных технологий капитализм может как выиграть у феодализма (что произошло, например, в XVI веке в Нидерландах), а может и проиграть (как это произошло примерно в тоже время в итальянских городах-государствах). Здесь подчинение труда капиталу если и возникает, то остается неустойчивым, формальным (созданным лишь формой – производственными отношениями), но не имеющим достаточного технологического базиса. Лишь на базе машинного производства, индустриальных технологий капитализм побеждает окончательно (но тоже не везде и не сразу: вспомним хотя бы пример крепостных фабрик в России, да и всю нашу историю полуфеодального полукапитализма позапрошлого века – века развитых индустриальных капиталистических экономик Запада).

 

Итак, на базе технологий (и, прежде всего, содержания труда), характерных для прежней системы (ручной труд для докапиталистических систем, индустриальный – для капитализма), новая система (соответственно, капитализм или социализм) может возникнуть, а может и не возникнуть. Революционный порыв может привести к победе, а может – к поражению. В случае победы начнется развитие новой системы на еще не адекватном для нее технологическом базисе, возникнет феномен, который я бы назвал «опережающей мутацией». Это ситуация, когда общественные отношения несколько «забегают вперед» по отношению к материальному базису, содержанию труда. Если в этих условиях социальные силы созидания нового общества окажутся достаточно мощны, то новые отношения смогут обеспечить технологическую революцию и это закрепит победу нового строя. Если нет – опережающая мутация завершится регрессом и вырождением попыток воздания нового общества. Для удобства дальнейшего анализа назовем «ранней» революцию, совершающуюся в условиях развитого (но не «позднего», «закатного») состояния старой системы и на базе адекватного для старой системы, но недостаточного для окончательной победы новой уровня развития ее материально-технических предпосылок.

 

Парадоксом при этом является то (и это очень спорная гипотеза автора, которую он выносит на обсуждение, не будучи сам в ней до конца уверен), что для совершения ранней революции, совершаемой на стадии зрелого состояния «старой» системы, социально-политические предпосылки складываются легче и полнее, чем в условиях «заката» последней. При этом, однако, материально-технические и социально-экономические предпосылки ранней революции оказываются развиты слабее.

 

Причин для этой амбивалентности несколько.

 

Во-первых, противоречия старой системы в ее зрелом состоянии максимально «чисты», социальное противостояние обнажено. Система еще не породила внутри себя массу переходных отношений и «компенсаторов», смягчающих общественные конфликты.

 

В то же время «классическое» состояние системы еще не порождает новых общественных сил, способных формировать новые отношения. Как известно, буржуазную революцию совершали преимущественно не крепостные, а социальные силы, возникшие на обломках крепостничества – лично свободные представили «третьего сословия». Точно так же можно предположить (и это прямая критика классического марксизма), что главным субъектом социалистических преобразований должен стать новый субъект, вырастающий как продукт снятия экономической зависимости работника (наемного характера труда). Сейчас можно предположить, что это будут представители «креативного класса», не подчиненные непосредственно капиталу (укажу в качестве примера на значительную часть учителей, социальных работников и т.п. субъектов по преимуществу творческой деятельности, занятых в «бюджетной сфере» и проявляющих в последние десятилетия очень большую социальную активность). Последнее отрицает тезис классического марксизма о революционной роли индустриального пролетариата.

 

Во-вторых, в рамках «классической» системы еще не сформировалась типичная для периода «заката» некая совокупность таких переходных отношений, которые «уводят» общественное развитие в сторону от «красной нити» исторического процесса. Переходные формы предотвращают (на более или менее долгое время) взрыв старой системы, создают некий «отводной канал», пространство для исторических зигзагов, порождая в конечном итоге тупиковые, но временно полезные для старой системы квази-новые общественные отношения. В результате вместо социализации производства и собственности развертывается экономика, в которой господствующее положение занимают гигантские акционерные капиталы; вместо свободного труда – формы «народного капитализма» и социального партнерства; вместо ассоциированного планирования – бюрократическое и потому малоэффективное государственное регулирование; вместо свободного и гармоничного развития личности – общество потребления (а теперь уже и пресыщения). Эти переходные формы, намеренно повторю этот тезис, уводят развитие в сторону от дороги рождения качественно нового общества, создавая пространство «обходов», в котором вполне могут развиваться и технологии, и благосостояние…

 

В то же время эти переходные отношения создают определенные социально-экономические и общественно-политические предпосылки для нового строя. Так, формирование гигантских акционерных обществ создает предпосылки для социализации, государственное регулирование – для демократического планирования, социальное партнерство – для освобождения труда и т.п.

 

В-третьих, период «заката» общественно-экономических систем рождает специфические, приспособленные к задачам выживания и развития прежней системы, пути развития технологий, прежде всего – труда. Так, объективно создаваемая развитием индустрии необходимость перехода к преимущественно творческой деятельности в условиях позднего капитализма оборачивается приоритетным развитием того, что я условно назвал «превратным сектором». В самом деле, для последних десятилетий характерно наиболее быстрое развитие таких сфер, как финансы, государственное и корпоративное управление, масс-культура и СМИ, военно-промышленный комплекс и т.п., где по преимуществу создаются продукты, мало способствующие прогрессу производительности труда и человеческих качеств. Вместо приоритета воспитателей и учителей, врачей и экологов, ученых и художников поздний капитализм формирует приоритеты финансистов и брокеров, охранников и моделей, звезд шоу-бизнеса и рантье…

 

Кстати, в условиях позднего феодализма также формируется своеобразный превратный сектор – сфера производства непроизводительных предметов роскоши, огромная «сфера услуг» (растущие полчища слуг), непомерные военные расходы и т.п.

 

Кроме технологических зигзагов закатные траектории порождают и зигзаги социальные. В обществах, где застаивается старая система, господствующими становятся ценности и стимулы, характерные для «закатного» типа личности с его отторжением парадигм социального творчества (да и вообще прогресса), ориентацией на ценности превратного сектора, а не социальное обновление. В результате складываются мощные общественные противовесы интенциям рождения нового общества.

 

Тем самым перед социальной революцией в поздних системах встает особая задача: вывести технологическое и социальное развитие из того тупика, в который его заводит процесс заката прежней системы. Если же революция совершается в обществе, где эти тупиковые траектории еще не господствуют, то задачи движения к новому обществу упрощаются…

 

Однако, этот параметр так же амбивалентен, как и два предыдущих. Уводя социальный и технологический прогресс в сторону, переживающая закат система, тем не менее, развивает производительные силы, повышает производительность труда и в этом смысле продвигает нас к новому обществу.

 

В результате сказанного мы приходим к не слишком очевидному и несколько парадоксальному с точки зрения классического марксизма (но в нынешнем веке отнюдь не оригинальному) выводу: для успешной социалистической революции в идеале (который на практике, естественно, никогда в полной мере не достижим) необходимы следующие условия:

 

(1) высокий уровень производительности труда и технологического развития, достаточный для хотя бы формального освобождения труда, при относительно слабом развитии превращенных форм этого прогресса (превратного сектора);

 

(2) развитие социальных сил освобождения, стоящих «по ту сторону» классического пролетариата при сохранении «прозрачности» социального противостояния и относительно слабом влиянии превратных ценностей и стимулов;

 

(3) формирование относительно «чистых», адекватных задачам саморазвития нового общества форм переходных отношений.

 

Иными словами, к социализму лучшего всего было бы идти в стране, где еще нет переразвитого «общества пресыщения», но уже есть высокий, не меньший чем в сегодняшних развитых странах, потенциал технологического и социального прогресса плюс налицо (само)организованный субъект общественного обновления, переполняемый социально-творческой энергией.

 

В реальной истории все было и есть много сложнее. Так, в Российской империи начала ХХ века в результате ее внутренних противоречий, крайне обостренных Первой мировой войной, были налицо только предпосылки второго блока, да и то в крайне странном виде – в виде симбиоза нескольких миллионов солдат, матросов и рабочих, готовых отдать свои жизни ради снятия неимоверно тяжелых противоречий России 1917 года, и нескольких сотен тысяч (само)организованных большевиков и их союзников, действительно способных с сознательному социальному творчеству. В результате предпосылки первого и третьего блоков в нашей стране создавались ценой максимального напряжения не-технологических и не-экономических факторов: массового насилия и массового энтузиазма. Неизбежное исчерпание потенциала сначала (к началу 50-х) первого, а затем (к концу 60-х) и второго вызвало неизбежный крах этой опережающей мутации.

 

Что касается современного состояния мира, то автор видит только один, да и только несколько фантастический вариант комбинации условий, наиболее благоприятных для социалистической революции. Это некая система, в которой значимую роль играют люди, занятые хотя бы отчасти социально-творческой деятельностью, в незначительной мере подчиненные стандартам общества пресыщения; для которых, однако, характерен достаточно высокий (близкий к среднему для развитых стран) уровень благосостояния и производительности; где налицо достаточная сильная тенденция самоорганизации и слабо развито подчинение труда капиталу; где труд осуществляется преимущественно не в превратном секторе, а господствующими социальными институтами являются не формы, типичные для позднего капитализма (корпоративный капитал), а иные, более адекватные для решения задач (формального) освобождения труда (формы, характерные для «экономики солидарности», «демократии участия»…). Эта система должна, однако, оставаться под внешней властью капитала, ибо иначе это будет уже готовый социализм.

 

На первый взгляд, системы, для которой были бы характерны хотя бы в значительной мере названные выше черты, нет и быть не может. И это действительно так, если мы говорим о некоторой стране. Однако современный мир – это мир глобализации, а не национальных государств. И потому мы можем поставить вопрос по-другому: а нет ли в современном мире такого субъекта глобальных процессов, который был бы близок по своим основным параметрам к названной выше модели?

 

На этот вопрос ответ найти уже несколько легче. Внимательный исследователь, знакомый с альтернативами современного мира, его уже, по-видимому, увидел: это сети новых социальных движений и неправительственных организаций. Для них и их членов в основном характерны названные выше черты, но они по-прежнему живут и действуют в мире, подчиненном глобальному капиталу. Именно против него они и могут совершить социальную революцию. Только это будет не столько национальная революция в виде штурма нового Зимнего дворца или Казарм Монкада, в которых засели силы капитала, сколько глобальная революция против правил тотальной гегемонии капитала.

 

Естественно, это уже значительный отход (надеемся – вперед) от классического марксизма. Но, повторю, было бы странно ожидать от марксиста того, чтобы он считал возможным видеть и тем более осуществлять социальные преобразования по модели позапрошлого века…

 

Вернемся к проблеме, поставленной в начале этого раздела: почему же развитие в ХХ веке пошло не по Марксу? Почему социалистические революции совершились не в наиболее развитых странах, а там, где совершились, породили не только определенные достижения, но и монстров наподобие ГУЛАГа, в конечном итоге закончившись крахом порожденных ими систем? Почему господствующей стала траектория самореформирования капитализма?

 

Ответ на этот вопрос я уже отчасти дал выше. Карл Маркс и понимаемый только как наследие самого Маркса марксизм были и остаются ограничены исследованием преимущественно классического состояния капитализма. Они не принимали (и не могли принять в силу исторической специфики) во внимание всей многосложной диалектики заката и рождения систем, сложностей их нелинейной трансформации, хотя ряд предпосылок такого анализа (в частности, идею формального и реального подчинения труда капиталу) в этом наследии есть.

 

Однако этого мало. Главный новый параметр, привнесенный ХХ веком, – это осознание того, что действительная проблема социального обновления последнего столетия (если не более) это не столько переход от капитализма к социализму (коммунизму как посткапиталистическому способу производства), сколько гораздо более масштабный переход – переход от «царства необходимости» к «царству свободы», от метасистемы обществ, основанных на отчуждении и приоритетном развитии материального производства, к пространству и времени социального развития, лежащего «по ту сторону» отчуждения и собственно материального производства.

 

Главными сегодня становятся глобальные проблемы, а не классовая борьба: «провал» марксизма?

 

Итак, по мнению автора, ключевое отличие современного марксизма (и большинства других социально-освободительных теорий ХХ – XXI веков) от марксизма классического состоит в том, что первый (не всегда осознанно) поставил во главу угла проблему принципиально более масштабную и сложную, нежели «только» вопрос смены капитализма новым общественным строем – уже названную выше проблему заката «царства необходимости» и рождения «царства свободы».

 

Для себя этот тезис (в гораздо более примитивной формулировке) автор впервые открыл более тридцати лет назад, оканчивая первый курс МГУ. Буквально через несколько дней я обратился к Марксу и с радостью обнаружил, что это одно из ключевых положений, четко сформулированных как самим Марксом, так и его сподвижником Энгельсом. Несколько позднее я с еще большей радостью обнаружил эти тезисы в работах своих учителей – марксистов-шестидесятников СССР. Получив доступ к зарубежным «диссидентским» изданиям я (и уже без удивления – странно было бы думать, что западный марксизм не развивает этих идей) нашел богатые исследования по этой проблематике.

 

Так вот, именно этот «нюанс» (проблема перехода «по ту сторону» материального производства, проблема глобальной трансформации всей «предыстории»), в большинстве случаев игнорировавшийся в примитивных марксистских текстах ХХ века (но, повторю, не самим Марксом и не творческим марксизмом), и позволяет объяснить большую часть специфических для начавшейся около столетия назад эпохи глобальных проблем.

 

Самим Марксом эта проблематика была только намечена, а ортодоксальным «марксизмом» сталинской поры проигнорирована. Как следствие анти-марксизм, знакомый по преимуществу только с этими, самыми примитивными версиями критикуемой им теории, сделал вывод об еще одном провале марксизма.

 

Самое смешное, что в некотором, крайне ограниченном смысле, эта критика была правомерна: классический марксизм, действительно, основной акцент делал на исследовании развитого капиталистического способа производства, его социально-классовых противоречий, предпосылок и движущих сил его снятия. Исследование того проблемного поля, которое выдвинулось на первый план в ХХ веке, в работах Маркса и Энгельса было лишь намечено. Зато в ХХ веке оно неслучайно оказалось в центре внимания практически всех основных течений творческого марксизма и – шире – демократической социалистической мысли. Берусь утверждать, что именно глобальная проблема нелинейного перехода из «царства необходимости» в «царство свободы» стала генетически-всеобщей основой большинства специфических новых разработок марксизма ХХ – XXI веков.

 

Лишь несколько мозаичных иллюстраций к этому тезису.

 

Проблемное поле А.Грамши – темы гегемонии (категория, характеризующая одну из основных форм отчуждения и, одновременно, потенциал его снятия), проблемы роли интеллигенции и культуры, идеи свободной добровольной ассоциации – все это проблематика, существенно выходящая за традиционные рамки исследования капитала и пролетариата. Но в работах этого мыслителя тема глобального скачка к новому качеству общественного бытия, снимающего всю предысторию, только намечается.

 

Исследования Г.Лукача, особенно его работы по истории классового сознания и феноменологии общественного бытия, прямо выводят нас на проблемы отчуждения во всем многообразии его видов, характерных для «царства необходимости», а не только капитализма. Будущее общество все более позиционируется именно как снятие всей предыстории, что позволяет ученому сделать целый ряд интереснейших следствий для теории социализма, но это уже другая тема. Существенно, однако, что эта линия была затем активно развита в работах как советских (М.Лифшиц, Э.Ильенков и др.), так и западных ученых (И.Мессарош, Б.Олман и др.). Косвенным ответвлением этого направления стали ученые, близкие к школе «Праксис» (так же акцентировавшие недостаточность исследований в рамках проблемного поля классического марксизма).

 

Тематика Франкфуртской школы непосредственно слабо пересекалась с рассматриваемыми нами фундаментальными социальными проблемами, но в своих гуманистических, освободительных интенциях они неявно тяготели к явно более широкому, нежели сугубо классовый, взгляду на проблему освобождения человека и общества. Впрочем, эти интенции вкупе с постепенным отказом от диалектики и переходом к анализу «коммуникативных» аспектов бытия увели их в сторону от проблем социальной эмансипации…

 

В отличие от них Ж.-П. Сартр и подавляющее большинство его последователей из круга марксистов проблемы гуманизма и свободы (причем свободы позитивной, не «свободы от», а свободы деятельного совместного преобразования мира) сделали непосредственным центром исследования. Они четко переместили акцент на проблематику принципиально более глобальную, нежели исследование собственно классического капитализма. Сходную тенденцию выразили и другие гуманистические направления в социальной философии и психологии (один из наиболее ярких примеров здесь – Э.Фромм). Интереснейшие работы по проблемам свободы, гуманизма, отчуждения появились в 60-70-е гг. в СССР, Польше, Венгрии, ГДР и др. странах «Мировой социалистической системы».

 

Вообще, поставив в центр внимания проблемы человека и свободы, творческий марксизм середины ХХ века по сути дела (хотя и не всегда осознавая это теоретико-методологически) перенес акцент с экономико-политических вопросов анатомии капитализма и его кризиса на иные проблемы. Проблематика социальной эмансипации Человека и Природы стала центральной для левых теоретиков с этого периода, породив широчайший спектр взаимопересечений гуманизма и социализма.

 

Поставив в центр внимания всю совокупность параметров, угнетающих и порабощающих человека, марксизм смог адекватно ответить на вызовы основных глобальных проблем, этим угнетением рожденных. Так в круг внимания исследователей левого спектра оказались включены проблемы эмансипации женщин (левый феминизм), расового неравенства, взаимодействия «центра» и «периферии», миграции и мн.др.

 

Другой крупнейшей подвижкой стало привнесение в марксизм и теорию социализма экологической проблематики. И хотя постановка задачи «натурализации человека и гуманизации природы» относится еще к рукописям Маркса 1844 г., свою действительную актуальность этот блок проблем обрел лишь во второй половине ХХ века. Для этого были как мощнейшие эмпирические основания (обострение экологических проблем и превращение их в глобальные), так и теоретические предпосылки. О последних несколько слов особо. Тема скачка «по ту сторону собственно материального производства» в качестве одной из главнейших своих проблем неслучайно выдвигает принципиальное изменение отношения общества и природы: последняя в процессе движения из «царства необходимости» в «царство свободы» должна превратиться из прежде всего предмета труда (ресурса материального производства) в прежде всего культурную ценность (биосфера как самоценное условие воспроизводства человеческой личности и общества в целом). Так в повестку дня альтернативного теоретического мышления вошел экосоциализм и различные вариации на темы решения проблем не просто сохранения, но возрождения Природы.

 

Подчеркну: подавляющее большинство теоретиков левого спектра, работающих над проблемами феминизма, экологии и т.п., как правило, не акцентируют или даже не осознают содержательной связи их исследований с глобальным контекстом грандиозной трансформации, начало которой мы все переживаем вот уже столетие. Нелинейно и крайне противоречиво начавшийся скачок из «царства необходимости» в «царство свободы», а не только закат капитализма – вот глубинная основа и объективных, онтологических проблем снятия всех видов отчуждения Человека, Природы, Общества, и гносеологического акцента на этой проблематике.

 

В эту ложку гуманистически-экологического меда следует, однако, добавить изрядные порции современного неопозитивистского и постмодернистского дегтя. Конец прошлого и начало нынешнего веков ознаменовались кризисом не только стран «реального социализма», но и едва ли не всей марксистской теории. «Новые левые», постарев, потеряв свое активное alter ego («мировое коммунистическое движение» в качестве достойного оппонента) и столкнувшись с бешеной атакой неолиберализма, в значительной части растерялись, а то и капитулировали под этим натиском. В результате последние два десятилетия стали периодом не только заката «больших нарративов», но и отхода значительной части (экс-?) марксистов от масштабной социальной тематики вообще.

 

Позитивистки-прагматический взгляд сделал постановку «абстрактной» проблемы социально-экономического и политико-идейного освобождения не только немодной, но и едва ли не ненаучной (в самом деле, результаты такого рода исследований плохо поддаются верификации…). Постмодернизм вообще объявил единственно достойными интеллектуала деконструкцию, десубъективацию, декцентрацию и т.п., что, естественно, потребовало отказа от проблем поиска Истины, Добра и Красоты, а вместе с этим фактически запретило даже постановку проблемы гуманизма и свободы (последняя рассматривается постмодернизмом едва ли не единственно как свобода от Истины, а то и вообще контекста-содержания). В результате конец ХХ – начало XXI веков ознаменовались засильем не только в «мейнстриме», но и в среде левых интеллектуалов либо узких позитивных исследований, либо постмодернисткой критики, то и дело сползающей в хулу…

 

Естественной реакцией большинства «традиционалистских» марксистских теоретиков на произошедшие в ХХ веке теоретические сдвиги стала критика акцента на глобальной гуманистически-социо-экологической проблематике. Она вновь (как и во времена брежневизма) стала рассматриваться как едва ли не предательство интересов классовой борьбы наемных рабочих и ревизионизм.

 

В этой критике, заметим, есть и доля правды: проблемное поле трансформации «царства необходимости» в «царство свободы» не может и не должно полностью вытеснять «традиционных» марксистских вопросов исследования анатомии позднего капитализма, его заката, сил и путей формирования посткапиталистической общественной системы (социализма). Так перед марксизмом нового века встает целая серия задач, среди которых первоочередными, на мой взгляд, являются следующие. Во-первых, реабилитация во всей его полноте вопроса о глобальной трансформации «царства необходимости» в «царство свободы» как генетически-всеобщего основания всех проблем эмансипации Человека, Общества и Природы. Во-вторых, проблемы содержательного исследования природы, противоречий и путей снятия позднего капитализма. В-третьих, соединение этих двух проблемных областей в рамках единой теоретической парадигмы. В-четвертых, конструктивная критика узкого прагматизма и постмодернизма как по большому счету тупиковых методологий. Подчеркну: единственно возможной позитивной основой для такой критики станет дальнейшее развитие марксистской методологии, превращающееся для левых теоретиков в одну из задач первостепенной важности.

 

Подводя итоги данного текста, сформулирую ответ на едва ли не главный упрек в адрес марксизма – упрек в не-предвидении успехов реформ и поражений революций, в не-предвидении того, что капитализм окажется столь устойчивой системой. Ответ на него, коротко суммируя сказанное выше, сможет звучать следующим образом. Во-первых, классический марксизм оказался прав в том, что даже индустриальный капитализм создает основания для социалистических революций. Парижская коммуна; революции в Российской империи, Германии, Венгрии и т.д. в начале ХХ века; победа социалистических сил в Восточной Европе, на Кубе, во Вьетнаме, в Чили и т.п.; попытки социалистического строительства в Китае и ряде стран третьего мира… – все это, несмотря на поражения, нельзя считать случайностью. Ну а то, что продукты этих первых ранних революций оказались крайне противоречивыми, следует считать скорее закономерностью, чем случайностью.

 

Другое дело, что, во-вторых, классический марксизм не предвидел и не мог предвидеть всей сложности, нелинейности, длительности и противоречивости трансформационных процессов, всей диалектики заката капиталистической системы. Но первые шаги, восполняющие этот пробел классики, уже сделаны марксизмом ХХ – XXI веков.

 

В-третьих, в классическом марксизме оказался недооценен сделанный им же вывод о переходе не только от капитализма к новому обществу, но от всей эпохи отчуждения к эпохе социального освобождения как главном содержании переживаемых человечеством трансформаций. Эта глобальность перехода поставила вопрос реформирования и/или революционного преобразования капитализма в контекст гораздо более масштабной проблемы принципиального решения системы глобальных проблем отчуждения Человека, Общества и Природы.

 

Наконец, подчеркну: открытые Марксом и его сподвижниками законы классического капитализма остаются актуальны в той мере, в какой нынешняя система сохраняет как свою генетическую основу основные черты капитализма: экономика остается рыночной и более того, растет рыночный фундаментализм; труд по преимуществу является наемным, а капитал стремится к максимизации прибыли; социальное неравенство в мире не снижается… Другое дело, что эти законы сняты и дополнены новыми закономерностями, характерными для позднего, переходного к постиндустриальному капитализма и эпохи заката «царства необходимости», эпохи глобальных проблем.

 


 

 

1.3. Марксизм и цивилизационный подход: полемические заметки.

 

(За размышлениями о многообразии цивилизаций и приоритете социокультурных ценностей скрывается всего лишь апология конформизма)[36]

 

Поводом для написания этого текста стала обращение моего заочного учителя профессора В.Ж.Келле с предложением открытой полемики о потенциале марксизма и цивилизационного подхода в решении некоторых фундаментальных социо-философских проблем. В.Ж.Келле передал мне один из своих последних текстов и именно с ним я и начал работать[37]. Но в процессе этой работы мне пришлось в очередной раз обратится и к широкому кругу других исследований по проблемам «цивилизационного подхода». Последнее, в свою очередь, обусловило необходимость начать разговор с постановки вопроса о причинах столь широкого распространения этой методологии в настоящее время.

 

О причинах нынешнего господства цивилизационного подхода. Вместо вступления (возможно чрезмерно пространного и сердитого)

 

Вызванный разными причинами отказ большинства социальных философов от марксистской парадигмы очень быстро обернулся торжеством цивилизационного подхода как неявно господствующей методологии философии истории. Эта трансформация прошла как бы сама собой, чему есть немало причин как объективного, так и субъективного свойства. О первых мы рассуждать не будем. Что же касается объективных причин, то к ним следует отнести прошедшее в 90- е годы прошлого века радикальное изменение общественной практики, того, что несколько старомодно можно было бы назвать «общественным бытием». Распад «Мировой системы социализма» не случайно сделал столь модными теории «конца истории» и «столкновения цивилизаций». Подобно брэндам Coca-cola или Hugo Boss, вытеснившим квас и «Москвичку», они заполонили опустевшую нишу, став квази-методологией для многих философов, превратившихся по преимуществу в «интеллектуалов». Меньшинство же сторонников «цивилизационного подхода» представлено собственно философами и методологами, для одних из которых цивилизационный подход стал адекватной методологией для их идеологий (прежде всего – державных, консервативных), для других – следствием серьезного исследования «провалов» марксизма. Именно к числу последних относится, как мне представляется, профессор Келле.

 

О работах этого автора специально ниже (они явно стоят особняком), а сейчас о причинах столь широкого распространения идей первых двух групп исследователей.

 

Цивилизационные «концепты» (этот пост-модернистский термин точнее, нежели иные отражает суть дела) стали превратными формами нового общественного [само] сознания [философствующего сообщества], объективно порожденными новой реальностью. Эта реальность ознаменовалась едва ли не полной одномерностью социального бытия, в котором восторжествовала глобальная гегемония капитала (скрытая под вывесками неолиберализма и однополярного мира), пронизанная глубинного проблемами, рассекшими мировое сообщество прежде всего по оси Север- Юг.

 

Эти формы возникли, повторю, закономерно.

 

С точки зрения такого социального «эктора» (опять же здесь данный постмодернистский термин неслучаен) как глобальный капитал в 90-е годы прошлого века история, действительно, завершилась. Завершилась история прогрессивного развития его гегемонии. Он подчинил себе все. И – как ему объективно казалось вплоть до недавнего времени – окончательно и навсегда.

 

Точно так же в концепте такого «симулякра» (как бы реалии) как мировая геополитика никакого другого основания кроме особых цивилизационных (или – более узко – национально-государственных) интересов у явно обостряющихся мировых столкновений быть не могло, ибо неслучайный концепт «конца истории» и [как бы] окончательное господство такого эктора как глобальный капитал накладывали жесткий запрет на поиск социально-экономических процессов, альтернативных названной гегемонии. Все альтернативы были объявлены несуществующими, ибо… они действительно почти не существовали: победа неолиберальной глобализации казалась окончательной.

 

Но эти формы были именно превратны. Они как бы выворачивали наизнанку реальность, выдавая видимость за единственно возможную реальность и создавая иллюзию наличия иного, «наведенного» (как морок, который колдун насылает на зачарованный город) содержания. Действительным содержанием глобального изменения, действительно имевшего место чуть менее 20 лет назад, был кризис первой, не слишком удачной и обреченной на поражение с вероятностью более 90% (да простят меня читатели за это грубое упрощение!) попытки радикального ускорения процесса разрешения глобальных проблем человечества, вызванных начавшейся трансформацией предшествующей системы отношений общества и природы, экономики и социума, человека и культуры в новую общественную организацию.

 

Этот процесс трансформации идет с конца позапрошлого века через череду мировых войн и глобальных катаклизмов.

 

Через серию кровавых контр-революций, фашистских и полуфашистских диктатур (Япония, Италия, Испания, Германия, Португалия, масса стран Латинской Америки и мн. др.).

 

Через геноцид и уничтожение многих десятков миллионов человек в войнах за сохранение колониального господства (Вьетнам, Камбоджа, Лаос, Алжир, ЮАР и мн.др.).

 

Через атомную бомбардировку мирных жителей в Хиросиме и Нагасаки…

 

Этот процесс включал череду попыток (в конечном итоге неудачных, но давших миру бесценный опыт позитивных и негативных уроков первых революций) продвижения к социализму: Франция 1871 и 1968, Россия в 1917, Германия и Венгрия в 1919; затем масса национально-освободительных революций, многие из которых несли в себе социалистические слагаемые, революции и начальные попытки строительства социализма в Китае и Вьетнаме, начало социалистических преобразований на Кубе, в Чили 1971 года и т.д. Заметим: я нарочито оставляю в стороне десятки стран Восточной Европы, Азии, Африки, где социалистические шаги делались при активном содействии со стороны СССР.

 

Процесс поиска нового общества продолжается и в нынешнем веке: стремление к созданию новой общественной системы вновь дало себя знать в Венесуэле, Боливии, ряде других стран, в мировом альтерглобалистском движении.

 

Но эта реальность скрыта под мощным куполом накрывшего мир рыночного фундаментализма и тотального масс-медийного манипулирования, под невидимым «невооруженным» [силой научной абстракции] взглядом мороком, создаваемым властью транснациональных корпораций, прото-империй (типа США), наднациональных экономико-военно-политических институтов (типа НАТО) и других глобальных игроков. Нам кажется, что мы живем в мире, где господствует в общем и целом честная конкуренция на рынках, где побеждают те, у кого товары лучше и дешевле. Что работники получают достойное вознаграждение за их труд и бедным является только лентяй или неумеха, а честно работающий гражданин принадлежит к среднему классу и имеет достойную и достижимую цель жизни: дом, машину (или две), обеспечение собственной старости и хорошего образования для детей. Что государства защищают инвалидов и стариков и стоят на страже общенациональных интересов. Что на выборах побеждают те партии, которые поддержаны большинством граждан… Конечно, везде есть свои проблемы, но они в общем и целом вполне разрешимы в рамках устоявшейся модели «цивилизованного общества» с его социально ограниченной рыночной экономикой, парламентской демократией и идейным плюрализмом.

 

Единственное, что мешает этому в общем и целом неплохо организованному сообществу, так это независимые ни от кого, «естественные» цивилизационные различия народов. Эти различия (столь же «естественно») могут порождать как конфликты, так и более спокойные пути взаимодействия.

 

Именно эту картину мира активно формирует победившая в конце прошлого века система отношений рыночного фундаментализма, глобальной гегемонии капитала и тотального политико-идеологического манипулирования. И человеку, который включен только в эту практику – практику зарабатывания денег с тем, чтобы пойти в супермакет, посмотреть телевизор и снова пойти на работу и в супермакет – иная картина просто не дана. Поверить, в то, что существует другой мир, такой человек не может, ибо в общественном бытии он для него… отсутствует. Рынок и капитал активно и целеустремленно выдавливают все те практики, которые не вмещаются в мир порождаемых ими превратных форм. Здесь все то, что нельзя купить и продать, превратить в частную собственность и источник получения денежного дохода, должно быть либо вычеркнуто из жизни, либо низведено до товара и/или капитала.

 

Это общий закон капитализма, но современная глобальная гегемония капитала преуспевает в этом особенно удачно. Она превращают свободное время – в досуг, а досуг в товар; вдохновенье творца – в профессионализм, а профессионализм – в «интеллектуальный капитал»; образованность, воспитанность, любовь, дружбу – в выгодные инвестиции в свое будущее развитие, а это уже капитал («человеческий»); солидарность – в доверие, а доверие опять же в капитал, на сей раз «социальный»; знание и истину – в информацию, а информацию – в объект частной собственности; культуру – в шоу-бизнес; природу и социальную ответственность – в «экстерналии», а их – в издержки…

 

Нечто подобное происходит и в сфере общественного сознания (здесь правильнее было бы сказать – «духовном производстве»[38]), где господствует система активного масс-медийного манипулирования, которая мощно глушит любые ростки альтернативного миропонимания.

 

Интеллектуальный собрат «рядового» представителя среднего класса оказывается в точно таком же положении. Он включен в массовое духовное производство стандартных духовных ценностей как единственную общественную практику. Его действительным индивидуальным интересом является обеспечение его индивидуального (семейного) благополучия и стабильности социума, к которому он принадлежит. Последнее сугубо неслучайно: эта стабильность, безопасность – одно из важнейших условий для его индивидуального благополучия (отсюда, кстати, искренний национал-государственный патриотизм). Альтернативное общественное бытие ему знакомо лишь в качестве суммы негативных примеров советского прошлого (для граждан России они перемешаны с ностальгией по могучей державе) и отрывочной информации о некоторых выходках «нецивилизованных» лиц или группировок, не считающихся с правилами цивилизованного бытия.

 

В результате человек, в общем и целом удовлетворенный этим «цивилизованным» общественным бытием, объективно, независимо от наличия или отсутствия у него магистерского диплома или ученой степени, оказывается глух и слеп по отношению к миру глубинных социально-экономических и общественно-политических, культурно-идеологических противоречий. Он их не может и не хочет слышать и видеть.

 

Более того, «рядовой», не включенный в альтернативные практики ученый, совершенно честно, но лишь непосредственно (не различая содержание и формы, сущность и видимость) и позитивно (я бы добавил – и потому не-критически) исследующий этот мир, имеет все основания искренне утверждать: опыт, практика свидетельствуют о том, что ничего такого, чтобы не было товаром и капиталом в социальной жизни нет. И это точная информация: тотальный рынок, гегемония капитала, политико-идеологическое и масс-медийное манипулирование всякую иную реальность из обыденной жизни выдавили.

 

Другое дело, что на самом деле существуют не только эти превратные формы, не только мороки проевратного мира товаров и капиталов, но и их действительное содержание, которое особенно жестко дает о себе знать в периоды кризисов и социальных сдвигов, разрушающих виртуальные замки финансового капитала и разгоняющих мороки «государства всеобщего благоденствия». Именно тогда становится особенно очевидна существующая и в «обычное» время практика жизни и деятельности всех тех, кто говорит: World is not for sale!

 

Впрочем, наш ученый-обыватель от этих практик бежит как от огня, а если жизнь его с ними сталкивает, он стремится как можно скорее спрятать голову в песок, объявив Октябрьскую революцию «заговором большевиков», Чавеса «калифом на час», всемирные социальные форумы – сборищем «луддитов нового века», а всемирный экономический кризис – «изменением конъюнктуры».

 

Если же противоречия этого вроде бы как цивилизованного бытия обрушиваются (в ряде случаев буквально – как башни ЦМТ в Нью-Йорке) на его голову, то он выступает с единственно органичных для него позиций перехода от «оружия критики к критике оружием» всех «нецивилизованных» сил.

 

Все это не публицистические преувеличения. Это рефлексия самосознание большей части не только рядовых граждан, но и интеллектуального сообщества (в том числе – философского) «цивилизованных» стран и моей Родины, в частности. И эта модель общественного сознания, повторю, неслучайна: она является объективным следствием того общественного бытия, которое господствует в мире на протяжении последней пары десятилетий.

 

Но – нарочито повторю этот тезис – в мире есть и иная практика – та, где хотябы частично снимается господство социального отчуждения. И потому есть и иное идейно-культурное бытие. И иные философские взгляды тех, кто занят саморефлексией в рамках этого бытия. Находясь в силу этой включенности в альтернативную практику во многом вне поля, подчиняющего человека глобальной гегемонии капитала, нам удается увидеть то, что скрыто от взора индивидов, не способных к критическому взгляду на современное общественное бытие.

 

Эти альтернативные общественные практики многообразны. И критические взгляды на существующее общественное бытие и господствующее общественное сознание различны. Автор этого текста не претендует на «истину в последней инстанции». Он всего лишь стремится показать, как выглядит с точки зрения современной марксистской теоретической школы, стоящей вне власти манипулятивных систем, тот цивилизационный подход, который оказался инкоропорирован современной идеолого-политической системой как адекватная ей модель философского самосознания.

 

Начнем с расхожего мнения, что марксизм нуждается в дополнении цивилизационным подходом.

 

Нуждается ли марксизм в «дополнении» цивилизационным подходом?

 

Марксистская философия истории, как правило, противопоставляется цивилизационному подходу как теория формаций, объясняющая все историческое развитие материальными, экономическими причинами и подгоняющая все историческое развитие под шаблон нескольких сменяющих друг друга способов производства. В отличие от последнего, цивилизационный подход делает акцент на духовных и культурных параметрах и исследует собственное многообразие каждого человеческого сообщества.

 

Эта трактовка марксизма груба до неприличия, ибо не только упрощает, но и искажает суть дела (сразу оговорюсь: здесь речь идет о работах основной массы «цивилизационников», а не о тексте В.Ж.келле). Но эта трактовка не случайна. Иные учебники по так называемому «Историческому материализму», не далеко ушедшие от «Краткого курса истории ВКП(б)», действительно, очень огрубляли марксизм, превращая его философию истории в 2пятичленку», весьма похожую на названную выше пародию. Но для серьезной полемики этот резон не годится, ибо всегда существовали и другие работы марксистов (от Лукача и Лифшица к Ильенкову, Келле, Батищеву, Мессарошу, Олману, Шаффу, Злобину, Межуеву и мн. др.), раскрывавшие действительную полноту марксистской философии истории.

 

Здесь не место для ее сколько-нибудь полного воспроизведения, но некоторые вопросы, указывающие на действительное соотношение марксизма и «цивилизационных» концептов я бы укажу.

 

Во-первых, марксистская социальная философия далеко не сводится к формационному подходу. В ней есть масса других принципиально значимых положений.

 

Начнем с того, что нас часто упрекают за безразличие к проблеме человека. Акцент же на этой проблеме характерен якобы только для «цивилизационного подхода». Между тем, генетически исходное положение социальной философии марксизма понимание человека как социально-творческого субъекта. Исследование так называемой «родовой сущности человека», начатое Карлом Марксом было продолжено Дьердем Лукачем (прежде всего в его «Онтологии общественного бытия») и широким кругом марксистов второй половины ХХ – начала нынешнего века. Генетическая сущность человека, его предельно абстрактная и вместе с тем предельно общая характеристика (генетически-всеобщая определенность – в категориальном аппарате Эвальда Ильенкова) – это не просто трудовое происхождение homo sapience. Это еще и бытие человека как субъекта социальной творческой деятельности, творца не только материально-вещественного богатства, но и культуры и – главное – истории. Именно эта «родовая сущность» оказывается отчуждена от человека в условиях «царства необходимости» (в других формулировках – «предыстории») в силу неразвитости как производительной силы труда, так и социальных отношений, культуры. Противоречие человека как творца истории и раба внешних для него природных (во все убывающей степени) и социальных сил – вот исходный пункт развертывания марксистской социо-философской концепции.

 

Кое-что из этой философской парадигмы явно и неявно (в России, в частности, через Бердяева и других экс-марксистов) инкорпорировал в себя цивилизационный подход. Последний ее, естественно интерпретировал своеобразным образом, трансформировав в соответствие с имманентно присущим этому подходу тягой к религиозной догматике в духе вечных норм человеческого, «цивилизованного» бытия. При этом, однако, были «утеряны» несколько «пустяков». Среди них – деятельностный подход, понимание человека как творца истории.

 

Другой «пустяк» – обоснованная в марксизме теория смены качественно различных общественных систем, рождающих разные виды отчуждения и, следовательно, разные социальные типы личности. Так, для товарно-капиталистической системы господствующим является знаменитый «экономический человек», важнейшей ценностью и стимулом которого является максимизация денежного дохода. Между тем, еще пару столетий назад такой тип личности был скорее исключением, чем правилом: люди жили в мире патриархально-родовых, кастовых, сословных ценностей.

 

И еще одна «деталь», отличающая марксизм от цивилизационного подхода – акцентирование существенных социальных различий в человеческом сообществе.

 

Итак, не отказ от родовых черт человека, но развертывание их в многосложное богатство исторически и социально-конкретных типов личности – вот что такое марксизм. Цивилизационный же подход, в той мере, в какой он акцентирует главным образом некие якобы универсальные и вечные ценности «цивилизованной» личности, оказывается гораздо беднее, проще марксистской философии истории. По сути дела он выдает типичную в настоящее время для западного мира тип личности и систему ценностей за некий универсум, «теряя» и историзм, и социальные различия и противоречия, и многомерность человека как экономического, социального, политического, культурного и т.п. субъекта.

 

Впрочем, это касается лишь одного из течений в цивилизационном подходе. Наиболее продвинутые сторонники последнего не только признают, но и изучают многообразие культурно-религиозных типов личности и даже признают неправомерным трактовку ценностей тех или иных цивилизаций как более или менее «цивилизованных» (да простят меня читатели за этот неизбежный стилистический огрех). Именно это течение упрекает марксизм за редукционизм и сведение критериев прогресса к соображениям выгоды пролетариата. Но здесь «циавилизационники» осуществляют не более чем уже не раз нами упомянутую инверсию: на место марксизма в очередной раз ставится отрывок из сталинско-сусловских догматов.

 

Продолжим размышления о якобы существующей необходимости дополнения марксизма «цивилизационным подходом». Для марксизма, во-вторых, отнюдь не характерен односторонний экономический детерминизм и игнорирование роли культурных, национальных, религиозных и т.п. «цивилизационных» параметров. Наша философская школа всегда (и чем далее – тем более развернуто, конкретно) показывала общество как совокупность сложных взаимодействий. Если говорить о соотношении производительных сил и производственных отношений, то первые (а важнейшей из них является, кстати, человек) лишь в общем и целом детерминируют прогресс последних. Производственные же отношения в порядке обратного влияния оказывают определяют социальный тип производительных сил, темп, меру, пределы их прогресса.

 

В свою очередь производственные отношения формируют не весь облик общества и человека, а лишь основные социальные страты (разные в исторически различных типах обществ) и основные, базисные параметры их взаимодействия, равно как и экономические основы, содержание политической системы – то, какой общественной страте (классу) принадлежит реальная власть в том или ином социуме и т.д.

 

То же касается и идеологии, которая в марксизме рассматривалась всегда как результат духовного производства, продукт интересов господствующего класса, выдаваемый (идеология по определению превращенная форма общественного сознания) за некие вечные и «естественные» духовные ценности. В добуржуазных обществах (и в Европе, и в Азии, и в матушке-России) абсолютно «естественной» и казавшейся «вечной» социальными и духовными нормами были рабство, сословное неравенство, включая право дворянина (или его аналога) избить своего холопа и т.п. В условиях племенного строя нормой и для Европы, и для Азии, и для жившей тогда своим изолированным миром Америки был характерен приоритет интересов социума над интересами личности.

 

И это только маленькие фрагменты сложной марксистской теории духовного производства. В рамках этой теории, кроме того, показано, где, как, почему и в какой мере социально-политическая жизнь и духовное производство влияет на материальные социальные и технологические процессы. Так что в том, что касается области духовной жизни цивилизационные теории на самом деле являются гораздо более плоскими и схематичными, менее конкретными (не в смысле описания фактов, а смысле выделения конкретно-всеобщих закономерностей развития, эволюции и инволюции), чем марксизм.

 

Вот почему, в-третьих, многообразие социумов, характерных для истории человечества во всей его пространственно-временной конкретности, никогда не сводилось марксизмом к пресловутым пяти способам производства и, соответственно, пяти формациям. Марксизм (если только рассматривать его как совокупность многих школ, развившихся за последние полтора века во всем мире, а не как старый учебник обществоведения для средней школы) не только раскрыл, но и обосновал правомерность многомерной историко-пространственной классификации социумов. Это и социумы с разными типами производительных сил, и разные способы производства (в узком смысле слова – системы производственных отношений), и разные общественно-политические, идеолого-культурные и религиозные системы.

 

Более того, в марксистских работах (с разной полнотой для разных социумов) было показано, как и почему в мире складывались в одних случаях относительно устойчивые социумы-тотальности (именно эти образования, характерные прежде всего для азиатского способа производства, часто обозначают как «восточные цивилизации»), в других – национальные государства (а это уже продукт товарного производства и, позднее, капитализма), в третьих же – трансформационных (особенно при нелинейной и долговременной смене способов производства) – господствовали крайне неустойчивые материальные общественные отношения и формы духовного производства.

 

Немало исследований посвящено в рамках нашей школы и объяснению того, почему те или иные религиозно-культурные традиции возникли, оказались устойчивыми или ушли в прошлое. В марксизме есть достаточно развернутые объяснения причин развития конфунцианства и язычества, ислама и христианства, атеизма и новой волны религиозного фундаментализма XXI века. Объяснения, апеллирующие и к противоречиям социальной материи, и к собственным закономерностям развития культур и религий. Эти объяснения, конечно же, не исчерпывающи; где-то они развернуты достаточно подробно, где-то лишь намечены. Но они есть. И они опираются на родуманную и целостную картину социального развития. Картину опять же таки постоянно развивающуюся и многообразную, включающую массу школ и течений, но относительно целостную, чего не скажешь о сугубо мозаичном цивилизационном подходе.

 

В этом смысле, как это ни парадоксально звучит, марксизм лучше, чем собственно цивилизационный подход, объясняет причины возникновения, распространения и упадка так называемых «цивилизаций».

 

Отчасти это происходит еще и потому, что собственно цивилизационный подход вообще редко обращается к методологии каузальности, к поиску причин, закономерностей, сущностей, предпочитая описание конкретных исторических процессов при минимальной их генерализации на основе признаков, очевидных для обыденного сознания («здравого смысла»).

 

Впрочем, российские сторонники цивилизационного подхода здесь сильно отличаются от своих западных собратьев, «греша» пристрастием к обобщениям. Другое дело, что эти обобщения, как правило, являются вне-рациональными, апеллирующими к трансцендентным, но не материальным основаниям, к вере, но не знанию (тем интереснее, отмечу вновь, работы В.Ж.Келле как сторонника скорее материалистического, социально-материалистического взгляда на историю).

 

Но это уже не «белые пятна» марксизма, а его принципиальное отличие от цивилизационного подхода.

 

Итак, на мой взгляд, «дополнять» марксистскую философию историю некими заимствованиями из методологии цивилизационного подхода просто бессмысленно, ибо последний уже и беднее марксизма даже на том поле, который он считает своей «вотчиной»: на поле анализа культурно-религиозных типов обществ.

 

Другое дело, что марксистская философия истории и, особенно, собственно историческая наука не могут и не должны развиваться вне диалога с авторами и работами, выполненными в рамках явной или неявной «цивилизационной» методологии. У этих авторов и в этих работах очень часто есть масса ценного исторического материала, первичных обобщений, наблюдений, оценок. Более того, у них есть очень важное для марксизма некритическое воспроизведение превратных форм общественного [само] сознания мира отчуждения. В этом смысле для марксизма эти работы есть крайне важный эмпирический материал для изучения самосознания отчужденного мира. Сторонники цивилизационного подхода зачастую тщательно, честно и искренне описывают эти миражи, что очень важно для марксиста. Еще важнее для марксиста то, как они обосновывают реальность этих миражей и мороков, ибо это указывает на то мнимое содержание, которое создается мороками и, тем самым, позволяют лучше понять механизмы, «переворачивающие» наизнанку общественное бытие в социумах, где господствует отчуждение.

 

Но я увлекся. Пора обратиться к собственно цивилизационному подходу.

 

Цивилизационный подход: дает ли он что-либо для целостного видения общественно-исторического развития?

 

Начну с того, что цивилизационный подход гораздо менее гомогенен, нежели марксизм, принципиально неоднороден и представлен спектром крайне разнообразных авторов. Я не хочу повторять весьма удачный, хотя и поневоле краткий анализ основных работ, принадлежащих к этому течению, данный в статье В.Ж.Келле, и потому ограничусь выделением лишь некоторых инвариантов, отбросив «грубый», «вульгарный» вариант этой методологии: в данном случае я имею в виду авторов, волей-неволей сводящих все проблемы общественного бытия к противостоянию одной – «подлинной» (Европейской, Евразийской, Мусульманской и т.п.) – цивилизации и всех остальных не- (или недо-) цивилизованных народов. С этими… авторами надо спорить на политических ристалищах или, что еще лучше, в суде.

 

Философские инварианты философско-исторических работ, лежащих в общем и целом в русле цивилизационного подхода, выделить, как я уже заметил, сложнее. Тем не менее, постараемся поработать в этом направлении, предлагая сразу же авторскую версию критики этих положений.

 

Начнем, пожалуй, с того, что основным полем исследования, поиска и выделения особенных черт различных социумов в рамках цивилизационного подхода становятся сферы духовной жизни, причем не столько культуры или идеологии, сколько религии (запомним этот неслучайный акцент). Проблемы общественного технологического развития и смены технологических укладов, различных типов экономических систем, социально-классового устройства и т.п. в рамках цивилизационного подхода разрабатываются в гораздо меньшей степени.

 

Этот акцент говорит о тяготении большинства из теоретиков этого подхода к философскому (в данном случае – социофилософскому) идеализму вплоть до прямо теологического толкования социальных процессов и истории. Далее в споре с этим подходом мы упираемся в так называемый «основной вопрос философии» и все те споры, которые с этим связаны. Кроме того, следует иметь в виду, что есть и философы-материалисты, тяготеющие к цивилизационному подходу (в частности, как мне показалось, В.Ж.Келле, о работах которого ниже). Поэтому для нас наиболее интересен не столько вопрос о материализме или идеализме (этот спор слишком сложен для фрагмента статьи), сколько о том, чем обусловлен для большинства сторонников цивилизационного подхода (об исключениях, в частности, работах В.Ж.Келле – ниже) столь мощный акцент на том или ином типе религии как главном детерминанте определенной цивилизации.

 

Эта неслучайность связана не только с упомянутым выше философским идеализмом. Не важно и то, что на уровне социально-идейном большинство сторонников цивилизационного подхода очевидно тяготеет к консерватизму. Общее стремление «цивилизационников» к выделению инвариантов истории, факторов, стабилизирующих общество, по сути дела – тормозящих прогресс (который ими либо отрицается, либо камуфлируется). И здесь религия становится той сферой общественной жизни, где как нельзя удачнее находятся все алкаемые сторонниками цивилизационного подхода характеристики социума. Она стабильна и малоизменчива, консервативна. Религия задает легко наблюдаемый критерий для историко-пространсвенной типологизации социумов (т.е. удовлетворяет позитивистскому критерию верификации). Она лежит в духовной сфере и по-видимому отвечает задаче исследования прежде всего человека. И самое главное: она унифицирует людей, снимает не только противоречия, но даже различия внутри тех или иных социумов. В последние десятилетия в связи с «исчезновением» социалистического блока как видимой антитезы «цивилизованного» мира религиозные различия стали прекрасным основанием для постепенного формирования облика нового врага в лице исламских фундаменталистов.

 

Так религиозная сфера становится едва ли не ключевой областью для построения философии истории у большинства сторонников цивилизационного подхода.

 

Между тем эта сфера не может быть признанна как универсальная основа выделения ни инвариантов социальной эволюции, ни особенных типов общества. Основные причины этого хорошо известны. Прежде всего, то, что это отнюдь не универсальная характеристика общества. Она наиболее значима в добуржуазных обществах и социумах, в которых наблюдаются реверсивные потоки исторического времени (в этом одна из причин любви к ней со стороны консерваторов). Она затрагивает лишь сферу общественного сознания и то не полностью. Даже в этой сфере она играет в разных обществах совершенно различную роль: от определяющей (в средневековой Европе, например) до малозначительной (например, в Китае на протяжении большей части его истории; в этой стране система духовного производства характеризовалась преимущественно иными детерминантами; современная система духовного производства в США представлена главным образом масс-медийными и масс-культурными, а не религиозными механизмами).

 

Кроме того, религия оставляет в стороне важнейшие характеристики, показывающие специфику того или иного социума, особенно в его исторической динамике (последнее весьма симптоматично: «цивилизационники» вообще стараются по возможности абстрагироваться от исторического развития…). Вне поля исследования в этом случае оказывается как раз все те области общественной жизни, которые указывают на проблемы прогресса: от технологий и экономических отношений до социальной структуризации и форм общественно-субъектного бытия и деятельности Человека.

 

Что касается марксизма, то он отнюдь не игнорирует эту сферу, но и не абсолютизирует ее роль. Более того, в марксизме развита теория религии как синкретичной формы общественного сознания, претерпевший серьезнейшие трансформации своей сущности, а не только форм и видов на протяжении человеческого развития. В отличие от цивилизационного подхода марксизм дал очень конкретную, многогранную социальную теорию религии, включающую анализ причин ее появления, этапов трансформаций и появления различных типов религий и т.п.

 

Наконец, для марксизма характерна развернутая многоплановая, содержащая множество различных течений и школ теория культуры, в которой опять же всегда показывалось, что последняя включает как некие инварианты по отношению к конкретным социумам (процесс культурного сотворчества субъектов по определению – марксистскому – открыт во времени и пространстве и не задан жестко ни социальными, ни «цивилизационными» особенностями), так и социально-детерминированные параметры.

 

Марксизм закономерности истории выводит на основе комплексного анализа всех сфер общественной жизни в их взаимосвязи и развертывании от простой синкретичной структуры в начале человеческой истории к все более и более сложной на протяжении исторического развития. Для марксизма человеческая история не одномерна. Она подобна могучему дереву, растущему из единого семени (генезиса деятельного социального человека) и становящемуся единым сложным организмом. Отдельные части этого организма имеют разную динамику и разные судьбы. Одни мощно и быстро тянутся вверх, другие эволюционируют в ривь и вкось, третьи отмирают…

 

И историко-пространсвенная типологизация социумов в марксизме строится не на основе некоего единственного критерия, а на основе комплексного, постоянно усложняющегося по мере развития общества исследования сложной взаимосвязи всех основных пластов и сфер общественной жизни. Какие-то из них лежат в основе и играют роль основных детерминант, какие-то оказывают преимущественно обратное воздействие на первые…

 

Еще одним типичным признаком цивилизационного подхода является не-акцентирование социально-экономических различий социумов. Оно сопряжено с тем, что многие из этих авторов трактуют данные пласты общественной жизни как некие вечные инварианты любого человеческого сообщества.

 

Наиболее актуальным здесь является подход к рынку как общецивилизационному феномену. Аргументы в пользу этого взгляда хорошо известны (они воспроизводятся и профессором Келле): рынок обеспечивает наиболее эффективный способ взаимодействия производителей в условиях разделения труда, позволяет автоматически соизмерять затраты и результаты, поддерживать сбалансированность в экономике, создавать стимулы для максимально полного использования трудового и предпринимательского потенциала человека. Наконец, как заметил, в частности, В.Ж.Келле, «ничего лучше человечество не придумало».

 

Контр-аргументы так же хорошо известны, но все же напомню их, ибо азы марксизма нынче что-то стали забываться даже теми, кто был среди его наиболее талантливых представителей.

 

Во-первых, рынок – это не более чем форма исторически определенной системы общественных экономических отношений. Эта система становится господствующей (охватывает большую часть трансакций человечества, когда большая часть жителей Земли начинает получать средства производства и предметы потребления через рынок и производить свою продукцию на рынок) только в первой трети ХХ века (в нашей стране только десять лет назад). Даже в Западной Европе система отношений товарного производства становится основным способом экономической координации только с XVI-XVIII веков. До этого люди производили продукцию, получали продукцию и обменивались деятельностью преимущественно в рамках общинного натурального хозяйства или через систему внеэкономического принуждения (от регулярных податей до войн как главного средства межгосударственного обмена). До Нового времени рыночные трансакции играли заметную роль лишь в некоторых социумах в некоторые периоды времени. И это не случайно: для развития отношений товарного производства и обмена необходимы достаточно развитые предпосылки, главной из которых является высокий уровень развития человека (он должен хотя бы уметь считать, не говоря уже о главном: высвобождении индивида из-под власти различных форм личной зависимости и превращении в частное экономическое лицо). Итак, более 90% своей истории даже в классовом обществе экономика была по преимуществу не рыночной. Рынок стал одной из особенных, порожденных долгим историческим развитием специфических социальных форм организации производства совсем недавно.

 

Во-вторых, тезис о том, что человечество не знает лучшего, чем рынок, экономического механизма, уже давно и всесторонне подвергался критике. Дело в том, что альтернативой рынку был и остается не только советский опыт, в котором то же далеко не все следует подвергать хуле. Уже ХХ век породил многообразные пост-рыночные формы экономической координации, доказавшие, что во многих сферах (в областях так называемых «провалов рынка») они гораздо лучше решают проблемы социального развития, нежели рыночный механизм. Масштабные структурные сдвиги, образование, здравоохранение, фундаментальная наука уже сейчас развиваются преимущественно на не-рыночных основах, а это главные сферы экономики будущего.

 

Кроме того, было бы наивным ожидать, что переход к пострыночной экономической координации произойдет в виде одномоментного позитивного скачка. Если к торжеству товарных отношений человечество шло тысячелетиями, переживая многократные периоды наступления и отката рыночных форм, если этот генезис всегда предполагал доминирование переходных форм (например, бартера или денежной формы феодальной ренты), то логично предположить, что генезис пострыночных отношений так же будет долгим и нелинейным, предполагающим господство переходных отношений (сознательное индикативное регулирование и программирование рынка, ставшее правилом для всех рыночных экономик – одно из таких отношений).

 

В-третьих, рынок – это далеко не социально-нейтральный механизм. Он предполагает и формирует особый социальный тип личности и отчужденных человеческих отношений. Это уже охарактеризованный нами «экономический человек», основные личностные черты которого (прежде всего – превращение денег в главное мерило ценности Человека) и способы человеческих взаимоотношений (конкуренция, товарный фетишизм и овщнение человеческих отношений как основные способы взаимодействия индивидов) осуждала большая часть мировой культуры: от Тимона Афинского через Шекспира к Толстому и Экзюпери. Но дело в данном случае не в осуждении и не в том, что у рынка есть «некоторые недостатки». Дело в констатации факта: товарные отношения – это не общецивилизационный механизм, а особенная система общественных отношений, формирующая в развитом состоянии особый тип личности, политических и идеологических взаимодействий людей, даже культуры, которую рынок стремится превратить в товар в соответствие с внутренним законом своего развития: максимальной экстенсивной («вширь), и интенсивной («вглубь», во все пласты общественной жизни) экспансии.

 

Не будем забывать так же, что своей всеобщности товарное производство достигает только тогда, когда товаром становится главный ресурс развития всякой экономики, главная производительная сила – рабочая сила человека. А это уже отношения наемного труда и капитала, т.е. капиталистический способ производства, капиталистическая социальная структура, буржуазный парламентаризм, соответствующая идеология и т.п. черты буржуазной общественно-экономической формации, о которой так не любят вспоминать сторонники цивилизационного подхода.

 

Наконец, не могу не обратить внимание на общеизвестный факт: своего наиболее развитого вида система отношений товарного производства и обмена достигла в условиях в условиях Западной Европы и США, но затем очень быстро подчинила себе экс-колонии и иную периферию (где были законсервированы добуржаузные общественные отношения), превратив японцев и китайцев, латиноамериканцев и русских, активно включенных в капиталистическую систему общественных отношений, в людей, ставящих деньги превыше любых религиозных и иных «цивилизационных» ценностей. Капиталистический способ производства очень быстро «съедает» добуржуазные формы общественной жизни.

 

В одних случаях эта трансформация зашла далеко и от добуржуазных отношений осталось очень мало (как, например, в Японии, которая еще сто с небольшим лет назад была феодальной). В других она только начинается (где – как в ряде стран экваториальной Африки – по первому, а где и по и по второму-третьему-десятому – как, скажем в России или Китае – разу). В последнем случае особенно сильны традиции общинного коллективизма и державности, ориентации на внеэкономическое принуждение и патриархальные семейно-брачные отношения, акцентированной религиозности и фанатизма – всех этих рудиментов натурально-общинной организации и отношений личной зависимости, довлевших над человеком в этих социумах тысячелетиями.

 

Товарно-капиталистические отношения, буржуазная общественно-экономическая формация в этих странах еще только рождается и рождается на удивление быстро, за считанные десятилетия, хотя и нелинейно (так, в ряде стран Азии сейчас наблюдается реверсивный процесс рефеодализации). И идет он мучительно, в крови и конфликтах. Этот бурный, резко интенсифицированный глобализацией «вторичный» (если не «третичный», исторически явно запаздывающий) генезис буржуазных отношений на «периферии», неизбежно воспроизводящий массу общинных, патриархальных, феодально-клановых форм, вступает в жесткий конфликт с господствующей системой давно сформированных и вступающих уже в эпоху заката капиталистических отношений в странах «центра». Более того, само формирование «центра» и «периферии» есть не более чем следствие сильно запаздывающего развертывания буржуазной системы в постколониальных и иных странах.

 

Внешне эти противоречия выглядят, действительно, как конфликт «цивилизаций», ибо пережитки добуржуазных отношений оказываются наиболее прочны именно в таких сферах как личностные, семейные (клановые), религиозные и т.п. отношения. Эти сферы в силу своей относительной самостоятельности, обладают гораздо большей инерционностью Человек и стереотипы его поведения меняются гораздо медленнее, нежели технологии и экономические институты (почему – это было хорошо известно и объяснено в марксизме еще более полувека назад в связи с анализом проблем генезиса капиталистического способа производства в колониальных и полуклониальных странах, в работах по проблемам «периферийного капитализма» и т.п.; мы к этому вопросу еще вернемся в последней части данного текста).

 

Кстати, в Европе традиции сословного неравенства и феодальной политической организации, церковный клерикализм и феодальная приниженность женщин – все эти традиции добуржуазной организации сохранялись столетия после победы капиталистических экономических отношений. Почему мы удивляемся, что в Азии, где капитализм победил едва ли полвека назад, женщины ходят в чадре, если в Англии женщины получили избирательные права только три столетия спустя после победы буржуазной революции? Так что в поведении, скажем, испанских крестьян XIX века какой-нибудь наш нынешний славянофил нашел бы гораздо больше «исконных» евразийских черт (общинности, приверженности к семейным ценностям, религиозности, любви к государю и т.п.), нежели в современном жителе Ярославля (не говоря уже о Москве, где живут все те же русские, только гораздо более включенные в систему капиталистических отношений и потому гораздо более приверженные «ценностям западной цивилизации»).

 

Так что большая часть «специфических черт» современных восточных и европейской цивилизаций оказывается обусловлена уровнем и историческими условиями перехода от той или иной формы добуржуазных социально-экономических отношений к той или иной форме буржуазных (о различиях западно-европейского, китайского, индийского, арабского и т.п. типов добуржуазных формаций, равно как и о различных моделях капитализма марксисты написали горы текстов, хотя эта тема, конечно же, далека от исчерпания).

 

В результате в современном глобальном социуме экономические отношения оказались универсализированы и унифицированы гораздо сильнее, нежели духовные, религиозные, семейно-брачные и т.п. сферы и перед исследователем-позитивистом сложилась достаточно простая картина: экономика у стран примерно одинаковая – рыночная, а духовная жизнь – разная. Следовательно, рынок – это универсальная цивилизационная ценность, а главные различия социумов лежат где? – В области духовной организации, религий, традиций. Вот вам и обоснование «цивилизационного подхода».

 

В то же время надо принять во внимание, что в марксизме теория добуржуазных общественных формаций разработана гораздо слабее, чем теория капитализма. Собственно Маркс не слишком много внимания уделял этому вопросу. Его последователи сделали отнюдь немало для прояснения основных черт добуржуазных общественных систем, но и «белых пятен», остро-дискуссионных вопросов остается немало.

 

К числу достаточно общепринятых положений современного марксизма, однако, относится то, что в силу низкого уровня развития технологий и большей зависимости этих сообществ от природно-климатических и географических условий, а так же мощного наследия сотен тысяч лет предшествующего развития кровно-родственных связей – в силу этих причин собственно экономические параметры играют в этих системах не столь значительную (по сравнению с капитализмом) роль. Более того, в добуржаузных социумах первоначально синкретично слиты все основные пласты материальных и духовных социальных отношений. Так, в отношениях личной зависимости синкретичны собственно экономическая составляющая (изъятие прибавочного продукта) и насилие (вне-экономическое принуждение как синтез эксплуатации и пред-политического подчинения), а в религии первоначально сплавлены практически все сферы духовного производства (от идеологии до культуры). На этом основании марксизм раскрыл своего рода закономерность: чем меньше нынешний социум ушел от добуржуазных отношений, тем более значимы для его жизни вне-экономические (так называемые «цивилизационные») параметры. Неслучайно поэтому активное вступление стран «периферии» на мировую арену столь обострило внимание к так называемым «межцивилизационным» различиям.

 

Однако довольно о рынке и капитализме. Продолжим наш анализ инвариантов цивилизационного подхода и их потенциала в деле решения фундаментальных проблем философии истории. Рассмотрим весьма типичный и уже упомянутый выше акцента на многообразии цивилизаций. В принципе эта черта могла бы расцениваться как сугубо позитивное стремление к адекватному отображению особенностей каждого социума (и эта задача, действительно, чрезвычайно важна для социолога и историка), если бы не одно «но». Дело в том, что в этом случае из проблемного поля исключается ключевой вопрос социальной философии, философии истории:, некоторых объективных вопрос о выделении некоторых закономерностей в общественном развитии человечества, теоретически истинных и практически достоверных обобщений. Причем не по принципу абстрактной общности ежа и половой щетки, а на основе выделения конкретных, развивающихся системных качеств различных социумов в их взаимосвязи, противоречиях, рождениях-смертях-взаимодействиях.

 

Эта методология оказывается «закрыта» для большинства сторонников цивилизационного подхода. Акцент на многообразии и своеобычности цивилизаций превращается в самодостаточный. Главным для большинства авторов становится не столько обоснование некоторых критериев выделения особенных цивилизаций и/или их систематизация, сколько позитивное описание каждой из них.

 

Как следствие этого в рамках цивилизационного подхода неявно признается право каждого из авторов на свой субъективный взгляд. Едва ли не каждый из них самостоятельно и оригинально решает, какие цивилизации выделяются, сколько их было и есть и каковы критерии их выделения. В результате для цивилизационного подхода характерна не слишком углубленная разработка методологических, концептуальных вопросов, они относительно мало обеспокоены выработкой общей модели философии истории (вплоть до игнорирования этого вопроса или его полного отрицания в современных постмодернистких версиях этого подхода).

 

В результате сознательного или бессознательного использования методологии позитивизма получается широкий набор разрозненных конкретных социо-исторических исследований тех или иных обществ. В случае использования методологии постмодернизма не получается даже этого: на место позитивных, эмпирически выверенных конструкций приходят детерриализованные концепты и симулякры, в которых исчезают даже абстрактные критерии цивилизованности, даже обоснование преимуществ «цивилизованных» сообществ перед «нецивилизованными» и остается лишь деконструкция любых социо-философских метатеорий.

 

В обоих случаях, однако, исчезают теоретически обоснованные основания для выделения не только закономерностей общественно-исторического развития, для системного взгляда на историю человечества, но и (как следствие первого) для выделения некоторой «красной линии» истории, прогресса, его критериев.

 

Есть еще и третий вариант, о котором я упоминал выше: типично российское богоискательство и богостроительство. В этом случае некая «цивилизационная» концепция философии истории выстраивается, но выстраивается теологически. В результате, как правило, появляется не столько обобщение практики с выводами о наличии некоторых закономерностей развития исторического процесса, сколько идеалистическая конструкция, призванная доказать богоизбранность одной из цивилизаций (у моих соотечественников, естественно, российской; вариант – евразийской).

 

Первые две модели оборачиваются отстраненностью социального философа от общественной практики. Для цивилизационного подхода типичен уход от проблем прогресса, его критериев, возможностей субъективного содействия (противодействия) последнему. Всякий социум, всякая цивилизация по-своему хороши и плохи. Прогресс – искусственно созданный и эмпирически не верифицируемый «большой нарратив», от которого можно и должно отказаться. Точка. Так и воспроизводится та позиция неявной апологии status quo, о которой я писал в начале как об объективном основании распространения цивилизационного подхода.

 

Третий взгляд служит философским основанием державно-националистических идеологий: от мягкого славянофильства до прямого черносотенства. Грешит аналогичной методологией и довольно примитивный, политически-ангажированный взгляд большинства социологов, идеологов, геополитиков как стран «центра», так и различных «периферийных» сообществ. Для первых – систем с господством отношений позднего капитализма с его рыночным фундаментализмом и гегемонией корпоративного капитала – характерно стремление насаждать везде «ценности цивилизованных государств» (социально-экономический и политико-идеологический стандарт этой самой глобальной гегемонии). Для вторых, особенно тех социумов, в которых в настоящий момент осуществляется реверсивная модель реставрации многих докапиталистических отношений, типичны акценты на религиозных стандартах их «цивилизации». За этим скрывается возрождение отношений личной зависимости, а так же синкретично-религиозных форм общественного сознания и социально-семейных отношений (т.н. «религиозный фундаментализм»), т.е. элементов базиса и надстройки азиатской модели позднего феодализма.

 

В любом случае цивилизационный подход оказывается в стороне от проблематики поиска путей социального освобождения, анализа объективно обусловленных путей снятия отношения социального отчуждения.

 

Впрочем, в нашем Отечестве есть и иные представители цивилизационного подхода, чьи методология и теория не только стоят во многом особняком, но и предлагают едва ли не единственно плодотворную (хотя бы в некоторых ее аспектах) версию цивилизационного подхода. Я имею в виду разработки В.Ж.Келле.

 

В.Ж.Келле. Зерна и плевелы одной из самых талантливых попыток интеграции марксизма и цивилизационного подхода

 

Мне довелось учиться марксистской философии истории, в том числе, по работам этого выдающегося ученого (многие из них написаны совместно с М.Я.Ковальзоном). Тем интереснее мне было сейчас обратиться к работам профессора Келле по проблемам теории цивилизаций и цивилизационному подходу.

 

Если оставить в стороне все то, что роднит этого автора с другими представителями данного философского течения (а роднит его не так уж мало: один из наиболее ярких и педалируемых этим авторов примеров – трактовка рынка, религии и т.п. как универсального цивилизационного механизма; не забывает В.Ж.Келле подчеркнуть и то, что цивилизационный подход делает акцент на устойчивости, целостности, стабильности социумов), то останется несколько важных особенностей. Они важны вдвойне потому, что в чем-то стихийно воспроизводятся многими социологами, политологами и идеологами, близкими к европейской социал-демократии. В этом смысле последние работы В.Ж.Келле могут стать для них социо-философским фундаментом.

 

К числу важнейших таких особенностей относится, во-первых, акцент на социо-культурных критериях выделения и исследования цивилизаций. Этот идущий от марксизма социальный дискурс, вытесняющий религиозные доминанты, безусловно, заслуживает поддержки. Равно как и стремление к углубленному исследованию социо-культурных общественных систем. Более того, в марксизме, при всей его многомерности, социо-культурная типологизация и периодизация была разработана гораздо слабее, нежели социо-экономическая. И этот «крен» можно было бы только приветствовать и восхищаться автором, который берет на себя смелость разработки этой сложнейшей проблематики (точнее продолжения тех разработок, котрые В.Ж.Келле ведет вот уже более полувека).

 

И здесь был бы совершенно не нужен «цивилизационный подход», если бы не одно существенное обстоятельство. В.Ж.Келле – строгий и точный исследователь. И если уж он сказал о своем использовании методологии цивилизационного подхода, то он ее действительно будет использовать. В данном случае это проявляется в том, что для него социо-культурные типы обществ оказываются в главном независимы от социо-экономических. Последние либо остаются «по ту сторону» анализа, либо объявляются – как уже упомянутый рынок – цивилизационными инвариантами. Вот с этим уже необходимо спорить.

 

Прежде всего, следует различить культуру как действительный инваринат общественно-исторического развития (я уже упоминал об этом выше) и духовное производство. Именно последнее с его особенными формами религий, идеологий, норм и правил поведения и т.п. и анализируется, как правило, в рамках цивилизационного подхода, ибо культура как сотворчество при всем многообразии ее особенных национальных и исторических форм всегда всемирна и – если так можно выразиться – всеисторична. Гомер и Конфуций, Петрарка и Низами, Борхес и Толстой, Шекспир и Рабиндранат Тагор, Евклид и Авиценна, Ломоносов и Коперник принадлежат всему человечеству во всей его истории. Они часть индивидуальной культуры каждого по настоящему интеллигентного араба и китайца, русского и англичаниа...

 

Иное дело духовное производство. Оно-то как раз является плотью от плоти различных социальных систем и их историко-пространственных моделей. Они различны для добуржуазных социумов и социумов капиталистических, для трансформационных и стабильных экономических систем, для различных историко-пространственных моделей капитализма и феодализма. Посему историко-пространственная типологизация систем духовного производства не может быть проведена достаточно строго вне марксистской философии истории.

 

Вот только вопрос: это ли хотел сказать профессор Келле? Если да, то по вопросу о социо-культурных инвариантах и особенностях различных обществ автор может согласится с профессором Келле. И это согласие будет очень важным, ибо это будет акцент на действительной универсальности, всемирности и «всеисторичности» («вечности») подлинной культуры. При этом, правда, останется неясным при чем здесь цивилизационный подход… Впрочем, эту тему я уже затронул во второй части текста и я еще раз вернусь к ней в конце статьи.

 

Во-вторых, особенностью цивилизационного подхода в трактовке В.Ж.Келле является то, что он не оставляет в стороне и такой аспект философии истории как социальное структурирование различных обществ. То, что в рассматриваемой нами статье он в отличие от своих предшествующих работ приписывает марксизму акцент исключительно на классовой борьбе мы оставим в стороне: это достаточно традиционная трактовка нашего течения, игнорирующая весь многосложный багаж марксизма за исключением нескольких политологических работ самого Маркса (это несколько странно для такого блестящего знатока социальной теории марксизма как профессор Келле, но нынче и не такое случается…).

 

В данном случае важнее другое: показ того, что вне анализа социальных различий и взаимодействий философия истории оказывается ущербна. Прямо автор анализируемого нами текста об этом не пишет, но это вытекает из его постулата о том, что цивилизационный подход (в трактовке Келле) акцентирует интегративные функции государства и права в форме ли классового господства или опираясь на классовую солидарность и партнерство. Сие существенно отлично от практически всех остальных трактовок цивилизационного подхода и… практически полностью совпадает с марксистской теорией классовых взаимоотношений, государства и права. Именно последняя утверждает, что государство есть продукт взаимодействия классов и осуществляет свои функции либо через господство одного класса над другим, либо через попытку их примирения (т.н. «социальное государство», которого не было во времена Маркса, но которое именно так – как попытку компромисса – трактует марксизм последнего полувека).

 

Названую выше особенность трактовки цивилизационного подхода в работе В.Ж.Келле можно только приветствовать. Но при этом вызывает большое удивление то, что, по мнению В.Ж.Келле, марксизм считает несущественными политико-правовые механизмы обеспечения демократии, прав человека и т.п. Вопрос, правда, что значит «существенными»? В каком смысле? В смысле сущности, определяющей природу общества? Тогда Келле прав. Но, похоже, он говорит об ином – о значимости этих институтов для социального прогресса, ибо в качестве подтверждения своей тезы он отсылает читателя к… опыту СССР. Неужели, уважаемый коллега, Вы и в правду считаете, что в СССР была воплощена в жизнь марксистская теория отмирающего государства и развивающейся в народное самоуправление базисной демократии? И как Ваши высказывания о якобы характерном для марксизма акценте на несущественности демократических институтов согласуются с сотнями, тысячами положений Маркса, Энгельса, Ленина, Лукача и т.д. и т.п., с программами практически всех коммунистических партий Европы и не только, в которых максимально последовательное обеспечение демократических прав и свобод всегда выставлялось и выставляется в качестве программы-минимум?

 

Так что, соглашаясь с В.Ж.Келле в том, что государство есть и механизм согласования классовых интересов, я не могу понять только одного: почему такая трактовка, по мнению ученого, должна быть искусственно исключена из марксистской парадигмы, где она давно и органично присутствует? Почему она должна быть отнесена к чертам «цивилизации» и трактоваться как свидетельство неполноты марксистской теории?

 

Ответ у нашего учителя и оппонента на эти вопросы на самом деле есть. Он состоит в том, что, в-третьих, профессор Келле трактует «цивилизацию» как некий особый концепт и одновременно некую особую практику, нацеленные на обеспечение единения, устойчивости, существования общества, на сохранение его инвариантов в отличие от марксизма, который несет с собой и теоретический и практический критический заряд, заряд развития, а значит и изменения, причем не только эволюционного, но и качественного (революционного).

 

В последнем наш оппонент отчасти прав. Марксизм, действительно, в своей сущности революционно-преобразователен. Но – и об этом Вы напрасно «забыли» упомянуть, уважемый профессор, – марксизм в отличие от сталинско-полпотовских практик (а таких практик хватает и у тех, кто нес и несет миру «цивилизацию» при помощи ядерных бомбардировок, напалма, крылатых ракет и т.п. методов обеспечения стабильности и гуманизма; эти методы давно и успешно применяются едва ли главным институтом поддержания современной «цивилизации» – НАТО) всегда выступал за позитивную критику; не зряшное отрицание, но снятие. Последнее касается и рынка, и частной собственности и остальных компонент современной «цивилизации»: Марксизм всегда говорил об их снятии, а не уничтожении. И об этом В.Ж.Келле прекрасно информирован, ибо именно этому он заочно учил меня лет тридцать назад.

 

Так что я опять не пониманию, какие именно игнорируемые марксизмом «скрепы цивилизации» Вы хотите найти при помощи цивилизационнного подхода?

 

Впрочем, гораздо больше я не согласен, как ни странно, с другим: с тем, что некоторые компоненты социал-демократической модели европейского капитализма (социально-регулируемый рынок, развитое гражданское общество, социальное партнерство, приоритет свободного развития личности), т.е. сугубо конкретного, исторически и пространственно очень ограниченного общественного устройства в Вашей статье неявно выдаются за… общецивилизационные ценности.

 

Это могло бы вызвать всего лишь недоумение, если бы не очевидность (и, к сожалению, не оригинальность) резонов для такого подхода. Просто В.Ж.Келле, как и подавляющему большинству европейских социал-демократов и их сторонников по всему миру, кажется, что ничего лучше человечство не создало и вближайшей исторической перспективе создать не сможет. И потому ему (и им) хочется, чтобы эти параметры были достигнуты всеми странами. И еще – чтобы на этом развитие остановилось. Ибо дальше идти страшно. Дальше возможны и необходимы качественные изменения существующего миропорядка…

 

В этом ответе причудливо соединены два очень разных начала. С одной стороны – сугубо научные, теоретически и практически обоснованные выводы о том, что такое (назовем его «социал-демократическое») общественное устройство, действительно, было бы объективно прогрессивным шагом вперед для большинства нынешних социумов. С другой – неоригинальный повтор идей социал-демократии, пытающейся именно свой стандарт выдать за универсальную ценность некой «цивилизации вообще».

 

Последнее отнюдь не безобидный методологический «огрех». В этом стремлении нынешние радетели этих вполне прогрессивных (хотя и исторически весьма ограниченных) институтов методологически ничем не отличаются ни от европейских инквизиторов, ни от исламских фундаменталистов, ни от сталинских парт-полит-пропагандистов, ни от натовских «демократизаторов»: для всех них характерно стремление выдать свои экономико-политико-идеологические интенции за универсальные цивилизационные ценности.

 

Другое дело, что содержательно ценности, выдаваемые социал-демократами за универсальные, принципиально отличны ото всех названных выше, ибо они на данный исторический момент действительно прогрессивны и за них стоит побороться в большинстве стран мира. Но при чем здесь цивилизационный подход? Это всего лишь старая добрая программа-минимум революционных марксистов и программа максимум марксистов социал-демократического толка.

 

Если же уйти от социально-политической практики, то окажется, что все инварианты того, что В.Ж.Келле называет «цивилизацией» (намеренно повторю!), – это не более чем исторически долго вызревавшие элементы относительно прогрессивной (социал-демократической) модели позднего капитализма. Во всяком случае, так они уже давно были «позиционированы» марксизмом. Можно, конечно, предложить их новую интерпретацию, но для чего? Что это даст социальной философии? Разве что новый вариант фукуямовского «конца истории», только в данном случае в несколько иной трактовке и с более глубоким обоснованием: социал-демократическая модель выступит как некий инвариант-идеал всей человеческой истории, к которому человечество шло и идет, постепенно накапливая и развивая эволюционным путем его различные элементы: рынок и его социальные ограничения, верховенство права и демократию, классовые компромиссы и социальное партнерство, культуру и религию… И все это при многообразии «цивилизационных» особенностей, их развитии и сохранении.

 

И это главное, что Вы это хотели сказать, уважаемый коллега и учитель?

 

Но это, к моему большому сожалению, не ново. Это уже более столетия пропагандируется в Западной Европе и для дальнейшей пропаганды этого совсем не нужна особая методология «цивилизационного» подхода.

 

Впрочем, у В.Ж.Келле все же есть и нечто другое, скрытое за достаточно очевидным тезисом, сформулированным мной выше. И это «другое» очень интересно и ценно, хотя я и не уверен, что профессор Келле согласится с предлагаемой ниже мною интерпретацией некоторых его интенций.

 

Об инвариантах человеческой истории, «белых пятнах» марксизма и возможном непонимании главных достоинств теста В.Ж.Келле (вместо заключения; возможно не слишком уместного…)

 

Наиболее важным и интересным в тексте профессора Келле мне показалась попытка выделить в общественном развитии человечества некие инварианты, устойчивые эволюционные тренды, то, что не претерпевает качественных, революционных трансформаций на протяжении всей человеческой истории, то, что делает его Человечеством как целым, причем именно с большой буквы, с акцентом на гуманизме и Человеке как личности, на тех общественных «скрепах», которые помогают эволюции и укреплению этой линии общественного развития. И эти инварианты и «скрепы» профессор Келле совершенно справедливо ищет именно в социо-культурной жизни человечества (почему – чуть ниже). При этом наиболее интересен тот поиск, который мой учитель ведет не в области формально общих признаков тех или иных социумов (что типично для большинства «цивилизационников»), а в сфере тех достаточно глубинных процессов, скрытых за особенными, исторически и социо-пространственно внешне различными формами обществ, что действительно соединяют историю в (1) единый (2) процесс (здесь важны и первый и второй акценты).

 

Если совсем честно, то эта линия лишь намечена в работе В.Ж.Келле. Ее там можно скорее угадать, чем найти. Почувствовать, зная философские корни данного текста и предшествующие работы его автора. В самой статье эта линия переплетена с достаточно известными тезисами, подвергнутыми мною выше критике (возможно чрезмерно жесткой, но я слишком высоко Вас ценю, чтобы камуфлировать расхождения). И эта линия, действительно, очень ценна.

 

Но она весьма далека от тех вариантов цивилизационных подходов, которые известны в науке и которые рассмотрел автор в начале статьи, или имеет с ними только некоторое внешнее сходства. По содержанию же она гораздо ближе теории общественного бытия и развертывания родовой сущности Человека, намеченной, как я уже отметил, в работах Маркса и развитой Лукачем и их последователями.

 

Это теория процесса развития социально-творческих сил «родового человека» и социального отчуждения; прогресса производительных сил и культуры. Уточню повторно. Культура как инвариант исторического развития включает идеализации (в ильенковской трактовке понятия «идеальное») не только науки и искусства, но и материального производства, социальных институтов и т.п. достижений человечества. Их идеальное, культурное бытие как результатов [со-] творчества и исходных пунктов распредмечивания, т.е. нового творческого процесса, принципиально отлично от их бытия в социальной сфере, где они бытийствуют как особые механизмы отчуждения, имеющие специфические формационные обличья. В культуре же, в этом времени-пространстве сотворчества, все его продукты-предпосылки становятся инвариантами человеческой истории, смыслами, а не социально-отчужденными институтами. Ими становятся даже механизмы отчуждения: государство и рынок, суд и капитал… Как феномены культуры это – достижения человечества, которые останутся навечно в его культурном коде. В мире культуры это феномены, подлежащие распредмечиванию и только. В мире социальных отношений они – не только средства развития общества на определенной стадии его эволюции, но и механизмы социального отчуждения, угнетения. Будучи звеном общественного прогресса, со временем они становятся тормозом развития и должны быть сняты, подвергнуты и теоретическому, и практическому отрицанию.

 

Вернемся к феномену культуры. В названном выше смысле, как мир принципиально неограниченного, открытого пространства-времении сотворчества индивидов, развития «родовой сущности Человека» (или, иными словами, развития человека как родового существа) социально-творческая деятельность Человека, культура и есть конкретно-всеобщий инвариант, «скрепа» человеческой истории как единого процесса. Повторю: именно единого и именно процесса.

 

Проявлением этой глубинной конкретной всеобщности, «родовой сущности» могут быть и являются все многообразные исторические и социо-пространственные формы человеческих сообществ. Причем именно это их противоречивое многообразие и делает их содержательно, активно-единым процессом [развития]. И именно этот инвариант (социально-творческая родовая сущность человека, развертывающаяся в мире культуре в противоречивом взаимодействии с миром социального отчуждения) и задает, в конечном итоге, как содержание, так и критерий прогресса. Они в данном случае не постулируются как нравственный императив, а выводятся из анализа объективного процесса развития глубинно, содержательно-всеобщих черт Человека и человеческого социума. Только в этом случае Социум рассматривается как некоторая мета-система, включающая как свои под-системы отдельные формации и другие структурные элементы.

 

Другое дело, что эти инварианты (черты социума как мета-системы) в конкретной истории всех существовавших до настоящего времен обществ и в ближайшем обозримом будущем будут существовать и развиваться только в и посредством бытия в рамках различных, исторически ограниченных конкретных социально-экономических, общественно-политических, идеологических и т.п. систем, образующих общественно-экономические формации, их особые типы и т.п. Систем, которые будут возникать, развиваться и умирать. Образовывать устойчивые социумы и переходные формы. Порождать прогрессивные и регрессивные течения исторического времени. Сложно взаимодействовать в социальном пространстве и т.п.

 

При этом мир культуры и мир конкретных социумов всегда были и в ближайшее время будут едины, но едины крайне противоречиво. Отношения отчуждения на протяжении всемирной истории не столько развивали, сколько душили и уродовали культуру и родовую сущность человека, но на ранних этапах своей эволюции это, к сожалению, было неизбежно. Между тем мы – человечество – только в последнее время подбираемся к тому уровню развития, на котором станет возможна более-менее полная реализация «родовой сущности человека». Пока что мы по большому счету по-прежнему находимся в пространстве «предыстории». Наши производительные силы, наши человеческие качества еще столь слабо развиты, что мы с огромным трудом и только в потенции можем обеспечить условия для постоянной творческой деятельности как главной сферы активности всем членам общества… Удел ближайшего будущего – и я об этом не раз писал – преимущественно формальное (касающейся только социальной формы) освобождение человечества. Другое дело, что и такое освобождение есть, во-первых, гигантский и по масштабам и сложности общественный сдвиг, и, во-вторых, оно обеспечит значительное ускорение процесса реального освобождения человека (развитие массовой общедоступной творческой деятельности как главного средства культурного прогресса и роста производительности труда).

 

Если же не забегать в будущее, а смотреть на «предысторию», то предложенные выше размышления об ее инвариантах позволяют, на мой взгляд, сформулировать нечто вроде закона-тенденции большей, чем у экономико-политических отношений, инерционности таких сфер как социальный тип личности (ценности, мотивы и т.п. человека), семейные отношения, общественное сознание и т.п. Эти более инерционные сферы в условиях радикальных социальных трансформаций, как правило (речь идет о законе-тенденции), изменяются медленнее, «запаздывают» в переходе к новому качеству по сравнению с изменениями экономики, социальной структуры, политической системы. Этот лаг и создает у человека, находящегося в пространстве-времени таких трансформаций (в том числе для нас, людей XX-XXI веков), объективную иллюзию неизменности, стабильности этих сфер. Но это не неизменность. Это «всего лишь» запаздывание на несколько десятков (сотен?) лет трансформаций в этих сферах. Особенно ярко это запаздывание проявляет себя, как я уже отметил, в тех социумах и в те исторические отрезки времени, где и когда наблюдается реверсивный ход истории (мир начала этого века дает тому массу примеров).

 

Собственно «запаздывание этих сфер обусловлено тем, что в период радикальных трансформаций (особенно – социальных революций) происходящий взрыв социального творчества приводит к резкому скачку от старой системы отчуждения к возникающему в результате этого творчества состоянию частичного социального освобождения субъекта. Творящие историю люди на время [революционного взрыва] вырываются из плена отчуждения. Это «опьянение свободой» (кстати, отсюда знаменитое: «революция – праздник угнетенных») приводит к ощущению рождения нового человека, слома всех старых внешних ограничений. И в некоторой степени это – истина революционных периодов. Эти причины рождают и хорошо известный феномен забегания революций слишком далеко (по сравнению с объективными возможностями общественных изменений).

 

Революционное социальное творчество, однако, может вызывать и вызывает существенные, качественные изменения в социально-экономических отношениях общества и политической системе в тех случаях, когда этого требует прогресс производительных сил – самого динамичного фактора в структуре общества. Неизбежное последующее угасание социально-творческого потенциала («энтузиазма») вызывает достаточно сильную волну возврата «человеческих качеств» достаточно близко к исходному состоянию, что порождает тот самый лаг в развитии социального типа личности и общественного сознания – с одной стороны, социально-экономических и политических изменений – с другой.

 

Нечто похожее происходит и в условиях контр-революций, а так же реформ (в последнем случае масштаб изменений и инерции существенно меньше).

 

Примеров такого «возврата» к конформизму (мещански-пассивному бытию) после периодов социальнро-революционного (или хотя бы реформационного) всплеска или инерции прежней системы ценностей в периоды контр-революций или реформ известна масса. Во Франции – «ренессанс» конформизма после мая 1968. В СССР – известная проблема «омещанивания» общества в период нэпа или феномен «застоя», возврата общественного сознания большинства советских граждан к мещанскому стандарту после того казавшегося закономерным скачка энтузиазма, который произошел в период «хрущевской оттепели» с ее взрывообразным научно-техническим прогрессом, культурным всплеском и даже некоторыми имениями в общественно-политической сфере. Еще один пример – обратный: резкий скачок после распада СССР к капиталистической системе экономических отношений («шоковая» либерализация и приватизация), вызвавший казалось бы окончательное торжество либеральных ценностей. Очень скоро, однако, выяснилось, что инерция многих черт “homo soveticus” (причем больше консервативных, чем прогрессивных) – весьма значимое явление, оказывающее существенное влияние на нынешнюю общественную жизнь, являющееся одной из причин мощной державно-консервативной, религиозно-почвенической волны в нашей стране.

 

Эта трансформация социального творчества в конформизм в пост-преобразовательный период и становится одной из важных причин названного выше феномена «запаздывания» общественного сознания и стереотипов поведения.

 

Есть для него и другие причины – от «завязанности» кровно-родственных отношений на биологические основы человеческого бытия до инварианта конформизма как формы персонификации практически всех форм отчуждения (человек как послушный и смиренный «раб» истории, внешних для него общественных сил). В этом смысле мы можем говорить о конформизме как противоположном культуре инварианте «царства необходимости» (как мета-системы по отношению к отдельным формациям). При этом в отличие от инварианта подлинной культуры отчужденное бытие «намертво» сращено с особой, исторически-конкретной социальной формой, сохраняя инварантным лишь самою пассивность индивида, его превращенность в не-субъекта не-истории.

 

К этому же кругу можно в качестве гипотезы отнести и те инварианты духовного производства, в которых и благодаря которым формируется духовный конформизм, смирение. Опять же в качестве гипотезы я считаю возможным отнести к этому кругу, в частности, религию как «опиум народа», форму (1) отчужденного (2) общественного сознания в отличие от веры как сознательного (1) выбора (2) индивида. Впрочем, этот инвариант, как я отметил выше, не абсолютен.

 

Сказанное позволяет сформулировать противоречие инвариантов общественного развития. С одной стороны – отчуждение (конформизм) и отчужденное общественное сознание (духовное смирение). С другой – социально-творческая деятельность человека, культура. Персонификацией первого становится культурно- и социально-творческая личность; второго – не-субъект не-истории (в обществах нового времени – мещанин).

 

Господство первого полюса в условиях «предыстрии» человечества делает инерцию в эволюции отчужденных форм личностного бытия, доминирование конформизма и смирения закономерностью. Наличие второго – как фактора активного, но не доминирующего, а всего лишь периодически прорывающего (революции), теснящего (реформы) господство отчуждения – делает эту закономерность тенденцией. Соотношение названных двух сторон в конечном итоге определяет меру инерции отчужденных форм личностного бытия. Соответственно, лишь переход «по ту сторону» предыстории может снять действие этого закона-тенденции, превратив конформизм в подчиненную (и отмирающую) сторону в этом взаимодействии.

 

Названный выше акцент на развитии культуры как инварианта человеческой истории всегда присутствовал в марксизме, но, к сожалению, был недостаточно развит нашей школой. Несмотря на сотни интереснейших и очень сильных работ (авторов я упомянул выше) это отчасти до сих пор «белое пятно» в марксистской философии истории (как и ряд других – например, проблемы социо-пространственного взаимодействия различных общественных систем – но об этом как-нибудь в другой раз). Более того, этот пласт марксистских разработок был и остается мало известен догматически мыслящим марксистам. Его вообще не знает подавляющее большинство антимарксистов. Но В.Ж.Келле о нем хорошо знает. Столь же хорошо он знает, что этот круг идей не менее важен для марксистской философии истории, чем формационный подход, к которому догматики часто сводят нашу философскую школу.

 

Именно этот пласт (если не идей, то проблем) и волнует, как мне кажется, больше всего В.Ж.Келле. Вот только почему (или зачем) Вы выводите это проблемное поле за рамки марксизма и втискиваете в абсолютно чуждый ему «цивилизационный подход»? Только потому, что советский «марксизм-ленинизм» игнорировал (а подчас и третировал) марксистскую гуманистическую философию историю? Или затем, чтобы отделить себя во мнении коллег и будущих поколений от тех догматиков?

 

Право, такой мэтр как профессор Келле уже давно стоит выше этой суеты…

 

Впрочем, я, скорее всего, что-то просто не понял в Вашей работе, уважаемый Владислав Жаннович. В ней, наверное, должен быть еще и какой-то другой, более глубокий смысл…

 


 

 

P.S. Казарменный коммунизм как Минотавр у входа в лабиринт марксистских практик[39]

 

Поводом для написания этого текста стал диалог с международным коллективом ученых, осуществляющих под руководством известного немецкого ученого В.Хауга издание «Критического исторического словаря марксизма». Он публикуется на немецком языке, к 2009 г. в свет вышло семь томов. Особенную благодарность авторы хотели бы выразить профессору Гюнтеру Майеру, диалоги с которым и стали непорседственной причиной появления данного материала. Однако в дальнейшем нам показалось, что разговор о казарменном коммунизме принципиально важен безотносительно к собственно историческим проблемам.

 

Во-первых, многочисленные исторические практики создания новых обществ, лидеры которых так или иначе ассоциировали себя с идеями коммунизма и марксизма, казались все в той или иной мере заражены вирусом «казармы». В наибольшей степени в опытах ГУЛАГов, маоцзедуновского Китая и полпотовской Кампучии; в наименьшей – на Кубе или в СССР периода «оттепели» начала 60-х; но так или иначе – везде.

 

Во-вторых, призрак «казармы» то и дело тревожит новые практики – уже XXI века – социалистических трансформаций в Венесуэле и других странах.

 

В-третьих, опыт деятельности многих левых организаций и сегодня, как полтора века спустя, то и дело начинает воскрешать элементы то ли нечаевщины, то ли бакунинщины с их подменой социального творчества активизмом вождей, а то и прямым наса-ждением волюнтаризма и произвола, а то и террора и насилия, не обусловленных никакими объективными причинами.

 

Все это превращает вопрос о природе «казарменного коммунизма», причинах его появления и устойчивого воспроизведения в один из неизменно актуальных. На входе в лабиринт многообразных сценариев анти- и посткапиталистических практик стоит Минотавр и задает каждому из теоретиков-марксистов, один и тот же вопрос-требование: докажите, что практическое воплощение предлагаемой Вами теории не породит очередную «казарму»!

 

Предлагаемый ниже текст не сеть ответ на этот вызов Минотавра. Это всего лишь расширенный вариант статьи для словаря марксизма. Но, как нам кажется, он может послужить важным элементом для того ответа на данный вопрос, который авторы предложили в своих текстах о причинах появления и путях не-повторения практик мутантного социализма[40].

 

К.Маркс о «казарменном коммунизме». Казарменный коммунизм как антитеза «царства свободы»

 

Несмотря на относительно позднее (1852) появление самого термина, теоретическая конструкция, которую мы можем назвать «казарменный коммунизм» (в дальнейшем – КК), появилась достаточно давно. По сути дела первые черты модели, близкой по ряду признаков к КК, можно найти у некоторых социалистов-утопистов, например, в «Городе Солнца» (изд. 1623) Томазо Кампанеллы. Среди этих черт – власть жрецов, жесткая регламентация общественной жизни и даже быта, уничтожение семьи и т.п. Впрочем, гуманист Кампанелла был далек от собственно казарменных принципов и его утопические идеи были связаны, скорее, с пережитками средневековой цеховой регламентации и попытками укоренить власть разума в среде «простого» народа, чем с идеями насильственного контроля над всей общественной жизнью со стороны бюрократического центра (что стало главной идеей КК). Подобные идеи централизованной регламентации еще не раз возникали в различных утопических работах, они проявляли себя и в практике организации некоторых общин, построенных по принципам, ныне иногда отождествляемым с социалистическими. Все это было, как будет показано далее, не случайно для попыток построения теоретических и практических альтернатив капитализму на ранних стадиях его возникновения.

 

К.Маркс обратился к проблеме грубого, уравнительного коммунизма уже в своих первых работах, в частности, в экономико-философских рукописях 1844 года и, позднее, в «Немецкой идеологии» и ряде других работ. В этих произведениях термин КК еще не встречается, но содержательно Маркс дает характеристику именно этого феномена, точнее, его социально-философской природы. Она связывается с негативным упразднением частной собственности, которое становится (в силу «грубости» отрицания) не более чем ее всеобщим развитием. Для грубого коммунизма характерно положение, когда «господство вещественной собственности над ним так велико, что он стремится уничтожить все то, чем, на началах частной собственности, не могут обладать все; он хочет насильственно абстрагироваться от таланта и т. д. Непосредственное физическое обладание представляется ему единственной целью жизни и существования; категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей; отношение частной собственности остается отношением всего общества к миру вещей; наконец, это движение, стремящееся противопоставить частной собственности всеобщую частную собственность, выражается в совершенно животной форме, когда оно противопоставляет браку (являющемуся, действительно, некоторой формой исключительной частной собственности) общность жен, где, следовательно, женщина становится общественной и всеобщей собственностью. Можно сказать, что эта идея общности жен выдает тайну этого еще совершенно грубого и неосмысленного коммунизма»[41]. Продолжая, К.Маркс пишет: «Что такое упразднение частной собственности отнюдь не является подлинным освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из возврата к неестественной [IV] простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее. Для такого рода коммунизма общность есть лишь общность труда и равенство заработной платы, выплачиваемой общинным капиталом»[42]. И вот завершающий эти рассуждения аккорд: «грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности»[43].

 

В этих положениях раннего Маркса в предельно общем, философском виде выделяются именно те черты грубого, казарменного коммунизма, которые являются его предельно абстрактными, но вместе с тем и универсальными характеристиками, являющимися именно в силу этой предельной (но не выходящей за границы феномена) абстрактности чертами системного качества данного феномена. Суммируя идеи Маркса, мы можем показать, что на данном уровне исследования это качество состоит в отрицательном» упразднении частной собственности, которая в силу этого не только не исчезает, но и становится всеобщей и превращении вследствие этого капитала – в «общинный», капиталиста – во «всеобщего» капиталиста (т.е. единую деспотически распоряжающуюся трудом машину), а труд – в принудительно-организованный. В результате, как показывает Маркс, происходит насаждение уравнительности и принуждения к труду. Наконец, как следствие всего этого, вводится всеобщая регламентация общественной и личной жизни («общность жен» и «отмена» семьи как наиболее яркие проявления differentia specifica грубого коммунизма).

 

Термин «казарменный коммунизм» впервые используется К.Марксом и Ф.Энгельсом в работе «Великие мужи эмиграции» (май-июнь 1852 г.), написанной в связи с полемикой против мелкобуржуазных кругов эмиграции, которые после поражения революции 1848 г. выступали с нападками на пролетарских революционеров. В этой работе термин КК связывается с моделью общественной организации, для которой характерны авторитет лидеров, казарменная организация жизни, патриархальность, привносимая извне заповедь самопожертвования. Как пишут Маркс и Энгельс, «Жизнь в казармах должна быть освящена идеей; это достигается посредством казарменного коммунизма, благодаря которому презрение к обычной гражданской деятельности приобретает высший смысл…»[44].

 

Наиболее известное же употребление этого термина и его раскрытие содержится в совместной работе К.Маркса и Ф.Энгельса, написанной ими при участии П.Лафарга «Альянс социалистической демократии и международное товарищество рабочих» (1873 г.). Эта работа была написана, в том числе, в связи с появлением статьи С.Г.Нечаева «Главные основы будущего общественного строя». В этом тексте российский автор предлагает модель, в которой господствуют такие черты как всеобщность и обязательность труда (под угрозой смерти), насильственное принуждение к труду, максимизация производства при минимизации потребления, уравнительное распределение, общественная организация семейной и личной жизни, быта (так называемые общественные столовые и спальни…), диктатура безликого «комитета» как способ управления и т.п.

 

Суммируя черты этой концепции, К.Маркс пишет: «Какой прекрасный образчик казарменного коммунизма! Все тут есть: общие столовые и общие спальни, оценщики и конторы, регламентирующие воспитание, производство, потребление, словом, всю общественную деятельность, и во главе всего, в качестве высшего руководителя, безыменный и никому неизвестный «наш комитет»»[45].

 

Как таковой КК является реакционной (ориентированной в прошлое, в направлении социального регресса) антитезой объективным процессам рождения нового общества.

 

В своизх работах К.Маркс, Ф.Энгельс и их последователи показывали не случайность рождения будущего мира, обосновывая его черты объективными закономерностями генезиса новой системы, диалектически снимающей основные противоречия (и достижения) прежней. При этом Маркс рассматривает будущее общество (коммунизм, «царство свободы») как диалектическое отрицание не только капиталистической формации, но и всей «предыстории», всего «царства необходимости».

 

КК является прямой противоположностью всех основных закономерно формирующихся черт новой системы, что показали в своих работах К.Маркс и Ф.Энгельс и их последователи[46].

 

Во-первых, прогресс обобществления в материальном производстве и развитие всеобщего труда (об этом К.Маркс пишет и в «экономико-философских рукописях» 1844 г., и «Экономических рукописях» 1857-59 гг., и в «Капитале», и в более поздних работах, Ф.Энгельс – в «Анти-Дюринге» и мн.др.) обусловливает такую черту будущего общества как позитивное снятие частной собственности. В отличие от КК как негативного отрицания частной собственности, формально означающего ее уничтожение, а на деле ведущего к развитию «всеобщей частной собственности», коммунизм предполагает присвоение каждым всеобщих общественных благ (неограниченных общественных ресурсов, результатов всеобщего общественного труда – знаний, культурных ценностей, природы) и социализацию ограниченных ресурсов на основе равного демократически организуемого присвоения и распоряжения ими

 

Во-вторых, коммунизм предполагает такое развитие производительных сил (снятие общественного разделения труда, рост свободного времени и т.п.), которое обусловливает необходимость снятия не только формы наемного труда, но и ее технологической основы – реального подчинения труда капиталу, возникающего вследствие развития машинного производства и превращения человека в частичного работника. Последнее предполагает как свою предпосылку такой достижимый еще в рамках развитого капитализма результат как уничтожение личной зависимости и «негативное» освобождение работника. В силу этого характерная для КК модель принудительного труда является (с точки зрения законов прогресса производительных сил и человека) консервативно-реакционной, ориентированной на добуржуазные механизмы социальной организации, тормозящие социальный прогресс (не говоря уже об антигуманности и аморальности этих механизмов).

 

Следствием процесса освобождения труда и его предпосылкой становится объективная необходимость ориентации развития будущего общества на гармоничное и всестороннее развитие личности, предполагающее удовлетворение в том числе и утилитарных потребностей, а не типичный для КК аскетизм.

 

В-третьих, система распределения в будущем обществе марксизмом (в отличие от КК) не постулируется, исходя из некоторых императивов, а выводится из закономерностей общественного развития. В частности, марксизм показывает, что по мере развития свободной творческой деятельности доминирующей становится потребность в труде (точнее – творческой деятельности). И именно в той мере, в какой труд превращается в главную потребность и мотив, становится возможным распределение [прежде всего труда] по потребностям. Пока же деятельность остается репродуктивной и в этой мере требуются внешние стимулы, будущее общество вынуждено использовать отнюдь не уравнительные принципы, а механизмы распределения по труду и общественные фонды потребления.

 

Наконец, снятие отчуждения (во всех сферах общественной жизни – от политической до семейной) как «основной энергетический принцип будущего», обусловленный закономерностями развития нынешней системы, обусловливает соответствующие черты «царства свободы», прямо противоположные модели отношений будущего общества (формальный коллективизм, принуждение к выполнению общественных обязанностей, аскетизм), выстраеваемой авторами КК. В политической сфере это все более последовательное развитие демократии (от парламентаризма к демократии участия, базисной демократии и самоуправлению – во времена Маркса – по принципам Парижской коммуны) и отмирание государства. В области личных отношений – снятие внешних, отчужденных (обусловленных рынком, частной собственностью, религией и т.п.) ограничений собственно человеческих отношений и чувств – любви, дружбы и т.п.

 

Вот почему критика идей КК стала одной из важнейших задач и самих К.Маркса и Ф.Энгельса, и их последователей и сподвижников. И дело здесь не в том, что концепция КК столь научно аргументирована и комплексна, что требует серьезной критики. Модель-то как раз предельно примитивна и груба не в меньшей мере, чем предлагаемый ею строй. Проблема гораздо тоньше: марксизм показал не случайность появления этих теорий, наличие определенных реальных общественных интересов и социально-экономических сил, способных реализовать именно такую видимостную, реакционную «альтернативу» капитализму.

 

Теоретическая модель КК и «реальный социализм»

 

Опыт «реального социализма», принявшего вид мировой системы, заставляет по-новому взглянуть на природу КК. Начнем с того, что с появлением «реального социализма» понятие КК и сходные с ним термины стали использоваться уже не как теоретическая модель будущего общества, предложенная Нечаевым, Бакуниным и т.п., а как понятие, используемое критиками практики социалистических преобразований и призванное показать, что строительство социализма неминуемо ведет к формированию строя, который во многих чертах сходен с теоретической моделью КК[47].. По сути дела этот термин стал использоваться в новом смысле – как обозначение тоталитарной природы общественной системы, сложившейся в СССР и других странах мировой социалистической системы. ). В большинстве случаев этот термин использовался как синоним других, более часто употреблявшихся терминов, частности, таких как «командно-административная система» (Г.Попов), «тоталитаризм» (А.Яковлев) и др.

 

Действительно, как было показано в работах Л.Троцкого («Преданная революция») и многих других авторов, практика «строительства социализма» в ряде стран мировой социалистической системы, имела ряд черт, сходных с моделью КК. Выделим основные из них, взяв в качестве сравниваемого с моделью эмпирического объекта СССР сталинского периода (наиболее яркий и масштабный пример реализации «казарменных» принципов на практике).

 

К числу очевидно бросающихся в глаза сходств можно отнести следующие (возьмем в качестве исходного пункта схему Нечаева

 

Обязательность труда и внеэкономическое принуждение к труду. В СССР 30-х годов эти, предусматриваемые моделью Нечаева, механизмы так же присутствовали. Непосредственно это было характерно для так называемых «колхозников», не говоря уже о заключенных. Для рабочих города и интеллигенции модель организации труда была более сложной.

 

Максимизация производства при минимизации потребления – то же, в общем и целом, типичное, но не всеобще распространенное явление.

 

Уравнительное распределение – черта, характерная непосредственно для «колхозного крестьянства» в период 30-х гг.; в некоторой степени была типична для всей системы.

 

Общественная организация семейной и личной жизни, быта (общественные столовые и спальни…), «обобществление жен» – если и присутствовало, то скорее как некоторая тенденция (коммунальные квартиры, вмешательство партийных организаций в личную жизнь).

 

Диктатура безликого «комитета» как способ управления. Здесь сходство максимально, разве что следует признать, что «комитет» был не только не безлик, но напротив, жестко связан с ликом одного единственного вождя (культ личности Сталина и других вождей в СССР, аналогичные явления и в большинстве других стран «реального социализма»).

 

Вместе с тем, все эти сходства с моделью КК не должны скрывать реальной диалектики социальной организации «реального социализма»[48].

 

Даже если рассматривать названную выше наиболее приближенную к КК форму «реального социализма» – СССР 30-х – начала 50-х годов, то и здесь можно найти существенные отличия. Они касались, во-первых, социально-экономической жизни. Наряду с внеэкономическим принуждением, уравниловкой и периодами голода в деревне, в стране присутствовали и реальный массовый энтузиазм как проявление отношений ассоциированного социального творчества, и распределение по труду с определенной социальной дифференциацией (примерно 10 раз между неквалифицированным рабочим и ученым высшей квалификации), и впервые в мире реализованная система социальной защиты с бесплатным здравоохранением и образованием. В целом за сталинский период (при том, что на него выпала чудовищная война) не только производительные силы, но и качество жизни подавляющего большинства граждан возросли.

 

В общественной жизни присутствовали не только чудовищный террор и идеологическое подавление, но и такие феномены, как резкий скачок в уровне образования (с переходом от 80% неграмотного населения царской России к одной из лучших в мире систем образования), высочайшие достижения в области культуры (причем доступной массам работников) и т.п..

 

Наконец, не будем забывать, что в качестве примера мы рассмотрели наиболее жесткий исторический вариант «реального социализма». Если же посмотреть на другие исторические периоды и другие страны, то ситуация станет более сложной (за исключением, наверное, периода «военного коммунизма»).

 

Так, взяв в качестве примера СССР периода «оттепели» (конец 50-х – начало 60-х годов) или Венгрию, Польшу, Чехословакию, ГДР 70-х гг., легко заметить, что эти исторические прецеденты будут существенно отличаться от абстрактной модели КК: ни минимизации потребления, ни общих жен, ни принуждения к труду (за исключением административных наказаний за злостное тунеядство) мы в этих примерах не найдем. В то же время во всех названных выше случаях мы найдем и немало сходства по базовым признакам. Следовательно, требуется не только чисто внешнее описание сходства и различия этих феноменов, но и анализ глубинных основ не только теоретической модели КК, но и возникновения «реального социализма». Здесь, однако, присутствует широкий спектр различных подходов.

 

КК и дебаты о реальном социализме. Элементы КК в современном левом движении.

 

С самого возникновения «реального социализма» – Октябрьской социалистической революции 1917 года – и вплоть до настоящего времени активно идет дискуссия о природе этой Мировой социалистической системы (МСС). При этом многие общественно-политические деятели и ученые рассматривают МСС как неслучайное практическое воплощение КК или, по меньшей мере, среди основных свойств МСС выделяют именно те, что характерны для модели КК. В то же время существует и прямо противоположная позиция, а так же ряд специфических подходов к проблеме.

 

Среди тех, кто относит черты КК к системному качеству «реального социализма», выделяется три группы авторов.

 

Первые – сторонники вечности и «естественности» капиталистической системы (рынка, частной собственности) и либеральной идеологии (наиболее известны среди них такие как Ф.Хайек, Р.Пайпс, и др.; в несколько смягченном варианте этих же позиций придерживаются Л.Мизес, К.Поппер и их коллеги[49]). Эти авторы, как правило, не обращаясь к концепциям КК и авторам, их создавшим, считают, что основными чертами всякого социалистического проекта (в том числе и реально воплощенного в странах МСС) являются именно те, что характерны для модели КК, а именно: личная зависимость граждан от системы (в терминологии Ф.Хайека – «рабство»), принудительность труда, уравниловка и отсутствие стимулов к труду и инновациям, принудительный коллективизм и общественное вмешательство в личную жизнь, наконец, как самое важное, – тоталитарная политическая система. Аргументация этой позиции хорошо известна: в ее основе лежит тезис об отсутствии каких-либо теоретических и практических альтернатив рыночно-капиталистической социально-экономической системе и либеральной идеологии. Критика такой критики «реального социализма» как тоталитарной системы так же хорошо известна[50].

 

Вторые – ученые и общественные деятели социал-демократической ориентации. Они восходят в своих работах к меньшевистской критике стратегии и тактики большевизма, а так же первых шагов социалистического строительства в СССР. Как известно, в своих работах накануне и сразу после Октябрьской революции (Суханов[51]) меньшевики предсказывали вырождение попыток социалистического строительства в СССР и последующее скатывание большевиков к практике именно казарменного коммунизма. Аргументация этих ученых была связана с акцентом на действительных причинах, вызывающих к жизни феномен КК, в частности, таких как, во-первых, низкий уровень развития производительных сил и незавершенность даже индустриальных преобразований в России, малочисленность и слабость сил, способных к осуществлению сознательного социального творчества нового общества на демократической базе и демократическими методами. Во-вторых, развитие капитализма в России приняло вид «военно-феодального империализма», для которого были характерны многие формы «казарменного капитализма». В-третьих, для этой страны было характерно господство патриархального и полупатриархального крестьянства в России с типичными для этих слоев традициями общинности, привычкой к личной зависимости и т.п. Все это было тесно связано с отсутствием демократии и развитых форм гражданского общества, низким уровенем развития форм самоорганизации трудящихся.

 

К данной группе авторов по существу позиции примыкают и многие ученые и общественные деятели периода перестройки в СССР (А.Яковлев, и др.[52]). В своем анализе природы общественного строя, сложившегося в МСС (в качестве примера обычно берется только СССР сталинского периода), они, подобно своим коллегам-либералам, акцентируют внимание только на негативных чертах этой практики (тоталитаризм, низкое качество жизни, уравниловка). Последнее делает написанный ими портрет «реального социализма» на удивление сходным с теоретической моделью Нечаева и иных сторонников «казарменного», «грубого» коммунизма. Отличие от либеральной позиции данных авторов состоит главным образом в том, что они понимают различие между теоретической моделью К.Маркса и практикой «реального социализма» и считают возможным использовать некоторые элементы аутентичного марксизма в своей социал-демократической практике. Кроме того, следует учесть, что под влиянием негативных последствий развития капитализма в России и распада СССР ряд из ученых, примыкавших к этому направлению (Г.Попов и др.), несколько скорректировали свою позицию, сделав ее более взвешенной.

 

Третий вариант критики реального социализма, приводящий к отождествлению сталинской практики с моделью КК по многим пунктам, характерен для поздних работ Троцкого («Преданная революция») и многих из его последователей. При этом, однако, троцкисты (в отличие от «меньшевиков» и их последователей) видят не только сходство, но и существенные отличия практики СССР и теоретической модели КК. Различные течения троцкистов по разному квалифицируют сущность этого общественного строя (вплоть до теорий государственного капитализма Т.Клиффа), но в любом случае они считают «казарменные» черты реального социализма негативными извращениями теоретической модели марксизма, а не имманентной чертой всякой социалистической модели.

 

Совершенно иначе на соотношение практики «реального социализма» и модели КК смотрят различные ортодоксальные марксисты (не только из числа работавших в СССР и других странах МСС ученых, связанных тогда узкими рамками цензуры, но и современные специалисты, наиболее сильным представителем которых является Р.Косолапов) и лидеры неосталинистких коммунистических партий (В.Тюлькин и др.). Наиболее известными защитниками СССР являются, однако, даже не ортодоксальные коммунисты, а апологеты «советской цивилизации», среди которых наиболее популярен С.Кара-Мурза.

 

Точка зрения левого крыла весьма разнородной группы адептов достижений СССР мало изменилась по сравнению с учебниками научного коммунизма пятидесятилетней давности и состоит в том, что в СССР существовал основанный на эффективной общественной собственности и социалистической демократии прогрессивный общественный строй, ориентированный на благо народа. Как таковой он не имел и не мог иметь ничего общего с моделью Нечаева и Ко. При этом парадоксом является то, что нынешние сторонники этой позиции всячески поддерживают необходимость ряда политических мер, близких по своей природе к модели КК (жесткий централизм, государственный контроль за средствами массовой информации и др.).

 

К сожалению, эта точка зрения пользуется активной поддержкой в ряде про-сталинистких коммунистических организаций в постсоветском пространстве. Последнее неслучайно: варварская, «казарменная» модель капитализма, развивающегося в современной России, основанная на широком использовании форм личной зависимости, вопиющем неравенстве и приводящая к нищете значительной части трудящихся; разочарование в формах буржуазной демократии (они дискредитировали себя на постсоветском пространстве); слабость форм самоорганизации трудящихся; пережитки советской патриархальности и иждивенчества – все это создает питательную среду для возрождения идей КК даже в XXI веке.

 

Что касается позиции авторов этого текста, то, как уже было замечено, мы многократно обосновывали нашу трактовку «реального социализма» как объективно-обусловленной мутации первых попыток широкомасштабного прорыва человечества к царству свободы.[53] «Мутантный социализм» стал следствием «ловушки ХХ века» (необходимости пе5рвых социалистических революций вследствие обострения противоречий империализма при невозможности полномасштабного развития нового общества на незрелом материальном и культурном основании), был пронизан глубочайшми противоречиями между этими мутациями (в духе «казарменного коммунизма») и действительными ростками царства свободы и имел минимальные шансы на трансформацию в более адекватную этим росткам модель, но и те в конечном счете оказались упущены.

 

Социальные причины возникновения КК в прошлом и угрозы его нового появления.

 

Идеи КК стали следствием развертывания противоречий ранних стадий развития капитализма с характерными для этих периодов предельно дикими и грубыми формами угнетения со стороны капитала, с одной стороны, отсутствием иных, кроме консервативно-феодальных и мелкобуржуазных форм оппозиции – с другой.

 

Первое становилось всякий раз основанием для построения столь же брутальных, жестких, грубых форм оппозиции и альтернативы, сколь и формы, предлагаемые капиталом. Как показал К.Маркс в «Капитале», первоначальное накопление капитала и период индустриализации основывались на широком использовании принуждения (в том числе – внеэкономического), навязыванием казарменных (в прямом смысле слова – большинство рабочих России XIX века жило в казармах с общими спальнями, скотскими условиями существования, грубостью и пьянством, немыслимыми с точки зрения сегодняшнего «цивилизованного» буржуа из стран «золотого миллиарда») форм общественной жизни и быта. Капитал этого периода делал жен и детей не просто «общими», а низведенными до положения скота, развертывая и экономическую, и основанную на личной зависимости эксплуатацию женщин и детей. Иными словами, мы можем говорить о наличии формы «казарменного капитализма» (капитализма, широко использующего формы личной зависимости и внеэкономического принуждения, варварской, «казарменной» эксплуатации).

 

Не случайно и оппозиция этому варварскому, казарменному строю виделась столь же грубой.

 

Еще более важным фактором возникновения КК является социально-экономическая природа тех сил, на невысказанный запрос которых отвечали различные варианты концепций грубого, уравнительного коммунизма. Ими становились еще только выходящие из противоречий позднего феодализма угнетенные слои.

 

Наконец, важным параметром, обусловливающим определенную меру развития КК, является и мера брутальности, «казарменности» воздействия на эту оппозицию и на эти новые общества внешней среды, включая внешнее капиталистическое окружение стран, вставших на путь формирования новых общественных отношений.

 

В этом смысле можно сформулировать некоторую устойчивую социальную связь: в той мере, в какой в той или иной стране (1) сохраняются пережитки общинности и феодализма; (2) развитие капитала приобретает формы «казарменного капитализма»; чем выше, следовательно, мера не только эксплуатации, но и социо-культурного унижения, подавления человеческого достоинства угнетенных слоев общества, чем более варварскими и грубыми являются формы этого давления; (3) чем более репрессивные, насильственные методы использует власть против оппозиции; наконец. (4) чем более агрессивно и враждебно 9вплоть до прямой вооруженной интервенции) настроены внешние силы по отношению к новым общественным системам, тем активнее в среде оппозиции складываются предпосылки для возникновения КК, а новые общества, возникающие в результате победы таких реформаторских (революционных) сил, в некоторой мере (от относительно небольшой на кубе до чудовищной в полпотовской Кампучии) несут на себе печать казармы.

 

Исторически этот феномен проявлялся неоднократно. Начавшись с некоторых тенденций еще в ренессансной Италии, попытки развивать теорию (а иногда и практику) КК как «альтернативу» развивающемуся капитализму стали характерны в той или иной степени для большинства стран с запоздалым развитием капитала, особенно – России. Неслучайно и попытка строительства нового общества в СССР оказалась столь сходна по некоторым чертам с моделью КК. Неслучайно и попытки реставрации капитализма в России конца ХХ – начала XXI века с характерными для них варварскими формами развития капитала, так же породили широкий спектр псевдоальтернатив, напоминающих модели КК.

 

Если Капитал и Государство хотят гарантировать себе мирный и демократичный характер действий со стороны оппозиции (вплоть до мирного пути развития социалистической революции) и демократический, гуманистический способ созидания нового общества революционными силами, они должны, во-первых, обеспечить максимально возможный при сохранении капитала уровень развития демократии (прежде всего – гражданского общества), а так же гуманитарной, социальной и т.п. ответственности капитала и государства. Во-вторых, они должны мирно, без вооруженного сопротивления принять качественное изменение экономических, политических и т.п. основ общества в случае демократической победы социалистических сил (вплоть до признания без насильственного сопротивления демократически принятых решений о социализации частной собственности). По-видимому, капитал никогда на такое не пойдет (за исключением тех случаев, когда он будет слишком немощен, а оппозиция слишком сильна, чтобы капитал мог помышлять о сопротивлении). Но пока власть капитала велика. Посему в условиях глобальной гегемонии капитала в случае демократической поддержки со стороны большинства граждан социалистически ориентированных преобразований действительной угрозой становится не диктатура пролетариата, а диктатура буржуазии. Ибо иначе как не-демократическими, насильственными методами это меньшинство не сможет удержать свою власть, а значит сохранить собственность, привилегии и т.п.

 

Так что в настоящее время в строгом смысле слова главным становится вопрос не о мирном или не мирном, демократическом или не демократическом пути социалистической революции, а о мирном или насильственном, демократическом или нет способе действий консервативных про-буржуазных сил в условиях нарастания предпосылок социалистической революции, во время и после ее осуществления.

 

Однако надежды на то, что капитал и капиталистическое государство окажутся в условиях социалистических преобразований «белыми и пушистыми» мало: природа современного, прото-имперского мирового устройства сугубо иная. Новый век ознаменовался победой в большинстве стран скорее реверсивной, неоконсервативной модели эволюции позднего капитализма Не только эксплуатация, но и различные формы унижения большинства граждан и их оболванивание при помощи различных форм манипулирования; развитие симулятивных форм бытия (от «сбрэндившего бизнеса и виртуализации досуга до наркомании); расширение такого социального слоя как прекариат (различные типы «отверженных», людей, исключенных из «цивилизованного сообщества» по национальному и расовому признаку, по наличию или отсутствию гражданства в развитых странах и т.п.), особенно широкого в бедных регионах, продолжающаяся милитаризация общества; коммерциализация и потому растущая анти-гуманность образования и культуры вкупе с затруднением доступа к ним; образование гетто отсталости как в третьем мире, так и в странах «золотого миллиарда» – все это создает мощные угрозы того, что сопротивление такому капитализму будет носить столь же брутальный характер.

 

Как таковое сопротивление может оказаться заражено внедренными в жизнь этим капиталом вирусами насилия и бескуль-турья, антидемократичности и антигуманности, манипулятивности и авторитаризма в той степени, в какой их порождает и распространяет современный капитал. И опасность этих вирусов может оказаться не меньшей, чем угрозы, порожденные «старым» казарменным коммунизмом.

 

Таковы непростые вызовы, на которые предстоит найти ответ последовательно демократическому и гуманистическому социалистическому движению нашего века. Как и в прошлом, нам предстоит бороться на два фронта: против Капитала (и его Государства) и против старых и новых вирусов казармы.

 


Обновление диалектики:

 

к критике позитивизма и постмодернизма

 

(часть 2)

 


 

 


 

 

Обращение к диалектическому методу в этом разделе книги сугубо не случайно. На наш взгляд вне этой методологии невозможно адекватное теоретическое решение тех глобальных проблем, с которыми сталкивается чем дальше, тем больше мир в эпоху глобальных изменений, начавшихся в прошлом веке.

 

Рождение качественно новых технологий, в основе которых лежит изменение содержания труда (переход к доминированию творческой деятельности как главного «ресурса» и ценности развития) по своему масштабу сравнимое даже не с машинным переворот, а с неолетической революцией.

 

Появление и развитие на протяжении не только ХХ, но и нового века масштабных, охватывающих во времена своего расцвета более трети населения Земли, не-капиталистических общественных систем (от отдельных стран до «мировой системы социализма» и глобальных социальных сетей).

 

Нарастающая острота глобальных проблем, характеризующих не просто угрозы всему человечеству, но все большую исчерпанность той модели развития, которую марксизм более полутора веков назад назвал предысторией…

 

Все это эмпирически наблюдаемые качественные сдвиги, рожденные мощными внутренними противоречиями социума и рождающие новые его противоречия. Попытка закрыть глаза на эти качественные сдвиги, свести их некоторому набору отдельных фактов или явлений, отобразить в игнорирующих качественные скачки формальных моделях, распылить и «деконструировать», превратив в набор рядоположенных «текстов» – все это проявления попыток спрятать голову в песок, укрыться от тех проблем, чей масштаб превышает потенциал господствующих ныне методологий позитивизма и постмодернизма. Боязнь диалектики, как методологии, открывающей всю глубину и мощь вызовов нынешних трансформаций вполне понятна. Но не простительна…

 


 

 

2.1. Диалектика: в поисках ответов на вызовы глобальных трансформаций XXI века[54]

 

Ознакомление с работами последних двух десятилетий в области методологии свидетельствует о том, что отказ от сознательного или даже бессознательного использования диалектического метода большинством ученых, работающих в области общественных наук, стал правилом. Неслучайно и то, что даже среди ученых, ориентированных на критическое переосмысление действительности, большинство отошло от диалектики как метода исследования. Остающиеся исключения (профессора Б.Славин, Л.Науменко, А.Колганов, А.Сорокин, С.Мареев и их молодые коллеги) – скорее подтверждают, чем опровергают общее правило. Примерно такова же ситуация за рубежом. В США и Западной Европе сохранилось лишь несколько представителей диалектической школы 60-х годов прошлого века (Б.Олман, И.Мессарош, С.-М.Михаил и др.), есть исследователи в Китае, Индии, Японии… Впрочем, то, что исключения остаются, вселяет надежду на то, что линия преемственности между великим (без преувеличения) опытом развития диалектического метода творческим марксизмом в СССР и будущими поколениями не прервется. А это важно нес только для сохранения одной из школ мировой философии, сколько для адекватного познания тех качественных изменений, которые разворачиваются на наших глазах во всем мире вот уже около столетия.

 

О некоторых причинах «забвения» диалектики

 

Причины массового отхода от диалектики – оборотная сторона медали широкого распространения современных разновидностей позитивизма и постмодернизма[55]. Если практика «отказывается» от изменения основ господствующей системы, то и для изучающих ее интеллектуалов «дискурс» «больших нарративов» (автор намеренно использует здесь постмодернистскую терминологию) оказывается излишен. Он не востребован практикой и, более того, этой практикой отторгается. Для этого есть и онтологические основания, и гносеологические причины.

 

Что касается первых, то встроенность большинства современных критически настроенных интеллектуалов в господствующую академическую среду обусловливает объективную необходимость соблюдать «правила игры» этой среды. Правила же эти, в конечном счете, подчинены господствующей ныне системе отношений глобальной гегемонии корпоративного капитала, сделавшей рынок тотальным и превратившей в капитал все – человеческие качества и творческий потенциал («человеческий капитал»), социальные связи и доверие («социальный капитал»), свободное время и культуру[56].

 

Именно специфические «правила игры», характерные для эпохи глобальной гегемонии капитала как особого этапа в развитии капиталистической системы, приводят к формированию некоторых глубинных предпосылок описанной выше ситуации. На протяжении последнего столетия, и особенно на рубеже XX-XXI веков, основные экономические и политические силы совместно со встроенными в эту системы интеллектуалами оказались прямо заинтересованы в решении практически актуальных проблем совсем иного рода – проблем повышения эффективности функционирования существующей системы. На это сформировался достаточно четкий социальный заказ. Корпоративно-организованный бизнес требовал и требует анализа механизмов максимизации прибыли, путей рыночной экспансии и обеспечения устойчивости этой системы. Отсюда, в частности, востребованность микро- и макроэкономических исследований, а не классической политической экономии с ее диалектическим методом восхождения от абстракионого к конкретному). Он требует исследования возможностей манипулирования покупателем и защиты прав собственности. Отсюда актуальность разработок в области маркетинга, PR’а права и т.п. Примерно то же происходит в области социологии, политологии и других гуманитарных науках, где сугубо конкретные задачи, решаемые различными структурами, предопределяют соответствующие социальные заказы науке.

 

Соответственно, едва ли не единственно востребованной методологией оказывается совокупность приемов, позволяющих выработать научный аппарат для решения названных выше так называемых «практических» проблем (под практикой понимается чем дальше, тем больше лишь то, на что есть заказ со стороны тех, кто платит или имеет власть). Философы в этих условиях встают перед дилеммой: либо бросить вызов этому «империализму прагматики», либо принять его и дать «любомудрое» обоснование этой ситуации. Подавляющее большинство выбирает второй вариант.

 

В этом случае диалектическая логика с ее целостно-системным мышлением оказывается слишком масштабным и слишком критичным по отношению к существующим правилам игры орудием для решения массы таких практических проблем. Подобно тому, как космическая ракета единственно может обеспечить преодоление земного тяготения и выход за пределы Земли, но не годится для путешествия в соседний супермаркет (более того, опасна при запуске вне космодрома и чудовищно разрушительна при неумелом или во вред человеку нацеленном использовании), диалектика единственно адекватна для исследования процессов генезиса, развития и снятия социальных систем, проблем выхода за их пределы, их критического преодоления, но слишком масштабна для решения проблем функционирования конкретной фирмы. Более того, она может быть разрушительна (по итогам такого анализа) для этой фирмы, доказывая, что ее деятельность отнюдь не содействует общественному прогрессу. Отсюда «излишность» диалектики для узких прагматических исследований. Так складывается первая предпосылка отторжения диалектики.

 

Эту тенденцию еще более усиливает развивающаяся в последние десятилетия ориентация на узко-профессиональную модель работника-интеллектуала, востребованную именно корпоративными структурами современного общества. Формирующееся новое общество неслучайно называется не только постиндустриальным и информационным, но и «обществом профессионалов». Профессионал же, как элемент, встроенный в современную систему глобальной гегемонии корпоративного капитала и подчиненный ей (мы не рассматриваем здесь общий абстрактный смысл термина «профессионал»; мы говорим о винтике «общества профессионалов»), имеет свои особые правила жизнедеятельности. Это, в частности, подчинение «правилам игры» корпорации, в которой работает профессионал, подчинение «правилам игры» профессиональной группы (тоже своего рода корпорации) и т.п. Профессионал может быть и творцом (хотя и необязательно), но как профессионал он вынужден подчинять свое бытие творца своему социальному статусу «профессионала». Как таковой он живет и действует как не-субъект. Он «функция», качественно реализующая освоенные и принятые правила деятельности, а не творец, постоянно разрушающий существующие стереотипы и творящий новый мир (последнее разрушает существующие правила игры и потому – «не профессионально»). В следствие этого «профессионал-не-субъект» оказывается самой логикой своего бытия нацелен на «позитивные», а не критически-диалектические подходы. Так формируется второе онтологическое основание отторжения диалектики.

 

Третье, и едва ли не самое главное основание отторжения диалектики, связано с нарастанием новых форм духовного отчуждения, свойственных для эпохи глобальной гегемонии капитала с его механизмами тотального подчинения личности человека стереотипам массового потребления и масс-культуры, политико-идеологического манипулирования и т.п., с характерным для него вследствие этих причин массовым конформизмом. В такой общественной системе складывается специфическая духовная атмосфера превращенных форм общественного сознания, в которой оказываются востребованы адекватные теоретико-методологические решения, характеризующие эти «превратности», этот конформизм и рабство по отношению к манипулятивным структурам как норму (вариант – объявляющие тотальную деконструкцию всего как бунт против этого рабства, как следствие своей неспособности-нежелания дать анализ причин и путей позитивного снятия этого рабства духа и Личности – левый постмодернизм[57]). Так складываются предпосылки общественной ориентации на отказ от «больших нарративов», игру с «симулякрами», деконструкцию[58]

 

Отсюда отторжение всего, что делается реальными агентами и «всерьез», содержательно, экзистенциально, в мире реальных, социально-не-нейтральных, ответственных людей и социальных групп. Естественно, что для такого отторжения социально-не-нейтрального действия необходимо и отторжение «больших» нарративов, характеризующих системное качество «больших» образований – таких как капиталистическая система в целом или то, что К.Маркс и Ф.Энгельс назвали «царством необходимости».

 

Между тем мир оказывается объективно поставлен перед вызовами глобальных проблем, в том числе, связанных с началом качественных изменений в социальном бытии. Если мы признаем наличие таких проблем и таких изменений, то перед нами встает вопрос о том, как мы можем исследовать эти проблемы и эти процессы? Не является ли каждая из глобальных проблем объективным основанием для поиска «больших нарративов», позволяющих понять ее природу и на этой основе искать пути ее решения?

 

Не ставит ли процесс рождения качественно новых феноменов в современном мире вопрос о том, как происходит отрицание «старых» атрибутов системы и рождение новых качеств новой системы?

 

Если да, то мы оказываемся перед необходимостью сделать первый шаг к диалектике, исследуя ее когнитивный потенциал в мире позднего капитализма и рождающегося «обществе знаний».

 

Ключ к решению этой проблемы достаточно очевиден: если мы ставим перед собой проблему исследования законов рождения, развития и заката «больших» систем, то мы неизбежно встаем перед необходимостью использования системного диалектического метода.

 

И в той мере, в какой названные выше проблемы являются социальной реальностью и XXI века, в этой мере остается актуален классический диалектический метод. В этом смысле даже «классическая» материалистическая диалектика, глубоко чуждая догматическим версиям марксизма, сегодня может стать большим шагом вперед по сравнению с методологическим обскурантизмом, господствующим сегодня в философии и социальных науках и прикрываемым постмодернистской риторикой.

 

И все же наиболее важной и сложной задачей давно уже стало развитие диалектического метода. И хотя здесь, как мы уже самокритично заметили, продвижение в сравнении с достижениями 60-70-х гг. относительно невелики, все же укажем на ряд важных для методологии нового века позиций, ограничившись в этом тексте только нашими авторскими разработками[59].

 

Новые ответы на вызовы новых проблем: диалектика «заката» и генезиса социальных систем

 

Уже банальностью стал парадокс нынешней эпохи: все предшествующее столетие прошло под знаком развития системы, претендовавшей на снятие капитализма, но завершилось кризисом именно попыток создания посткапиталистического общества. Новый век принес новые проблемы – попытки рождения альтернатив капиталистической системе отчуждения не прекращаются. Ими полны Латинская Америка и новые социальные движения, ими продолжают грезить интеллектуалы... А «старая» система вместо того, чтобы обрести спокойствие, как казалось еще недавно дарованное ей «концом истории», оказалась пронизана глубокими противоречиями, грозящими не только продлить локальные войны и вопиющее неравенство (к этому вроде бы все уже «привыкли»), экономические и духовные кризисы, но и породить новую империю с неизбежно следующей за этим анти-имперской борьбой, похоже уже начавшейся в XXI веке.

 

Так новый век ре-актуализирует проблему исследования заката одних систем и рождения других, проблематизирует вопросы реформ и революций, ставит в повестку дня проблемы нелинейности общественного развития. Все это новые (хотя и не абсолютно) вызовы, на которые уже начала отвечать диалектическая методология нового века.

 

В частности, автором этого текста продолжена начатая их учителями разработка диалектики «заката» общественной системы[60]. Суть этого «заката» вкратце может быть представлена как закономерное самоотрицание в рамках этой системы ее генетических основ (качества) и сущности вследствие развития внутри нее ростков новой системы. По-видимости парадоксом при этом является то, что последние вызываются к жизни потребностями самосохранения и развития прежнего строя, прогресс которого далее некоторой качественной черты невозможен вне самопродуцирования ростков новых качеств и сущностей.

 

Эта черта – невозможность дальнейшего прогресса системы без внесения элементов новой – и знаменует собой начало заката некоторого общественного образования, в частности, – капитализма. Первые шаги такой диалектики были показаны В.И.Лениным применительно к капитализму (тезис о подрыве товарного производства и генезисе элементов планомерности как свидетельстве перехода к фазе «умирания» капитализма) и развиты в советской политической экономии (хотя и в несколько апологетической форме)[61]. Мы не только хотим напомнить об этом прочно забытом тезисе, но и предлагаем его развитие, показывая, что такое снятие не сводится к подрыву исходного качества системы, а должно пройти по всей ее структуре, видоизменяя все основные блоки системы и порождая внутри нее сложную систему переходных отношений.

 

При этом «ренессанс» неолиберальной стратегии в капиталистических странах и нынешние тенденции движения к прото-империи помогли подтвердить тезис о нелинейности развертывания этого подрыва. Прогрессивные тенденции развития элементов сознательного регулирования, ограничения рынка и капитала со стороны общества и государства, прогресс социальной защиты и т.п. шаги по развитию элементов будущей системы внутри капитализма могут сменяться реверсивными движениями укрепления собственных основ старой системы. Именно таким реверсивным процессом и стали характерные для последних десятилетий феномены снижения регулирующей роли общества и государства, наступления на многие социальные и гуманитарные завоевания 60-х годов прошлого века. Все это позволяет говорить об усилении нелинейности развития социальных систем на нисходящей стадии эволюции. Более того, постоянные смены прогрессивных и регрессивных форм самоотрицания основ системы можно отнести к закономерностям, наиболее типичным именно для стадии «заката».

 

Причины этого в принципе известны: генерируя и развивая элементы нового качества «старая» система неизбежно подрывает свои собственные основы и, тем самым, обнажает пределы своей дальнейшей эволюции. Соответственно силы самосохранения этой системы инициируют реверсивный процесс свертывания ростков новой системы. Дойдя до определенной стадии этот реверсивный процесс сталкивается с тем, что обеспечить самосохранение прежней невозможно, не вовлекая элементов новой системы; последние усиливаются, обнажают пределы старого и т.п.

 

Так, усиление государственного регулирования, социальной защиты, бесплатного образования, здравоохранения и т.п. ограничивает возможности развития частной собственности, капитала, которые достаточно активно выступают за свертывание таких интенций; борьба сторонников и противников развития посткапиталистических, социальных отношений в буржуазном обществе – один из простейших примеров нелинейности эволюции капитализма на «поздней» стадии его развития. Конец прошлого – начало нынешнего века ознаменовались нарастанием реверсивной линии «возврата» к рыночному саморегулированию, сокращение социальных ограничений капитала, что стало одной из причин невиданной экспансии наиболее паразитических форм последнего – финансовых спекуляций. Перенакопление капитала и мировой финансово-экономический кризис, начавшийся в 2008 г. И предсказывавшийся марксистами-диалектиками еще несколько лет назад, вновь обусловил востребованность ранее невиданного по своим масштабам государственного вмешательства в экономику...

 

Кроме того, в условиях заката системы (рассмотрим опять же пример социальных образований) ослабляется базовая объективная детерминация ее эволюции и, как следствие, возрастает роль субъективного фактора, что еще более усиливает нелинейность процесса «заката».

 

Что же касается возникновения новых систем, то для этого процесса характерны не только нелинейность прогресса нового качества, но и мульти-сценарность развития новой системы в условиях ее революционного генезиса.

 

Качественный скачок есть по определению отрицание одного качества и рождение другого; для него характерны процессы и возникновения, и прехождения (что показал еще Гегель). И именно в силу этого временного «взаимоуничтожения» качеств старой и новой систем в момент революционного скачка становятся особенно значимыми флюктуации, зависимые отнюдь не только от предшествующего объективного развития системы[62]. В условиях революции «старая» объективная детерминация процессов и явлений, поведения индивидов и сложных общественных субъектов (социальных движений, партий и т.п.) ослабевает или уже не действует. Новая же объективная детерминация только возникает, она еще не действует или по крайней мере слаба. Для социальной революции этот тезис связан с известным феноменом возрастания роли субъективного начала, но на наш взгляд последний есть лишь одно из проявлений более общей закономерности диалектического революционного скачка, кратко отмеченной выше.

 

На этой основе неявно принятая ранее в марксизме трактовка всякого революционного рождения новой социальной системы как явления однозначно прогрессивного, ведущего к появлению более эффективного и гуманного нового образования, нами подвергнута критическому переосмыслению. На наш взгляд, для этого процесса характерна упомянутая выше мультисценарность развития, показывающая где, когда и почему, при каких предпосылках и условиях, в результате революционного перехода наиболее вероятным станет либо собственно прогрессивное развитие новой системы, либо противоположная тенденция вырождение революции в свою противоположность, контрреволюционный возврат к строму качеству, либо рождение нового качества при недостаточных предпосылках, дальнейшая мутация прогрессивных тенденций, ведущая к кризису и контр-революции при накоплении негативного потенциала внутри возникающего нового образования.

 

[63]Эта мультисценарность, естественно, бросает вызов традиционной диалектике с характерным для нее линейным детерминизмом внутрисистемного развития. Диалектика мультисценарной эволюции, заката, рождения и взаимоперехода систем – это еще только формирующееся новое поле нашей науки. Но оно не пусто. Десятки работ по проблемам диалектики социальных революций и контр-революций, реформ и контр-реформ, реверсивных исторических эволюций создали некоторые основы для методологических обобщений, над которыми работают многие ученые, в том числе и автор этой статьи. Но не все можно вместить в один текст.

 

Соответственно возникает и вариант диалектики тупикового развития старых и новых систем с возможной стагнацией в этом состоянии или его революционным (контререволюционным) взрывом.

 

Анализ реверсивных социо-исторических траекторий позволил показать некоторые черты диалектики регресса – сферы, ранее лежавшей вне непосредственного поля марксистских исследований. Опыт последнего столетия дал, однако, немало материала для такого анализа. Стадия заката системы может порождать парадоксальную ситуацию объективно неизбежных, но при этом столь же объективно несвоевременных, не имеющих достаточных предпосылок попыток революционного слома старого качества и рождения нового. И это касается не только примера революции в Российской империи. Весь период самоотрицания («заката») системы чреват такими попытками взрыва, который становится потенциально возможен с момента вхождения системы в эту стадию, но может произойти при разной степени вызревания предпосылок нового качества и при недостаточном уровне развития последних. Все это будет порождать регрессивные процессы, характеризующиеся попятным нарастанием старых форм и снижением роли ростков нового в рамках переживающей закат системы.

 

Все эти компоненты характеризуют диалектику перехода одной системы в другую. Социальная диалектика в лице лучших своих представителей еще в прошлом веке показала, что этот переход предполагает, во-первых, достаточно длительное существование и нелинейное нарастание элементов новой системы внутри старой и, во-вторых, достаточно долгое и нелинейное отмирание элементов старой системы внутри новой.

 

Эти положения ныне прочно забыты подавляющим большинством критиков диалектики, пеняющих нам за приверженность исключительно к революциям.

 

Между тем диалектическое отображение процессов трнасформации одной системы в другую предполагает иные акценты. Ныне мы как некогда можем утверждать, что на всем протяжении первого процесса, в любой его момент может начаться революционный переход к новому качеству. На всем протяжении второго может возникнуть контрреволюционный возврат к прежней системе. Кроме того, для обоих этапов – «заката» [старой системы] и становления [новой системы] типичным будет доминирование переходных отношений, а не «чистого» бытия той или иной системы.

 

Эти идеи зарождались у представителей социальной диалектики еще в 60-е – 70-е гг. ЧЧ века, но только ныне они получают и развернутое эмпирическое подтверждение, и гораздо более полное теоретическое развертывание и обоснование. Названные закономерности выводятся (а не постулируются) на основе анализа процесса заката капиталистической системы, царства необходимости в целом и первых попыток зарождения нового общества. Но, на наш взгляд, эти закономерности могут быть генерализованы и послужить в качестве гипотезы существования более общих закономерностей диалектики заката, регресса, трансформаций.

 

Завершая эти короткие ремарки о диалектике заката, повторим, что процессы нелинейного заката капиталистической системы и, в особенности, реверсивные а-социальные процессы, ведущие к деструкции прежних прогрессивных достижений, неизбежно породили господство (особенно в кругах прогрессивной интеллигенции) методологии постмодернизма как теории деконструкции.

 

Видимостное фиаско диалектики прогресса и характерное для периода заката вообще, а для его реверсивных стадий в особенности, широчайшее распространение превращенных форм, – все это создало еще большие предпосылки для развития постмодернизма, создав атмосферу иррациональных смыслов и бессодержательностей (напомним: превращенные формы – это формы, не только «отрекающиеся» от своего содержания, но и создающие видимости другого, в действительности несуществующего содержания и смысла). Это объективное господство «бессодержательностей» не могло не породить философии «симулякров» и им подобных постмодернистских «концептов».

 

Для консервативной интеллигенции, позитивно воспринимающей реверсивное течение социального времени, наиболее типичной реакцией на указанные выше изменения становится философия анти-модернизма. В России она сопровождается ростом влияния консерватизма, религиозной философии, почвенничества, имперскости[64]. На Западе, и особенно в США, – философии либерал-консерватизма, доходящей так же до апологии «демократической империи».

 

Впрочем, исследование этих материй не входит в задачи данного текста.

 

Для нас интереснее обратиться к еще одной – едва ли не самой интересной проблеме ре-актиуализации диалектического метода – проблеме актуальности этой методологии для исследования тех новых реалий, которые в последнее время все чаще обозначают как «общество знаний» и которые автор этого текста связывает с гораздо более фундаментальной подвижкой – нелинейным прогрессом творческой деятельности Человека как глубинной основой начавшихся еще в прошлом веке глобальных трансформаций.

 

Диалектика со-творчества.

 

Замечу: ставя новые вопросы в области метода, мы, прежде всего, рассматриваем проблему универсальности самого диалектического метода. Последний, в противоположность приписываемых ему ныне недостатков, принципиально открыт. Прежде всего он открыт во времени, ибо утверждает историческое развитие и смену качественно разнородных систем.

 

Несколько отвлекаясь, замечу: этой открытости нет у большинства критиков диалектики социального развития. Ее нет у такого анти-диалектика как К. Поппер, чье «открытое общество» на самом деле оказывается абсолютно «закрыто» в историческом измерении[65]. Этого нет у всех либеральных и нео-либеральных адептов идеи «конца истории» a’la Ф. Фукуяма. Этого нет и у сторонников цивилизационного подхода и идей «столкновения» цивилизаций, ибо их методология сводится либо к рядоположенному «позитивному» описанию черт разных цивилизаций, либо к более или менее явной апологии одной из них (в случае с Хантингтоном – «западной»; в случае с российскими почвенниками – православной или евразийской).

 

Но еще более важно то, что диалектический метод открыт самокритике.

 

Поэтому ниже автор выдвигает гипотезу исторической ограниченности поля (пространства и времени) применения классической (гегелевско-марксовой) диалектики как адекватной par excellence для исследования именно эпохи отчуждения.

 

Для исследования новой, в историческом смысле только рождающейся реальности, необходим обновленный диалектический метод.

 

Некоторые уже сейчас эмпирически наблюдаемые черты этой новой реальности хорошо известны по работам и зарубежных, и отечественных авторов[66]. Я, однако, хотел бы сделать некоторые важные акценты, правомерность которых была обоснована в называвшихся выше книгах.

 

Начну с того, что рождающееся новое качество общественной жизни в своем исходном пункте связано, прежде всего, с возрастанием роли творческой деятельности вплоть до занятия ею в перспективе доминирующего положения. Разделяя и развивая деятельностный подход в философии социального развития, автор и при анализе нового общества исходит из тезиса о закономерности постепенного и нелинейного перехода от репродуктивного, разделенного труда человека к творческой деятельности-диалогу как «предельной абстракции» в изменении качества общественного развития. Соответственно эта новая рождающаяся общественная структура по своему содержанию будет креатосферой – сферы со-творчества Человека как родового существа (Маркс, Лукач), осуществляемого в мире культуры (в диалоге с природой как частью последней) и лежащего «по ту сторону собственно материального производства» (Маркс).

 

По этому поводу автором было написано немало текстов, в том числе социо-философского характера[67], поэтому здесь мы можем остановиться на вопросе собственно метода, кратко аргументировав гипотезу: как таковой классический диалектический метод требует своего снятия для исследования процессов, лежащих в поле «царства свободы»[68].

 

Начну с того, что методология исследования генезиса «царства свободы» – это не вопрос праздных рассуждений о далеком будущем, а актуальная проблема настоящего. «Закат» постмодернизма уже сейчас ставит вызов: или возврат к постплюралистическому господству государственных идеологий (фундаментализм и его alter ego в лице имперских идеологий защиты цивилизации от терроризма), или обновленная диалектика диалога, или диа-логика (логика диалога или полифонирования), предвестниками которой стали работы ряда советских ученых второй половины ХХ века[69].

 

Главным аргументом в пользу возможности развития новой логики диалога, («полифонирования» – Г.Батищев) является переход к исследованию принципиально новой реальности – креатосферы, мира со-творчества, где открытый диалог субъектов, и их субъект-субъектные отношения становятся главным полем общественных отношений и, следовательно, главным предметом социального исследования. Более того, в этом мире сами социальные отношения (=деятельность) становятся полем диалога равноправных субъектов.

 

Здесь возникает важнейший вопрос: насколько принципиально новый объект исследования требует модификации метода? Требуется ли здесь поиск нового метода исследования этой реальности – метода, снимающего и тем самым развивающего традиционную диалектическую логику?

 

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, посмотрим на то, как может «работать» диалектика в креатосфере на примере исследования противоречий творческой деятельности[70].

 

Естественно, автор отнюдь не претендует на то, чтобы на нескольких страницах развить теорию творчества; да в этом и нет необходимости: он может воспользоваться уже имеющимися разработками своих учителей (прежде всего, выросшего из марксизма Г.Батищева и уже упоминавшихся его коллег[71]) и отослать читателя к ряду своих предшествующих работ. Но в данном тексте я постараюсь показать определенную диалектическую систему противоречий творчества как деятельности-отношения (чего я не встречал у своих учителей) и на этой основе вывести некоторые возможные направления развития диалектики в мире креатосферы.

 

При ближайшем рассмотрении творческая деятельность оказывается двойственна.

 

С одной стороны, это процесс создания нового, дотоле неизвестного феномена культуры (креатосферы) – статуи Венеры или конструкции и первого опытного образца станка ДиП, «Гамлета» или макаренковской коммуны. (В скобках заметим, что каждый из этих феноменов в мире творческой деятельности выступает как идеальное – в ильенковском смысле этой категории, – будучи в то же самое время и материальным объектом: статуя есть обработанный кусок мрамора, станок – средство производства, коммуна – материальное общественное отношение).

 

Как таковая творческая деятельность всегда не просто конкретна, но индивидуальна (связана с одним-единственным, неповторимым персонализированным видом деятельности). Это не конкретный вид (отрасль) труда, осуществляемый в рамках общественного разделения труда, это всегда уникально-индивидуальная деятельность (хотя она, естественно, может принадлежать и зачастую принадлежит к некоторому классу общественной деятельности или даже – в мире отчуждения – к некоторой отрасли общественного производства – науке, искусству и т.п.).

 

Далее. В той мере, в какой творческая деятельность является уникально-индивидуальной, она оказывается неразделимо сращена с ее субъектом, субъектна по своей субстанции. Последнее не значит, что иной творец не может вновь воспроизвести некоторые феномены культуры; в науке, например, это возможно; но всякий раз это будет именно и вновь субъектно-определенная деятельность. Точно так же субъектность и индивидуальность уникальной творческой деятельности не отрицает того, что ее могут осуществлять широкие ассоциации индивидов, более того, ниже будет показано, что вторая сторона диалектического противоречия творчества состоит в том, что так или иначе ее всегда осуществляют именно такие открытые, «разомкнутые» ассоциации. Субъектность и персонифицированность творческой деятельности становится основой ее (1) неотчуждаемости (по своей природе творчество таково, что его параметры нельзя задать извне, эту деятельность невозможно подчинить внешним социальным нормам; и хотя можно подчинить, превратив в раба или крепостного, ее субъекта, это не изменит того, что процесс деятельности творца как таковой будет свободен в той мере, в какой он будет творчеством, а не принудительно-репродуктивным трудом) и (2) самомотивации (в той мере, в какой деятельность творца является творчеством он как таковой реализует свою родовую человеческую сущность – процесс свободного саморазвития своей личности, что и есть высший мотив подлинно человеческой деятельности; другое дело, что в мире отчуждения всякий творец всегда является и социальным субъектом и потому рабом денег, власти и т.п. внешних мотивов труда). Тем самым мы обосновываем два принципиально важных для последующего тезиса: творческая деятельность предполагает господство неотчужденных общественных отношений и свободное развитие личности как свой второй (наряду с феноменами культуры) результат.

 

С другой стороны, творчество есть (как показали теоретики субъект-субъектных отношений, от М.Бахтина до Г.Батищева) непосредственно, в своей субстанции и своем процессировании как деятельности общественное отношение, а именно: диалог [многих] субъектов. В этом процессе деятельность и отношение непосредственно совпадают, ибо самое творчество определяется как со-творчество.

 

Так перед нами встает проблема определения нового понятия – диалога или (в категориальном пространстве Бахтина, Батищева, Библера) субъект-субъектных отношений. В этом взаимодействии Человек рассматривает любую окружающую его реальность (природу, других людей) не как мертвый объект, подлежащий производительному или личному потреблению, а как самостоятельную культурную ценность[72]. Если это феномен природы, то творец стремится найти в нем красоту или законы его жизни и эволюции, если это человек, то он рассматривается не как носитель некой данной социальной роли – царь или раб, миллионер или бомж, – а как потенциальный субъект иной [творческой] деятельности. И именно (и только) как такой субъект природа и человек могут быть интересны для творца, ибо только так они могут стать “соучастниками” его деятельности.

 

Отношение индивидов друг к другу как субъектов и рождает диалог, когда Вы “снимаете” свое “я”, погружаясь в другого, принимая его логику, ценности, образ и цели действий и отрицая свои качества, в то время как Ваш партнер по диалогу также снимает свое “я” и “оживляет” Ваше. И именно в этом диалоге Вы неотчужденно встречаетесь с другим человеком как особенной личностью, рождая дружбу и любовь, товарищество и солидарность. Но вместе с этим рождая и мощные противоречия (они и являются импульсом творчества), ибо в диалоге могут участвовать неповторимые, своеобразные, отрицающие друг друга личности (в противном случае они будут творчески безразличны друг к другу). Этот диалог принципиально не ограничен и не может быть ограничен двумя участниками. В пределе в таком “полифонировании” (термин Батищева) может участвовать бесконечный (в пространстве и во времени) круг лиц – все те, кому “интересен” (для кого творчески продуктивен) этот процесс. В какой-то момент этот круг стабилизируется, становясь импульсом Вашей деятельности, и Вы (в вечном диалоге со всей культурой) кричите “эврика”, найдя то новое, что и составляет тайну творчества.

 

При этом было бы наивностью представлять себе этот диалог (полифонирование) в виде этакого круга беседующих философов. Он может носить и носит не обязательно форму актуального (“живого”) спора-общения, протекая во многих случаях как распредмечивание культурных ценностей, как бы “оживляющее” творцов (читая книгу или слушая музыку, Вы вступаете в заочный диалог с их авторами и когда Чайковский превращает пушкинскую “Пиковую даму” в оперу, а Эйнштейн подвергает критике законы Ньютона, они диалогизируют со своими со-творцами).

 

Здесь требуется некоторая пауза в нашем исследовании диалога. Давайте вспомним о поставленном несколькими страницами ранее вопросе: меняет ли новый объект (отношения со-творчества) самое существо диалектического метода или же предполагает всего лишь некоторые модификации?

 

С одной стороны, процесс со-творчества выше был описан в категориях «классической» диалектической логики (в частности, было использовано понятие диалектического противоречия) и автор показал, что они вполне «работают» применительно и к этому новому объекту. С другой стороны, выше мы вплотную подошли к интереснейшей проблеме, позволяющей по-новому взглянуть на диалектический метод – проблеме диалога не только субъектов-личностей, но и логик. В приведенном выше анализе противоречия творчества это были логики деятельности конкретных субъектов. А что если поставить проблему шире, как проблему равноправного диалога, своего рода «со-творчества» двух (многих) разных логик двух (многих) различных систем? Каким может быть диалог (полифонирование) логик разных систем как новый (?) метод исследования мультисистемных и мультисценарных процессов?

 

У автора пока нет готового ответа на этот вопрос, а имеющиеся гипотезы пока не имеют сколько-нибудь серьезной аргументации, поэтому в данном тексте я ограничусь всего лишь постановкой проблемы, которая, однако, на мой взгляд, может помочь найти ключ к одной из самых сложных и интересных проблем методологии (особенно – методологии исследования социальных систем в условиях мира креатосферы).

 

Постепенное движение к доминированию творческой деятельности в современной социо-философской и методологической литературе редко рассматривается как ключевая характеристика происходящих глобальных изменений. Гораздо чаще делаются другие акценты – на переходе к обществу знаний и сетевых структур. То, что современные авторы делают именно такой акцент далеко не случайно: в данном случае (как и во всех названных выше) они тяготеют к исследованию отчужденных форм общественного бытия. Эти формы ближе духу исследователя, некритически воспринимающего существующий мир как данность.

 

Диалектика в мире сетевых структур.

 

В то же время следует признать, что названные выше характеристики новых форм социальной организации, во-первых, отражают пусть не самые существенные, но реально происходящие изменения. Во-вторых, они подчеркивают именно те черты новой реальности, которые получают наибольшее развитие в условиях современного позднего капитализма – мира, где торжествуют превращенные формы и их симулякры.

 

Посему остановимся несколько подробнее на анализе этих реалий и проблемах их диалектического исследования.

 

Как мы уже мельком заметили в начале текста «информационная» реальность, создает некоторые вызовы для ее исследования при помощи аппарата «классической» материалистической диалектики, адекватной для работы со «старыми» материальными и идеальными объектами, для которых, как правило, была характерна адекватность содержания и форм, значения и знака. Все более широкое распространение новой реальности – живущих в информационной среде знаков и превращенных социальных форм – обусловливает проблему необходимости развертывания новых методологических подходов. Последние «разворачивают» известную нам материалистическую диалектику в сторону анализа кажущегося вне-пространственным и вне-временным бытия знаков. Эта видимость, однако, скрывает некую сущность, а именно то, что знаки могут исследоваться не только в своем отчужденном от реалий бытии (бытии ничего не обозначающих, но функционально взаимосвязанных «номад»), но и как некоторое отображение реально происходящих процессов – прежде всего, названных выше процессов опережающего развития мира культуры.

 

Взятая в своем культурном контексте информация приобретает вполне адекватный для диа-логики вид неких фиксаций (в виде феноменов культуры) результатов творческой деятельности. Эти феномены культуры (теория как «продукт» научной деятельности, симфония как «продукт» деятельности композитора, новые личностные качества человека как «продукт» деятельности-диалога учителя и ученика, сами эти деятельности и обогащающиеся в этом процессе их субъекты как феномены…) имеют гносеологический смысл только в контексте со-творчества, опредмечивания творческой деятельности и распредмечёивания ее результатов. Вне этого контекста они не существуют. Вне него существуют только информация и знаки как ее неспосредственное бытие. Последние могут быть использованы только как одна из предметных форм общественно-деятельного бытия человека. Как таковые они по своему содержанию могут быть сравнены с деталями, из которых собирают, скажем, автомобиль. Работа со знаками как таковыми становится одной из разновидностей стандартного репродуктивного технологического процесса, аналогичного тому, что осуществляется, например, в рамках индустриального производства. Вводящий, считывающий и перерабатывающий в рамках стандартных процедур компьютерную информацию специалист в этом смысле мало отличается от рабочего, заворачивающего гайки на конвейере. Играющий в компьютерную «стрелялку» подросток так же далек от креатосферы как и игравший в лапту деревенский мальчишка позапрошлого века.

 

Если же процедура становится нестандартной, если требуется созидание новых культурных смыслов (хотя бы новых компьютерных программ), то мы возвращаемся в логику сотворчества и претензии на абсолютную особость мира «номад» вновь оказываются мало обоснованными.

 

Другое дело, что отчужденный от культурного содержания знак, живущий «в себе и для себя», может быть превращен философом в фетиш в случае, если этот философ «забывает» о существовании творческой деятельности, культуры и родовых качествах человека.

 

Эта фетишизация, приводящая к подмене творчества профессиональным функционализмом, неслучайна и небезопасна. Она проистекает из отказа такого философа от творческой деятельности, что он делает незаметно для самого себя, как бы «забывая» об этом феномене. Его личностные качества творца постепенно отмирают, усыпленные мельтешением превращенных форм и симулякров, в мир которых он незаметно для себя все более погружается как реальный социальный «актор». Он погружается в этот мир как марионетка стандартов «общества пресыщения» и как потребитель продуктов масс-культуры, как раб масс-медийных знаков (не смыслов) и служащий университета, превращенного в супермакет по продаже симулирующих творческие результаты «информационных продуктов»...[73]

 

Для такого «актора» отказ от решения проблемы места и роли информации в бытии человека неслучаен. В любых философских школах, рассматривающих ее как самодостаточную, данная проблема просто не может существовать. В некотором смысле это тавтология: если реальность деконструирована и исследователь живет исключительно в мире номад, то ничего кроме них для него не существует. Теряя тем самым свою родовую сущность (в силу ее отчуждения от человека в «царстве необходимости»), такой интеллектуал не может не уйти в мир симулякров творчества, в мир знаков – этих теней культуры.

 

Используя образы известной сказки Шварца мы можем сказать, что материалистическая диалектика приходит в мир знаков и информационных продуктов для того, что бы сказать: «Тень, знай свое место!». Тем самым диалектика решает ряд принципиально неразрешимых в рамках иных логик проблем на пути исследования человеческого со-творчества.

 

Другое дело, что диалектика этого процесса, неслучайно получившая первые импульсы своего развития уже в 60-е годы ХХ века – период бурного расцвета в нашей стране и научного, и художественного, и социального творчества – в последние десятилетия оказалась в загоне и почти не развивалась. Последнее то же неслучайно – объективное бытие эпохи глобальной гегемонии капитала характеризуется все большим развитием превращенных форм творчества – финансовых спекуляций, масс-культурного производства и т.п. Тем благороднее и важнее задача ученого, способного не крутится в водовороте мутного омута превращенных форм, а суметь вырваться из него, продолжив исследование новых реалий мира культуры, со-творчества.

 

Несколько в ином ключе может вестись поиск новых методологических разработок в сфере диалектики, связанных с развитием сетевых структур. Они открыты и подвижны, но это не означает отсутствия у них специфических качественных характеристик. И наоборот: они имеют свое системное качество, но это не делает их закрытыми. Все дело в данном случае в том, что их системное качество выступает не в виде внешней границы, видимого пространственно-временного барьера, своего рода «забора», огораживающего пространство-время бытия системы.

 

Их системное качество (как и у всяких иных диалектических систем) задается внутренней определенностью, противоречием в-себе-бытия и бытия-для-иного (вспомним «Науку Логики»), только это противоречие для сетевых образований может иметь несколько непривычный вид. В-себе-бытие сети задается не столько «одинаковостью», сколько внутренним сродством элементов, их способностью взаимодополнять друг друга вплоть до образования целостности, того конкретно-всеобщего, что и делает некую совокупность взаимодействующих феноменов данной особенной сетью. Системное качество сети лежит не столько во внешних свойствах элементов, сколько в способе их «сцепления»-взаимодействия, соединения в целостность. Изменение этого способа взаимодействия, принципов «взаимосцепления» приводит к распаду прежней сети и рождению новой – той, в которую, возможно, войдут и некоторые из прежних элементов, а так же какие-то новые – все те, для кого окажется внутренне «родным», адекватным данный способ взаимодействия. Как таковые сетевые структуры могут интегрировать любые образования, которые оказываются способны дополнить их функционирование, продолжить их развитие, что делает иным определение границ и пределов таких систем, их системного качества.

 

Примеры таких «сцеплений», «сродств» и их изменений хорошо известны: от подвижных и гибких структур временных творческих коллективов, работающих над определенной проблемой (в этом случае не принадлежность к некоей узкой профессиональной группе-корпорации, а именно проблема становится системным качеством, «притягивающим» одних субъектов ее решения и «отторгающим» других) до новых социальных движений, постоянно меняющих свою конфигурацию и способы взаимодействия в процессе решения проблем создания альтернатив нынешней модели капиталистической глобализации.

 

Впрочем, при поверхностном взгляде исследователя, привыкшего к миру четко очерченных атомизированных или иерархически-субординированных систем, сеть кажется абсолютно аморфной и потому без-системной, или еще точнее – вне-системной. Здесь срабатывает давно и хорошо известный гносеологический парадокс: столкнувшись с новым типом реальности не желающий (или не способный) осмыслить его исследователь объявляет данный мир либо не познаваемым, либо вообще не существующим. В нашем случае происходит то же самое: сталкиваясь с новым (сетевым) типом диалектических систем воспринимающий все в прежней сетке координат исследователь спешит объявить сеть вне-системным образованием и возвести не-системность в абсолют (типичный пример – постмодернистская «децентрация» и «де-терриализация» как универсумы новой не-реальности симулякров)

 

На наш взгляд, никаких особых оснований для столь же радикального, сколь и банального отказа от диалектики и системности в мире сетей нет. Просвещенный читатель легко заметит, что фундаментальные характеристики качества, количества, меры и т.д. любой системы, данные еще Гегелем, вполне применимы и к анализу сетей, посему мы выше неслучайно использовали ряд категорий «Науки Логики» для их описания.

 

Все сказанное выше позволяет если не доказать, то хотя бы показать, что сетевые образования, особенностями которых являются открытость, взаимодополнение как основной способ взаимодействия, гибкость и подвижность структур и новый тип «элементов» (ими, как правило, являются те же принципиально разомкнутые сети), «живут» не отрицая, но лишь несколько трансформируя привычные диалектические взаимодействия. Категориальный аппарат «классической» диалектической логики в основном остается применим и к этим объектам. Они так же познаваемы при помощи анализа системного качества и избирательного сродства, им так же присущи внутренние противоречия, в их «жизни» есть рождение и смерть, сущность и видимость…

 

Однако «наполнение» этих диалектических категорий при их использовании для исследования новой сетевой реальности будет несколько иным, нежели при исследовании прежних структур.

 

Сеть, конечно же, будет иметь системное качество, но оно, скорее всего, будет представлено не неким отдельным ее элементом (наподобие желудя или товара как «клеточки» капитализма), пусть и играющим роль генетически всеобщего элемента, а, возможно, принципом ее формирования, проблемой, объединяющей врастающих в сеть субъектов диалога и полифонирования. Точно так же и граница сети будет не внешним барьером (его-то как раз у принципиально открытой сети скорее всего быть не должно), а некими параметрами того диалога, который соединяет субъектов сети…

 

Немалые проблемы и новые аспекты откроет вопрос о правомерности традиционного двухполюсного видения реальности, характерного для «классической диалектики». Уже сейчас понятно, что у сетевых структур, скорее всего, нет двух ярко выраженных противоположных объектных сторон (типа двух товаров в акте обмена или двух классов в социальной борьбе). Однако автор склонен предположить, что две противоположных определенности сети, отрицающие и взаимопорождающие друг друга, обусловливающие развитие этого феномена, есть и в случае исследования названных новых образований.

 

Еще более сложными станут базовые проблемы диалектики социальных сетевых структур. Здесь принципиально изменится понятие субъективных и объективных параметров развития. Скорее всего, они будут сняты в субъектных параметрах, особое «сродство» которых будет определять закономерности эволюции сети.

 

Не менее сложным окажется вопрос генезиса, заката, взаимоперехода открытых социальных сетей, образуемых полифонично-связанными субъектами со-творчества…

 

Все сказанное пока остается не более чем анонсом будущих разработок, но анонсом, для которого есть некоторые основания. Так, продолжающиеся пока только шесть лет исследования новых социальных движений и сетей, все более активно проявляющих себя в современном мире, проводимые автором и его коллегами, показывают, что основные из названных выше аспектов использования обновленного диалектического метода очень продуктивно «работают» при изучении этого объекта. Так что все сказанное выше, с одной стороны, – еще не до конца проверенные и разработанные гипотезы, но с другой – не умозрительные предположения.

 

Впрочем, автору в этом тексте было важно не столько дать готовую картину новых параметров новой диалектики как продолжения и снятия диалектики «классической», сколько указать (хотя бы указать!) на возможность и важность такого продвижения в рамках не-позитивсткой и не-постмодернисткой методологии.

 

*   *   *

 

Таковы первые краткие наброски автора, посвященные проблемам анализа некоторых возможных путей развития диалектического метода в условиях генезиса нового мира – мира «заката» старых социальных систем, мира генезиса со-творчества и сетевых структур. Однако эти новые процессы лишь рождаются, а господствующими пока что остаются «старые» проблемы исследования социума. И здесь остается актуальной даже «старая» классическая диалектическая методология, на задачи ре-актуализации и развития которой я и хотел указать в этом тексте.

 


 

 

2.2. Диалектика как адекватный метод исследования сложных социальных систем: к критике позитивизма и прагматизма[74]

 

Наступившая на нас эпоха постмодерна с его акцентированным безразличием к «большим нарративам» и остракизмом по отношению к диалектике все еще господствует, но постепенно уходит в прошлое. После феномена «9.11», войн в Югославии и Ираке социальная жизнь все чаще говорит о зарождении новых, прото-имперских реалий, для которых все более необходимым окажется не интеллигентски-безразличный скептицизм, возведенный в абсолют, а старый добрый прагматизм. Автору об этом не раз уже приходилось писать, в том числе в первой из серии статей, посвященных апологии диалектического метода, поэтому, не останавливаясь на предисловиях, перейду к сути дела

 

Задавшись целью написать серию статей, посвященных апологии диалектического метода, автор в первом тексте, посвященном критике постмодернизма и поиску возможных путей развития диалектики в новую эпоху творчества и сетевых структур, выдвинул весьма жесткий тезис, который остался без сколько-нибудь подробного комментария: если мы ставим перед собой проблему исследования законов рождения, развития и заката «больших» систем, мы неизбежно встаем перед необходимостью использования системного диалектического метода.

 

Это положение подвергается критике не только со стороны постмодернизма. Едва ли не с начала прошлого века наиболее распространенной критикой материалистического диалектического метода остается сумма тезисов, базирующихся на «нарративах» позитивизма и прагматизма. В настоящее время они не только сохраняют прежние позиции, но и ре-актуализируются, что требует последовательной ре-актуализации диалектического метода.

 

Впрочем, замечу: большинство из современных исследователей в области общественных наук, вообще не задумываясь о мето-дологии, в действительности используют именно позитивистские и прагматические подходы.[75] В этом они подобны известному мольеровскому герою, не знавшему, что он говорит прозой. Но в отличие от последней, поэзия требует неких знаний и талантов, как, впрочем, и хорошая, не-без-сознательная, проза. «Стихийно» стихи и романы получаются редко. Так же обстоит дело и с любой методологией, более сложной нежели «бессознательный» позитивизм и прагматизм нынешних экономистов, социологов и т.п. Посему разговор обо всех этих методах необходим.

 

Диалектика как адекватный метод исследования сложных общественных систем: «аксиомы диалектики»

 

При всем различии позитивизма и прагматизма, при всех вариациях различных ответвлений этих течений, «сухой остаток» их отношения к диалектике хорошо известен.

 

Начнем с наиболее известных критических замечаний в адрес диалектики.

 

Во-первых, диалектику часто сводят к довольно примитивной триаде «тезис антитезис – синтез» и идее эволюции, делая на этом основании вывод, что она является частным случаем описания некоторых объектов, но не фундаментальным, универсальным методом науки[76]. Эти утверждения не слишком для нас интересны, ибо свидетельствуют как о неадекватной интерпретации диалектической логики (упрощение, доводящее содержание этого метода до пустых банальностей о том, что это метод изучения «эволюции»; эти обобщения напоминают трактовку математических методов как способа все сосчитать), так и о непонимании того, что она может и должна использоваться для исследования сложных системных закономерностей развития с акцентом на качественных изменениях подобно тому как математические методы могут и должны использоваться для изучения количественных параметров тех или иных объектов.

 

Более значимо, на мой взгляд, то, что с точки зрения позитивизма диалектика, во-вторых, предполагает лишь некоторое умозрительное «выведение» одних категорий из других; она лишь интерпретирует (весьма специфическим образом) в принципе и до нее известную позитивную информацию. Приращения информации диалектический метод дать не может. Кроме того, выведение категорий в диалектике осуществляется при помощи не строгих доказательств, а апелляции к диалектическим противоречиям, их разрешению и воспроизведению (снятию). Между тем, с точки зрения оперирующего позитивно-прагматичным знанием исследователя два прямо отрицающих друг друга тезиса не могут быть верны в одно и то же время и в одном и том же отношении. Они должны «хоть немножко» различаться. Иначе противоречия являются просто следствием некоторых инверсий в познавательном процессе. В реальности их быть не может.

 

В-третьих, диалектика не раскрывает содержательно, как именно осуществляется переход от одной категории к другой; она не доказывает, но утверждает, что есть некоторая схема («система категорий»), которая является истинной, а всякие отклонения от нее объявляет «зигзагами» (хотя на практике последние могут играть роль не меньшую, чем «столбовая дорога», «красная нить»). Как таковая диалектика игнорирует проблему конкретных механизмов, форм развития тех или иных процессов, ограничиваясь абстрактным постулированием того, что некий процесс в принципе, рано или поздно, должен иметь место. Кроме того, при исследовании общественных процессов диалектический метод концентрируется на объективных отношениях, оставляя субъективному фактору роль некоторых «дополнительных обстоятельств», которые, однако, могут почему-то изменять весь ход истории. Соотношение же этих объективных и субъективных процессов никак строго не определяется. В результате диалектика не позволяет строго определить как именно, где именно и когда именно (через 10 или 100, а может быть и через 1000 лет) осуществится тот или иной процесс и насколько важно, когда именно он осуществится...

 

В-четвертых, диалектика не дает строгих доказательств, которые бы позволяли, опираясь на факты, делать строгие выводы, опять же четко верифицируемые при помощи фактов «Когда ни гипотезы, ни предпосылки теории не могут быть сопоставлены с реальным миром, то теория лишена всякого научного интереса… Подчинение наблюдаемым и экспериментальным данным является золотым правилом, которое доминирует в любой научной дисциплине. Любая теория, если она не подтверждена опытом, очевидно, не имеет научной ценности и должна быть отвергнута.»[77] Следовательно, этот метод не является научным в точном смысле слова. Диалектика явно не отвечает тем требованиям, которые со времен Т.Куна принято предъявлять к «добротной научной теории». Главные из них – непротиворечивость и внесение порядка, упрощающего видение процессов и явлений, а не умножение их сущностей – выглядят прямым отрицанием диалектического метода.

 

Эта критика столь же хорошо известна, сколь и контр-аргументы диалектиков. Позиция последних, однако, ныне крайне редко отображается в научной (и тем более научно-популярной) литературе по методологии. Кроме того, диалектический метод в XXI веке знаком в его сколько-нибудь полном объеме все более сужающемуся кругу ученых. Большинство же судит о нем по некоторым пересказам, сделанным к тому же теми, кто о диалектике знает лишь то, что этот метод предполагает наличие неких трех законов («перехода количества в качество», «единства и борьбы противоположностей», «отрицания отрицания») и выведение одной категории из другой чисто умозрительным путем. В ряде случаев диалектику прямо отождествляют со сталинистскими идеями (что-то вроде уже упоминавшегося «усиления классовой борьбы по мере построения социализма»).

 

Между тем, диалектическая логика сложна и предполагает ее творческое освоение в единстве тех разработок, которые были сделаны как классической философией, в том числе Гегелем и Марксом, так и советской и западной школами диалектики ХХ века[78].

 

Изложение этих ныне упорно забываемых основ есть самый надежный и единственно верный путь ответа нашим критикам. Но это задача неразрешима в рамках данного относительно короткого текста. Поэтому ограничусь (играя в методологию «позитивных» доказательств) лишь краткими ремарками по поводу неких «аксиом» (они задают differentia specifica диалектики) и некоторых теорем этого метода. Доказательство последних станет одновременно и указанием на возможные контр-аргументы в адрес наших критиков (их аргументы автор синтезировал на базе многочисленных работ явных и неявных сторонников позитивизма и прагматизма). Замечу так же, что эти аксиомы и теоремы непосредственно применимы только к классу общественных систем, но можно подумать и об их использовании в других областях.

 

К числу аксиом диалектики относятся положения, не то чтобы отвергаемые, но активно «забываемые» теми современными специалистами в области общественных наук, кто ориентируется преимущественно на позитивные методы исследования (постмодернистский нигилизм мы в данном подразделе текста оставим в стороне). Повторю лишь некоторые из этих положений.

 

Первое: общественная жизнь может адекватно исследоваться лишь при помощи системного подхода. Мы его очень кратко обозначили выше, указав на то, что он предполагает выделение не только некоторых групп элементов и их связей, но и системных качеств, которые задают содержательно границы и пределы систем. При этом существенно, что качество системы несводимо к сумме качеств элементов («разница» и есть системное качество). Вследствие сказанного сами эти системы отличаются друг от друга качественно (так например, с социально-экономической точки зрения СССР и США – это системы, которые качественно отличны друг от друга; как следствие этого можно, в частности, утверждать, что качественно отличны и их такие их базовые «элементы» как homo soveticus и homo economicus[79]). Впрочем, с первым пунктом дело обстоит не так уж и скверно: часть позитивистов признает системный метод, хотя и отвергает диалектику. Дальше,однако, различия усиливаются.

 

Второе: общественные системы развиваются, изменяются во времени и в пространстве; они рождаются и умирают; в этом общественном развитии присутствуют как некоторые объективные, устойчивые, так и зависящие от общественных действий субъектов черты.

 

Третья: объективная реальность есть не просто совокупность некоторых феноменов, явлений (материальных и/или идеальных), но общественная практика – совокупность действий и отношений преследующих свои цели индивидов; совокупность предпосылок, результатов и субъектов этих действий.

 

Эти три аксиомы отнюдь не очевидны и, более того, ряд философских школ (скажем, солипсизм) и методологических дискурсов (в частности, постмодернизм) их отрицает. Но большая часть исследователей-позитивистов, скрепя сердце, с ними во многом согласится, хотя и предложит массу оговорок, справедливо заподозрив в этих аксиомах «подкоп» под здание их методологии. Но у автора нет иного выхода в данном случае, кроме как объявить эти положения аксиомами: доказывать все и вся у нас нет возможности.

 

Если же мы примем (пусть в качестве научного допущения), что названные положения действительно являются аксиомами, то продолжая аргументацию в пользу диалектики мы сможем сформулировать и попытаться доказать ряд «теорем».

 

Конструктивность метода восхождения от абстрактного к конкретному: первая теорема диалектики

 

Теорема первая. Если объектом исследования является сложная и развивающаяся общественная система, имеющая свое пространсвенное и временное начало и конец, а задача исследования состоит в том, чтобы (а) выделить специфические характеристики, отличающие эту систему от любых других и (б) определить основные параметры ее бытия как целого, то (1) методы количественного моделирования могут использоваться лишь для решения относительно ограниченных задач изучения некоторых (преимущественно – функциональных) связей и механизмов воспроизводства системы, а для ее исследования (2) адекватна иная методология, в частнсоти, метод восхождения от абстрактного к конкретному, предполагающий генетическое развертывание системы категорий, отображающих действительное развитие системы как процесс полагания и снятия ее противоречий.

 

(В скобках замечу: в той мере, в какой мы признаем возможность использования гегелевской модели диалектической логики, можно говорить о том, что в рамках сложной системы категорий, отражающих качество, количество, меру, сущность, явление и действительность некоторой системы, количественное моделирование будет уместно на втором, третьем, пятом и шестом шагах исследования)

 

Доказательство пункта (1) этой теоремы выглядит едва ли не тавтологично. Оно сводится к выдвижению тезиса о том, что большинство сложных общественных систем включает качественно разнородные элементы и их связи (а так же их качественные трансформации в процессе развития). Для таких классов систем количественные методы моделирования являются недостаточно сложными и строгими и потому не могут адекватно отобразить наиболее значимые характеристики изучаемой системы. Иными словами, нам надо доказать, что, во-первых, имеются значимые для теории и практики параметры систем, не поддающиеся количественному отображению и, во-вторых, количественные методы моделирования не позволяют адекватно отразить закономерности взаимодействия и развития разнокачественных и/или претерпевающих качественные изменений объектов.

 

Первый тезис можно доказывать даже с помощью примеров. В самом деле, если мы можем выделить хотя бы один пример системы, чье развитие (включая генезис и закат) и взаимодействие с другими системами не поддается количественному моделированию, значит мы можем утверждать, что оно не общеприменимо. Если же мы покажем, что до настоящего времени вообще не созданы математические модели, адекватно отображающие генезис, развитие, закат и внешние взаимодействия таких сложных общественных систем, как, скажем капиталистическая или иная, то мы окажемся еще ближе к искомому доказательству.

 

Возможно ли такое доказательство пусть решают читатели. Авто уверен, что да. Но множить примеры в этом тексте я не буду.

 

Пойдем дальше. Если поставим проблему не-кванитифицируемости разнокачественных объектов, то мы можем ее несколько переформулировать, показав, что разнокачственность объектов «нарушает» незыблемые правила математического моделирования. Простейший пример может привести любой читатель. Вот первый попавшийся: если мы сложим 1 + 1, то в соответствие с правилами математики в десятичной системе исчисления мы всякий раз должны получить 2. Однако если мы сложим одного животного – голодную кошку – и еще одно животное – не слишком ловкую мышку, – то мы получим в результате не два, а одно животное. Им будет сытая кошка.

 

Если же теперь посмотреть на сложные общественные системы, то здесь в случае сведения исследования только к количественному моделированию так же окажется неизбежным либо чрезмерная симплификация объектов и их связей, сведение их к неким количественно отображаемым чертам, приводящим к потере их качественной специфики, либо необходимость перехода к иным методам их теоретического отображения. Конечно же любая наука упрощает реальность. Но весь вопрос в мере такого упрощения. Если для решения определенного круга задач оказывается возможным абстрагирование от качественной специфики объекта, то здесь вполне применимо количественное моделирование. Если нет – нужны другие методы. Банальный повтор того, что было сказано выше?

 

Не совсем. За этим «повтором» стоит на важном, известном, но часто «забываемом» в общественных науках тезисе: определение того, какие связи и параметры будут подлежать моделированию, какие условия будут признаны в качестве «области допустимых значений», а от каких модель будет отвлекаться (я бы сказал строже – абстрагироваться), – все это исследователь определяет иным, не путем и путь этот – метод научных абстракций, в развитом виде – метод восхождения от абстрактного к конкретному. Именно он, а не собственно математические методы позволяют исследователю (в том числе – ориентированному на использование количественных методов) ответить на вопрос, что будет моделироваться.

 

Ниже мы еще вернемся к вопросу о соотношении и взаимосвязи методов количественного моделирования и восхождения от абстрактного к конкретному, сейчас же зафиксируем, что мы выше если не доказали, то хотя бы показали, что для исследования сложных систем (прежде всего, общественных), нужны и не-количественные методы, позволяющие отобразить качественную специфику и закономерности генезиса, развития и заката этих образований.

 

То, что для этого наиболее адекватен метод восхождения от абстрактного к конкретному мы еще будем доказывать, а сейчас позволю себе маленькую иллюстрацию.

 

Так, например, для т.н. «рыночной экономики» (точнее я бы сказал, системы отношений товарного производства) характерно наличие частной собственности основанной на собственном труде и на труде наемного работника; капитала и наемного труда и т.п.; эта система проходит разные стадии своего развития. Собственная специфика всех этих элементов и особенность этой системы как целого количественно не отобразимы (хотя, конечно же, отобразимы ее функциональные связи – механизмы ценообразования, взаимосвязи изменений разных макроэкономических параметров и т.п.) Одно из наиболее характерных свидетельств этой ограниченности – типичное для использующей функционально-математический подход неоклассической экономической теории неявное отождествление рыночной экономики и экономики вообще[80], а так же сведение всех ее элементов и связей к тем или иным формам взаимодействия качественно-однородных агентов – покупателей и продавцов.

 

Но если для исследования специфики сложных развивающихся общественных систем недостаточно использование методов, позволяющих оперировать с только однокачественными (квантифицируемыми) элементами и связями, то необходим метод, позволяющий показать специфику каждого из разнокачественных элементов, субординировать их, выделять их действительное конкретное единство, показывать их неквантифицируемые связи, отобразить устойчивые закономерности их развития и т.п. А это и есть простейшая грубо-приближенная характеристика метода восхождения от абстрактного к конкретному, суть которого, повторим, состоит в отображении в виде системы категорий действительных процессов развития системы.

 

Остаются «пустяки». Во-первых, показать, что развитие (в отличие от функционирования однокачественного объекта) предполагает качественные трансформации. Это сделать «легко» – выше мы постулировали данный тезис как аксиому. Во-вторых, доказать, что развитие есть «живое», «бытийствующее» противоречие.

 

Итак, перед нами стоит задача «восстановления в правах» диалектического противоречия как ключа к пониманию закономерного хода генезиса, развития и заката системы.

 

Последняя задача принципиально трудна, но она уже решена моими учителями, поэтому в данном случае я ограничусь лишь отсылкой к ряду хорошо известных текстов советского периода, где творческий марксизм показал, как именно осуществляется использование аппарата диалектических противоречий и почему именно оно плодотворно[81].

 

От себя добавлю лишь несколько штрихов.

 

Во-первых, пример: простейшее определение прямолинейного равномерного движения – это характеристика его как противоречия: так движется тело, про которое равно истинно можно утверждать, что оно и находится, и не находится в любой сколь угодно малый момент времени в любой сколь угодно малой точке пространства.

 

Во-вторых, поясним хотя бы предельно кратко наше понимание диалектического противоречия, чтобы противопоставить его господствующим ныне трактовкам противоречий как всего лишь двух отрицающих друг друга формально-логических постулатов («А» и «не-А»). В отличие от этого поверхностного взгляда, фиксирующего лишь антиномию (этот первый акт многоактной драмы «Диалектическое противоречие» – Г.Батищев), автор хотел бы сделать акцент на диалектических противоречиях как единстве противоположных, отрицающих друг друга (и, в силу единства, самих себя) сторон предмета. Начинаясь с фиксации в виде антиномии, противоречие разворачивается в действительное, содержательное единство (тождество) и одновременно противоположность своих сторон, соединение которых возможно лишь в живом процессе разрешения противоречия[82]. Разрешаясь, противоречие «снимается» в новом отношении (противоречии), где происходит отрицание, но и сохранение в генетическом преемнике прежнего отношения, и так далее, пока этот процесс развития (снятия) не доходит до предела, взрывающего системное качество, что вызывает снятие прежней системы. Это ее гибель, но вместе с тем и развитие в новое качество, рождение новой системы при «наследовании» прошлого.

 

Последний тезис требует особого внимания. Мы еще раз настаиваем на преодолении догматических версий марксизма, трактовавших отрицание как уничтожение. Современный марксизм, творчески восстанавливающий классические идеи, подчеркивает единство процессов отрицания и развития [в новое качество].

 

Напомним так же азбуку классического марксизма тем, кто приписывает нам догмы разрушительства: диалектический метод предполагает необходимость исследовать не только революционные, качественные изменения, но и изменения эволюционные, проходящие без изменения качества, «внутри» некоторой системы. Исследование этого процесса реформирования как внутреннего самоотрицания, не приводящего (до поры до времени) к переходу в новое качество, анализ процесса накопления «взрывного потенциала» (если так можно выразиться) было и остается для диалектиков не менее важной исследовательской проблемой, чем анализ самого скачка.

 

Теперь зададимся вопросом: присущи ли сегодняшнему социальному бытию противоречия – не просто различия, но действительное единство противоположных моментов? Противоречивы ли сегодняшние процессы глобализации? Противоречивы ли интересы олигархов и сельских учителей в современной России? Нет ли противоречий между благосостоянием шведов и нарастанием волны самоубийств в этой благополучной стране? Между прогрессом общества потребления и нарастанием наркомании?

 

Мы нарочито указываем на «наивные», поверхностные примеры противоречий современного мира. Все они – не более чем популярная иллюстрация, где противоречия предстают в своей внешней ипостаси – как парадоксы, конфликты, разносторонние тенденции в эволюции очевидно взаимосвязанных сторон.

 

Действительная тайна сущностных противоречий всякой социальной системы лежит гораздо глубже и не так проста. Укажем лишь на один, наиболее известный и вместе с тем особенно важный пример – исходное противоречие системы отношений товарного производства, предстающих на поверхности в виде всем хорошо известного феномена «рынок».

 

Один полюс этой системы – обособленность производителей. Рынок живет и развивается только в той мере, в какой каждый из его агентов действует как частный экономический агент, независимый от других, хозяйствующий за свой счет в интересах максимизации своего дохода (прибыли). И эту аксиому признают и монетаристы, и марксисты. Там, где начинается ограничение или подрыв обособленного, частного хозяйствования, там рынок заканчивается.

 

Другой полюс – общественное разделение труда. Всякий производитель товара действует, ориентируясь не на свои, а на общественные потребности, на потребности других агентов. Он связан с ними тысячами связей, которые тем интенсивнее, чем больше развито общественное разделение труда. Каждый агент рынка зависит от тысяч других, зависит от общества и работает на общество. Там, где кончается общественное разделение труда, заканчивается и рынок; его заменяет натуральное хозяйство.

 

Самое сложное состоит в том, чтобы показать, как на практике одновременно оказываются истинными оба тезиса. Как реальные производители действуют в этой атмосфере всеобщей зависимости и одновременно полной обособленности. Теоретически соединение этих противоположностей выглядит игрой извращенного (вследствие диалектичности мышления) сознания.

 

Но практика доказывает, что каждый агент рынка, далекий от политико-экономических и тем более философско-методологических знаний, понимает, что значит для него