Иегошуа Яхот

 

Подавление философии в СССР (20-е - 30-е годы)

 

Предисловие редакции "Вопросов философии":

В нашем журнале уже публиковались материалы, посвященные событиям 20-х годов. Высылка большой группы «буржуазных» философов, гонения на тех из них, кто продолжал работать на родине, конечно, во многом предопределили судьбу философии в стране. Однако своя драма разворачивалась в 20-30-е годы и в среде марксистов, которым, казалось бы, открылось в то время широкое поле для творческой деятельности. И здесь шли негативные процессы, закончившиеся «сталинизацией» марксистской теории, ее превращением в догматизированную государственную идеологию. В рубрике «Из истории науки и философии в СССР» мы знакомили читателей с творчеством философов и ученых (А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, Я. Э. Голосовкера, С. Л. Рубинштейна и др.), которые и в те трудные годы сохраняли принципиальность своих позиций. И все же в тени оставался общий процесс борьбы различных групп философов и идеологов, их взаимные обвинения, притязания на доминирование в философской среде и поддержку властей предержащих, – все то, что делало нормальную философскую жизнь невозможной. Публикуемая ниже работа, написанная на материалах дискуссий тех лет, дает определенную интерпретацию этому процессу, с которой можно в чем-то не соглашаться, но которая восстанавливает забытые и малоизвестные споры, имена, поступки.

Автор работы - Иегошуа Яхот, окончил в 1943 г. философский факультет МГУ, доктор философских наук, многие годы преподавал в Московском финансовом институте. В СССР он выпустил несколько книг по диалектическому материализму и философским проблемам социальной статистики. В 1977 г. переехал в Израиль. Текст печатается по изданию: Яхот И. Подавление философии в СССР (20-30-е годы). Chalidze Publicatio n s. N. Y., 1981.

КРАТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1. НАЧАЛО СОЗДАНИЯ «ФИЛОСОФСКОГО ФРОНТА»
1. Нехватка философских кадров. Л.И. Аксельрод и A. M. Деборин
2. Троцкий и новый философский журнал
3. Первые учебные пособия

Глава 2. ДИСКУССИЯ С МЕХАНИСТАМИ. ЕЕ ХОД
1. Начало дискуссии
2. Издание «Диалектики природы» Ф.Энгельса и реакция механистов
3. Дискуссия в РАНИОНе. Ожесточение конфликта
4. Вторая конференция марксистских учреждений. Окончание дискуссии.

Глава 3. ХОД ДИСКУССИЙ С «МЕНЬШЕВИСТВУЮЩИМИ ИДЕАЛИСТАМИ»
1. Речь Сталина на конференции аграрников и так называемый поворот в философской работе
2. Выступление Ярославского - начало антидеборинской кампании
3. Усиление вмешательства партийной печати. «Статья трех».
4. Заседание Президиума Комакадемии (17-20 октября) - кульминационный пункт дискуссии
5. Беседа Сталина с бюро ячейки Института философии

Глава 4. ОТ СВОБОДНОЙ К АНТИДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ДИСКУССИИ
1. Относительно свободная дискуссия в 20-х гг.
2. Резкое изменение ситуации начиная с лета 1930 года
3. Об оценке событий тех лет

Глава 5. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ В ДИСКУССИИ С МЕХАНИСТАМИ
1. Предмет марксистской философии
2. «Сведение» сложных форм к простым
3. Проблема случайности

Глава 6. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ В ДИСКУССИИ С МЕНЬШЕВИСТВУЮЩИМИ ИДЕАЛИСТАМИ
1. Принцип партийности философии
2. Гегель и марксистская диалектика
3. Проблема ленинского этапа в философии. Имя Ленина как прикрытие сталинского культа.
4. Место Спинозы в дискуссиях 20-х - начала 30-х годов

Глава 7. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ УСИЛЕНИЕ РОЛИ ИДЕОЛОГИИ
1. Понятие, не поддающееся определению
2. Отрицание идеологии К. Марксом и Ф. Энгельсом
3. Влияние идей А. Богданова
4. Превращение идеологии в своеобразную религию. Ее неизбежный кризис.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КРАТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

История советской философии, в частности 20-30-х гг., до сих пор не обнародована в Советском Союзе. До недавнего времени это вообще была запретная тема, а большинство материалов, документов по сей день находятся в так называемых закрытых фондах, «спецхранах», недоступных широкому читателю.

Отдельные голоса, раздающиеся в последние годы, что пора, наконец, этот период исследовать, ни к чему не привели. В Москве вышло 4 тома «Истории философии в СССР» [1]. 5-й том, охватывающий как раз советский период, до сих пор не опубликован. И хотя предпринимаются некоторые усилия его издать, но вот прошло уже 10 лет с момента выхода 4-го тома, а 5-го тома все еще нет*. Авторы столкнулись с большими трудностями, которые связаны с тем, что правдивое освещение истории советской философии может дискредитировать не только отдельных лиц, но и все официальное учение в целом. Дело в том, что престиж марксистской философии уже к концу 40-х годов резко упал, особенно в глазах ученых-естественников. Слово «философ» зачастую ассоциировалось у них с чиновником, ничего не смыслящим в науке, но который во имя «чистоты» марксизма вмешивается в ее дела, активно борясь с ересью. Сталин и его философские помощники превратили философию в дубинку, которую на своей собственной спине чувствовал не один ученый. Так, объявление генетики лженаукой шло под прикрытием философских терминов и фраз. Деятельность талантливого ученого и философа А.А. Богданова в 20-х годах, признанная теперь как начало эры кибернетики, была заклеймена как антимарксистская и загублена тоже из чисто «философских соображений». Теория относительности Эйнштейна была объявлена некоторыми руководителями «философского фронта» идеалистическим, махистским учением, что явилось в то время тягчайшим обвинением. В любой истории советской философии обойти молчанием такой неслыханный обскурантизм невозможно, а дать этому рациональное (с точки зрения официальных советских философов) объяснение выше человеческих сил. Отсюда видно, какие непреодолимые препятствия встают на пути объективной истории советской философии, если она пишется в Москве.

Далее. В 1930 г. начался период «сталинизации» философии. В связи с общей тенденцией замалчивать все, что связано с культом Сталина, эта проблема, судя по всему, вошла в реестр запретных тем и выпала из поля зрения советских историков философии, несмотря на то, что она имеет первостепенное значение. Кто думает, что Сталин держался только на страхе, тот знает не всю истину: он обладал дьявольской способностью обманывать, заметать следы, говорить одно, а делать другое. И так как философы занимали ключевые позиции в этой пропаганде лжи, а философия - центральное место в мозговом тресте по выработке «аргументов», то все рассказанное в этой книге не есть жизнеописание отдельных людей, а описание методов, какими пользовались в один из переломных периодов человеческой истории. Вот почему пришлось такое большое внимание уделить разбору аргументов, какие были в ходу, и показать, что это сплошь и рядом были софизмы. И не для того, чтобы через 50 лет обнаружилась несостоятельность аргументации того или иного автора, а для того, чтобы воочию увидеть, как постепенно софизмы вытесняли аргументы.

На Западе советская философия давно уже привлекает внимание многих авторов. Работы И. Бохенского [2], А. Веттера [3] внесли много ценного в понимание ее сущности.

Имеются работы, в которых исследуются события 20-30-х годов, например, Л.Р. Грэхэма [4], Д. Журавского [5], Г. Клейна [6], Н. Бердяева [7], Ф. Франка [8] и других.

Автор этих строк сделал максимум возможного, чтобы не повторять их. Это прежде всего выражается в том, что в книге не только дается критический анализ позиций, сформулированных философами-сталинистами в начале 30-х годов, но и показывается, что позиции эти искусственно поддерживаются по сей день официальными историками советской философии. Они находят иногда новые слова, стараются более «тонко», менее агрессивно формулировать свои старые тезисы, но лишь для того, чтобы закрепить старую оценку событий и оставить ее в неприкосновенности.

С последним обстоятельством связаны некоторые особенности структуры книги. Вначале анализируются методы, при помощи которых сталинские ставленники пришли к власти на «философском фронте», а затем - трагические последствия, к которым все это привело, ибо особенно к этому времени философия стала чем-то вроде комиссара среди наук, цензором, законодателем в области духовной жизни страны.

ГЛАВА 1. НАЧАЛО СОЗДАНИЯ «ФИЛОСОФСКОГО ФРОНТА»

1. Нехватка философских кадров. Л. И. Аксельрод и A. M. Деборин

Создание того, что позже будет называться «философским фронтом», началось почти на голом месте. После окончания гражданской войны в 1921 г. сразу обнаружилась нехватка интеллигенции - технической, творческой, научной. Область философии, конечно, не составляла исключения. Русские философы Н.О.Лосский, П.А.Сорокин, С.Л. Франк, Э.Л. Радлов, Н.А. Бердяев и другие в 1922 г. были изгнаны из страны. И к концу гражданской войны философских кадров, необходимых новой власти, почти не оказалось. Образовался вакуум, может быть, более значительный, чем в других областях науки и техники. Если в технике, например, речь могла идти об использовании «буржуазных специалистов», то в философской области начинать пришлось почти с нуля. Для подготовки кадров, в том числе и философских, был в 1921 г. образован Институт Красной профессуры (ИКП). Еще раньше ( 1918 г.) была создана Коммунистическая Академия, в состав которой входил и Институт философии.

Для подготовки партийных кадров в 1919 г. создан Коммунистический университет имени Свердлова. И, естественно, встал вопрос о философах-преподавателях. Было бы противоестественно, если бы в этих условиях не вспомнили о двух выдающихся философах - Л. Аксельрод и А. Деборине.

Любовь Исааковна Аксельрод, выступавшая в печати под псевдонимом «Ортодокс», участвовала в революционном движении еще с 1884 года. Активная участница группы «Освобождение труда», созданной Г. Плехановым, она вскоре стала его верной помощницей, особенно по теоретическим, философским вопросам. И уже в 1906 году она издает свой сборник «Философские очерки», в котором она выступила против неокантианства в период, когда еще свеж был лозунг Э. Бернштейна «Возврат к Канту». К ней обратился В. Ленин с просьбой выступить против эмпириокритицизма А. Богданова, что она и сделала, опубликовав в 1907-1910 гг. ряд статей, которые впоследствии вошли в ее сборник «Против идеализма» [1].

Нельзя было не вспомнить и об Абраме Моисеевиче Деборине. Окончив в 1908 г. философский факультет Бернского университета, он, после того как в 1903 году вступил в большевистскую партию, стал одним из ее активных участников в борьбе против махизма. Его «Введение в философию диалектического материализма» [2], изданное еще в начале века, выдержало к 1931 году шесть изданий - факт, свидетельствовавший, что в определенном смысле он оказался незаменимым в начале 1921 года, когда так остро встал вопрос о философских кадрах.

Но тут вмешались и некоторые другие факторы. Л. Аксельрод не только была меньшевиком, но в начале 1917 г. была даже членом меньшевистского ЦК. Но главное - она была оппонентом В.Ленина по многим философско-политическим вопросам. В частности, выступила еще в 1909 году с резкой рецензией против основного философского труда В.Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», особенно за грубый, «“не товарищеский” тон полемики», называя полемику Ленина «невыносимой», «оскорбляющей эстетическое чувство читателя» [3].

Были и в деятельности Деборина некоторые штрихи, которые насторожили многих: он с 1907 г. стал меньшевиком и выступил с рядом резких статей против Ленина и большевиков.

Неудивительно поэтому, что, когда в 1921 г. Коммунистический университет им. Я.М. Свердлова ходатайствовал о привлечении Л. Аксельрод и А. Деборина к чтению лекций, Оргбюро ЦК решило этот вопрос отрицательно. В связи с этим Е.М.Ярославский, бывший в то время секретарем ЦК РКП(б), обратился 20 апреля 1921 г. к Ленину со следующим письмом:

«Считаете ли вы возможным привлечение к чтению лекций по философии (история философии и исторический материализм) Деборина и Аксельрод? Об этом запрашивал Учебный совет университета Свердлова. Мы на оргбюро вопрос об Л. Аксельрод решили отрицательно, теперь он возбуждается вновь лекторской группой» [4].

В.И.Ленин в тот же день ответил:

«По-моему, обязательно обоих. Полезно, ибо они будут отстаивать марксизм (если станут агитировать за меньшевизм, мы их поймаем: присмотреть надо). Их бы обоих привлечь к выработке детальнейшей программы (и конспекта лекций) по философии и плана изданий по философии» [5].

Ленин знал, что лучших авторов, которых можно привлечь к выработке детальнейшей программы и учебных пособий по философии, не найти, и дает свое согласие на их «использование», как и многих других «специалистов» в других областях науки и техники. Что же касается его совета «присмотреть надо», то, как показало будущее развитие событий, он не остался без внимания... Но тогда, в 1921 году, Л. Аксельрод (Ортодокс) и А. Деборину была предоставлена возможность трудиться. Они весьма активно включились в работу - и в деле развертывания философского образования, и по организации научной работы. Их ценили как специалистов, способных реализовать и то, и другое. Вот свидетельство тех лет, указывающее, что философский талант Аксельрод (Ортодокс) и А. Деборина оценивался более или менее по заслугам. Один из авторитетных в то время авторов - В. Рожицын - писал в официальном журнале ЦК «Агитпропаганда»:

«Открылась дорога для восстановления авторитета русских основоположников последовательного, подлинного, не фальсифицированного философской смесью с идеализмом, диалектического материализма. Их было четверо: Плеханов, Л. Аксельрод (Ортодокс), Деборин и Ленин» [6].

Особенно успешно работал А. Деборин. И когда в 1922 г. был создан первый философский журнал «Под знаменем марксизма», он стал его главным редактором. Этот журнал сыграл известную роль в философской жизни тех лет. Вокруг него собрались новые кадры философов, во главе которых вскоре оказался А. Деборин. Кстати, руководство журналом по непосредственной подготовке его к печати осуществлял В. Тер. В №10 журнала за 1923 год сказано:

«Ввиду многих устных и письменных вопросов, редакция считает нужным разъяснить следующее: всю ответственность за ведение журнала несет его ответственный редактор тов. В.Тер. Начиная с №№ 6-7 т.т. А. Деборин, В. Невский, Д. Рязанов, А.К. Тимирязев, оставаясь постоянными сотрудниками журнала, не принимают непосредственного участия в его редактировании» [7].

Но фактическим его руководителем, «душой» был, конечно, А. Деборин. В течение 9 лет он не только стоял во главе журнала, но и стал признанным главой философского руководства, авторитетом в области философии.

Деборин активно выступал по самым острым и актуальным историко-философским вопросам. Сошлемся, в частности, на его оценку философии Освальда Шпенглера. Актуальным этот вопрос стал в связи с опубликованием в 1922 году книги Н. Бердяева, С. Франка, Ф. Степуна, Я. Букшпан под названием «Освальд Шпенглер и закат Европы». Явная симпатия авторов к немецкому философу не вызывала сомнения. Это связано с тем, что Шпенглер действительно уловил симптомы определенного кризиса, «заката», начавшегося после первой мировой войны. Деборин выступил против названной книги в первом же номере нового философского журнала «Под знаменем марксизма». Статья его называлась «Гибель Европы или торжество империализма?» И если учесть, что это было время, когда Шпенглер вошел в моду, стал поистине властителем дум, да так, что, согласно более поздним воспоминаниям А. Деборина, «книга Шпенглера в начале двадцатых годов произвела впечатление даже на некоторые партийные элементы» [8], - если все это учесть, то можно заключить, что Деборин с начала своей деятельности выступал как ведущий теоретик, откликавшийся на самые «острые вопросы».

Несколько иначе сложилась судьба Л. Аксельрод (Ортодокс). С первых же шагов ее деятельности проявились не только ее огромный литературный талант, но и независимый характер. Вот пример. В свое время было опубликовано обращение Исполкома Коминтерна. Некоторые его формулировки можно было понять таким образом, что Коминтерн считает, будто Плеханов не был марксистом в последние годы его жизни. Аксельрод совместно с Л. Дейчем, тоже сподвижником Плеханова, выступили с гневным и страстным письмом, смысл которого выражен в заглавии: «Плеханов не переставал быть марксистом». «В № 110 (1519) «Изв. Всер. Ц.И.К. Сов.», а также и в других органах печати, - писали они, - помещено обращение Исполкома Коминтерна «К рабочим всех стран», в котором, между прочим, в первом абзаце напечатано:

«Еще покойный Плеханов, когда он был марксистом» и т.д. Подчеркнутые нами слова мы считаем неверными и оскорбительными, как для памяти основоположника марксистского течения в России, так и для нас, его друзей и единомышленников. Мы тем более находим необходимым энергично протестовать против этой инсинуации, что она брошена целым учреждением, к тому же в обращении его "к рабочим всех стран". Последние, не зная в точности взглядов покойного Плеханова и полагаясь на заявление столь авторитетного органа, каким является Исполком Коминтерна, несомненно, поверят, что основоположник марксизма в России потом изменил ему, что, конечно, абсолютно не верно.

Мы, близкие Плеханову лица, зная, каковы были его воззрения вплоть до его смерти, утверждаем, что до гробовой доски он остался верен взглядам основателей научного социализма, усвоенным им в юности и неизменно проповедуемым в течение почти сорока лет.

За "Комитет по увековечению памяти Г.В.Плеханова"

Любовь Аксельрод-Ортодокс

Лев Дейч» [9].

Письмо Л. Аксельрод и Л. Дейча появилось не случайно. С 1922 года стал проявляться интерес к деятельности Плеханова. Публикуется целая серия работ о нем. В них преобладало преклонение перед первым русским марксистом. В.Я. Вольфсон издает две книги: 1) «Великий социалист. Краткий очерк жизни Г.В. Плеханова» [10] и 2) «Вокруг Плеханова» [11]. Они отражали огромный интерес, какой возбуждали тогда сочинения Плеханова, а сами книги были вызваны, по выражению автора, «тягой к Плеханову». В первой книжке дается краткий биографический очерк и бегло очерчивается значение Плеханова как философа и публициста. Вторая книжка Вольфсона является указателем литературы о Плеханове за 1922 год.

В ней приводится, и довольно подробно, содержание перечисленных статей о Плеханове - основателе русской социал-демократии.

В статье А.Френкеля «Надо заострять революционное оружие» сказано: «Наша марксистская философия имеет такого большого представителя в России, как Г.В.Плеханов. Он на русской почве создал лучшую литературу по философии марксизма. По ней учились, действовали и действуют основоположники коммунистической партии, по ней должно учиться и все молодое поколение» [12].

Автор ссылается на известное высказывание В.И.Ленина в его речи «Еще раз о профсоюзах», где говорится, что нельзя стать сознательным, настоящим коммунистом без того, чтобы не изучать - именно изучать - все, написанное Плехановым. На основе работ Плеханова советский философ тех лет Даян в 1924 г. исследовал проблему соотношения детерминизма и свободы [13]. Основное внимание он концентрировал на вопросе о детерминизме и роли личности в истории. Он один из первых поднял вопрос, который много лет не сходил со страниц философских работ: если общественное развитие совершается исключительно в силу причинной необходимости, то какой смысл имеет наше содействие общественному развитию? Кто будет стремиться к тому, чтобы содействовать наступающему лунному затмению? Привлекая фактический материал из истории философии, Даян приходит к выводу, что лучшее решение проблемы дал Плеханов, и подробно знакомит читателя с основными его идеями, указывающими на то, что детерминизм не только не снимает активную роль личности в истории, но является основой ее деятельности.

В защиту Плеханова выступила, как мы видели, и Л. Аксельрод. Тон ее письма (о Плеханове) бросает некоторый свет на всю ее будущую деятельность. Непримиримость и принципиальность поставили ее в оппозицию к официальному философскому руководству. Она все время попадала в немилость к «властям», на нее обрушивались всевозможные критики, а она то и дело неутомимо и с блеском парировала удары. В скобках заметим, что через 10 лет, в 1932 году, когда М. Митин станет главой советского «философского фронта», он скажет о письме Л. Аксельрод о Плеханове: «Вот прямая меньшевистская вылазка, прямое меньшевистское обращение против воззрения Коминтерна, который обвинялся со стороны Аксельрод в инсинуациях и т.д.» [14].

Только в первые несколько лет Аксельрод работала более или менее спокойно. Опубликовала ряд работ: «Карл Маркс как философ» [15], «Критика основ буржуазного обществоведения и материалистическое понимание истории, вып. I» [16], «Этюды и воспоминания» [17] и др. Но примерно с 1925 г., когда она написала ряд работ о Спинозе, начались ее серьезные расхождения с официальной философской линией по многим вопросам, и Аксельрод долгие годы находилась в немилости, вплоть до ее кончины в феврале 1946 г. С первых лет ее деятельность ограничивалась плодотворной педагогической и научной работой, но не, так сказать, руководящей. Она не вошла даже в редколлегию журнала «Под знаменем марксизма».

2. Троцкий и новый философский журнал

Этому журналу тогда придавали значение официальные представители власти. Его рассматривали как основное звено в создании кадров «философского фронта». Из руководящего ядра большевиков существенную роль сыграл Л.Д. Троцкий. В советской политической литературе речь Ленина широко освещена, особенно его статья «О значении воинствующего материализма», опубликованная в журнале «Под знаменем марксизма» и считающаяся философским завещанием. Не следует, однако, забывать, что в это время Ленин был уже очень болен, и, по-видимому, не случайно его нет в списках тех, кто принимает участие в работе вновь образованного журнала [18]. Из членов Политбюро там значатся лишь Л.Троцкий, Н.Бухарин и Л.Каменев. Не случайно также, что выход 1-го номера философского журнала открывается письмом Троцкого, которое, наряду со статьей Ленина, появившейся лишь в 3-м номере, следует считать программой для журнала. Об этом свидетельствует не только то, что письмо Троцкого открывает выход нового журнала, но и его содержание. Вот выдержка из этого письма, на которое ни разу не ссылались в Советском Союзе вот уже более 50 лет.

«Идея создания журнала, который вводил бы пролетарскую молодежь в круг материалистического понимания, кажется мне в высшей степени плодотворной... В такую, глубоко переломную, критическую, неустойчивую эпоху, как наша, воспитание пролетарского авангарда требует серьезных и надежных теоретических основ. Для того, чтобы величайшие события, могущественные приливы и отливы, быстрые смены задач и методов партии и государства не дезорганизовали сознания молодого рабочего и не надломили его воли еще перед порогом его самостоятельной, ответственной работы, необходимо вооружить его мысль, его волю методом материалистического мировоззрения...

Задача материалистического воспитания рабочей молодежи состоит в том, чтобы раскрыть перед ней основные законы исторического развития, и из этих основных - важнейший и первостепеннейший, - именно, закон, гласящий, что сознание людей представляет собой не свободный, самостоятельный психологический процесс, а является функцией материального хозяйственного фундамента, т.е. обусловливается им и служит ему...

Дать пролетарской молодежи материалистическое воспитание - есть величайшая задача. Вашему журналу, который хочет принять участие в этой воспитательной работе, я от души желаю успеха.

С коммунистическим и материалистическим приветом –

22/II-1922

Лев Троцкий» [19]

Конечно, это была программа для журнала.

Следует, однако, отметить, что Троцкий не избежал и трафаретных, обычных для него фраз о «темпе революционных событий на Западе», чувствуется боязнь или недовольство тем, что эти события могут «затянуться» и прочее. Мы, однако, не собираемся давать оценку деятельности Троцкого. Мы только хотим показать, что его роль в организации советской философии - со всеми ее положительными и отрицательными качествами - была огромной.

Это видно уже из его напутствия журналу. Видно это и из того, что он вообще выступал с важными, принципиальными статьями. Сошлемся на некоторые факты. Мы уже отмечали, что в те годы деятельность Плеханова-философа привлекала внимание. Его, в соответствии с указаниями Ленина, считали самым образованным и блестящим философом-марксистом. Однако Плеханов - политик и теоретик - был далек от большевизма, считался фигурой весьма противоречивой, и, как это уже видно из письма Аксельрод и Дейча, требовалось авторитетное слово, когда речь шла о всесторонней оценке деятельности Плеханова. Статья Троцкого «Беглые мысли о Г.В.Плеханове», опубликованная в 5-6 номерах журнала «Под знаменем марксизма» за 1922 год, дала такой анализ. Это, безусловно, одна из блестящих литературных работ Троцкого. Он писал:

«Плеханов не создал материалистической диалектики, но он явился ее убежденным, страстным и блестящим крестоносцем в России с начала 80-х годов. А для этого требовались величайшая проницательность, широкий исторический кругозор и благородное мужество мысли. С этими качествами Плеханов соединил еще блеск изложения и талант шутки. Первый русский крестоносец марксизма работал мечом на славу. Сколько он нанес ран! Некоторые из них, как раны, нанесенные талантливому эпигону народничества Михайловскому, имели смертельный характер» [20].

Автор анализирует также и «слабые стороны» Плеханова, «нарушение равновесия между теорией и практикой», которое, по его мнению, «оказалось для него роковым» [21]. Весь стиль статьи свидетельствует: это не только «анализ», - это блестящий философский портрет, нарисованный мастером.

Авторитетным считалось и его слово в защиту теории Эйнштейна. В первые годы становления советской философии некоторые авторы выступили с резкой критикой фрейдизма и теории относительности Эйнштейна. Троцкий недвусмысленно встал на защиту этих учений, следующими словами обрушившись на жрецов «непоколебимо-пролетарской» науки:

«Что скажут метафизики чисто-пролетарской науки по поводу теории относительности? Примирима она с материализмом или нет? Решен ли этот вопрос? Где, когда и кем? Что работы нашего физиолога Павлова целиком идут по линии материализма - это ясно и профану. Но что сказать по поводу психоаналитической теории Фрейда? Примирима ли она с материализмом, как думает, например, т. Радек (и я вместе с ним), или же враждебна ему? Тот же вопрос относится и к новым теориям о строении атома и пр. и пр.» [22].

В июне 1924 года состоялось общее собрание членов-учредителей «Общества воинствующих материалистов». Троцкий - один из его ведущих организаторов. Не имея возможности присутствовать на собрании, он прислал письменное приветствие, в котором, между прочим, писал:

«“Общество воинствующих материалистов”» не может не быть по разным радиусам связано со всеми отраслями научной деятельности. Материалистическая диалектика не мыслится нами вне человеческой практики, более узко, вне постоянного научного применения, вне живого исследования все нового и нового материала» [23].

Это, как небо от земли, далеко от того мертвящего цитатничества, которое стало процветать впоследствии, когда единовластным «теоретиком-диктатором» стал И.Сталин.

Интересна следующая мысль Троцкого: метод Маркса «служит ныне преимущественно, почти исключительно, для политических целей. Широкое познавательное применение и методологическое развитие диалектического материализма целиком впереди» [24].

Это программное положение.

Такая активная деятельность Троцкого продолжалась, однако, недолго. Когда начались его серьезные разногласия со Сталиным, он, ссылаясь на занятость, несколько раз сообщал в редакцию журнала «Под знаменем марксизма», что не в состоянии выполнить взятые на себя литературные обязательства. Уже примерно к концу 1924 г. его сотрудничество с философами прекращается. А вскоре на страницах журнала много раз фигурировало его имя, но уже в совершенно другом качестве...

Большое значение для оживления работы философов имело создание «Общества воинствующих материалистов»( в авторском варианте кавычек нет) (ОВМ). 9 июня 1924 г. для этой цели состоялось общее собрание членов-учредителей. На нем присутствовали: Г.К. Баммель, В.А.Ваганян, Б.И. Горев, A.M. Деборин, Н.А. Карев, С.С. Кривцов, В.И. Невский, И.Е. Орлов, Д.Б. Рязанов, В.К. Сережников, И.Н. Стуков, А.К. Тимирязев, А.Я. Троицкий и А.Д. Удальцов. Отсутствовавшие члены-учредители - Н.И. Бухарин, И.М. Покровский - передали ОВМ свое приветствие и обещание принимать активное участие в деятельности общества. Л. Троцкий, в частности, прислал письменное приветствие, в котором писал:

«Вы намечаете три взаимно связанные задачи: пропаганду диалектического материализма, борьбу с идеализмом, борьбу с извращениями диалектического материализма. Думается, что эта последняя задача не менее важна, чем две первые, - уже по тому одному, что в нашей стране, которою руководит материалистическая партия, идеализм действует преимущественно обходными путями, пытаясь софистицировать и фальсифицировать материалистическую диалектику» [25].

Первое собрание целиком было посвящено выработке устава общества и выборам в его распорядительные органы. В Президиум общества избраны: Н.И.Бухарин, В.А.Ваганян, A.M.Деборин, И.К.Луппол, В.И.Невский, М.Н.Покровский и А.К.Тимирязев. Секретарем общества Президиум избрал И.Луппола. Для руководства редакционно-издательской работой Президиумом выделена специальная комиссия в составе Бухарина, Ваганяна, Деборина и Невского.

Что же касается Устава, то, несмотря на обычный грозный тон («борьба с идеализмом», «борьба с извращениями» и т.п.), он обладал «либеральной» особенностью: чтобы облегчить основную задачу, записанную в Уставе («Разработка основ диалектического материализма»), прием членов в общество был более или менее свободным. В особенности уступки делались по отношению к естественникам. К этому вынуждало тогдашнее положение на теоретическом фронте.

Научно-исследовательских учреждений не было или почти не было. В Общество входили лица, для которых наука стояла на первом плане, но интересовавшиеся философскими вопросами. Делалось все, чтобы в Общество пришли естественники, «идущие» к материализму. Так случилось, что в нем оказалось много ученых, обвиненных впоследствии в «механицизме».

3. Первые учебные пособия

В первые годы основное внимание, наряду с организацией «философского фронта», было уделено созданию учебных пособий по философии. Это объясняется следующим. Маркс и Энгельс не оставили цельного, связного учебника по философии. Их мысли были разбросаны по многим трудам, часто полемического характера. Это делает их не всегда пригодными для педагогических целей. Еще меньше для этой цели годится работа В. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», в силу тех же причин. И поскольку изучению теории всегда в Советском Союзе придавалось первостепенное значение, то такое же значение придавалось и созданию учебников и учебных пособий. Первую роль в этом отношении сыграл учебник Н. Бухарина «Теория исторического материализма» [26] - настольная книга всех учащихся в то время. Но значительную роль сыграл и учебник А. Деборина «Введение в философию диалектического материализма». Уже одно то, что предисловие написал Г. Плеханов - властитель дум тех лет, - свидетельствует, что учащиеся не оставались равнодушными к такому учебному пособию, и не случайно оно, как мы уже отмечали, за несколько лет выдержало шесть изданий.

Не меньшую роль сыграли учебные пособия харьковского профессора Ю.С. Семковского. Мы имеем в виду его «Курс лекций по историческому материализму» [27] и его «Марксистскую хрестоматию» [28]. «Курс лекций» Ю. Семковского весьма оригинален по структуре. Хотя он формально как бы посвящен историческому материализму, но в нем излагается вся философская система. Первая часть так и называется: «Диалектический материализм (философия марксизма)», а вторая – «Исторический материализм (марксистская социология)». В книге даются определения философии, материи, диалектики, свободы и необходимости, детерминизма и индетерминизма. Что же касается его «Хрестоматии», то один из авторов в своей рецензии назвал ее «великолепной» [29]. Он писал:

«Среди выходящих в настоящее время книг по историческому материализму есть одна, не представляющая собой ни ученого, ни популярного изложения теории марксизма, но стоящая выше всех этих изложений по тому огромному влиянию, которое она окажет на углубление молодежи в источники марксизма. Я имею в виду "Марксистскую хрестоматию", составленную проф. Ю.С.Семковским [30]. Хрестоматия эта представляет собой большой том в 570 страниц. Она содержит сводку основных положений теории, излагаемых по соответствующим источникам. Небезынтересно также, что в одном из номеров журнала «Под знаменем марксизма» отмечалось, что литературное творчество Ю. Семковского "носит чрезвычайно многообразный и обильный характер" и что "философское движение на Украине не осталось вне влияния Семковского"» [31].

Несколько в ином плане ведет свое изложение И. Разумовский, один из первых выпустивший книгу, в которой изложены основные категории марксистской философии: «Курс теории исторического материализма». Это запись лекций, прочитанных автором для студентов Саратовского государственного университета. Но это скорее исследование, чем популярный курс лекций. Автор высказывает ряд мыслей, которые уже через несколько лет станут «крамольными». Например, выступает против самого понятия причинности. Понятие «причина», по его мнению, антропоморфизирует явление, т.е. автор исходит из того, что в самой природе нет причинных отношений, - эти понятия привносит человек. Он, далее, делит философию на онтологию и гносеологию, что тоже через некоторое время станет делом крамольным, ибо, согласно установившимся в последующие годы канонам, марксистскую философию нельзя делить на онтологию и гносеологию. Автор писал:

«Марксистская теория познания разрешает одновременно вопросы: онтологический - вопрос о том, что существует, каковы основные элементы существующего и их взаимоотношения... и гносеологический вопрос о том, как и в какой мере это существующее познаваемо. Но обе эти проблемы разрешаются не раздельно, а одновременно, - в плоскости методологической» [32].

Это, повторяем, сложный курс, но его непреходящая ценность в том, что в нем все время чувствуется самостоятельная мысль автора, его попытки исследовать многие трудные философские проблемы. Именно это определило его успех, и в 1929 г. «Курс теории исторического материализма» И. Разумовского выходит 3-м изданием. В нем было большое историко-философское введение, в котором излагались философские предпосылки марксизма, его методология, излагалась история развития теории. Большая часть книги отведена теории исторического материализма.

Такой же характер носит и книга Г. Тымянского «Введение в диалектический материализм», которая выдержала два издания. Автор тоже обнаружил незаурядные способности и педагога, и исследователя сложнейших философских проблем. Он рассматривает философию как сложную теоретическую науку и исследует ее категории, понятия, вопреки тому, что делали многие авторы - сводили философию к сумме цитат, избегая анализировать ее понятийный аппарат. Тымянский исходил из того, что в системе классификации наук теория логики занимает первое место и предшествует всем другим конкретным наукам. То же самое и в обществе: теория логики, по мнению автора, и здесь играет огромную роль и занимает определяющее место в познании общественных явлений. Конечно, чувствуется влияние Гегеля, философия которого занимала важное место в концепциях деборинской школы, видным представителем которой был Г.Тымянский. Однако книга последнего показывает, насколько глубоко он понимал задачи философии. Г.Тымянский писал: «Логическое или научное познание, таким образом, есть процесс развития понятий, процесс их конкретизации» [34].

Несомненный интерес представляет книга С. Гоникмана «Исторический материализм» [35]. Это была одна из плодотворнейших попыток излагать данный раздел философии на основе соответствующих логических категорий (общего и единичного, качества и количества и др.). Ведь известно, что именно исторический материализм наиболее «политизирован» в советской философии. Философия истории нередко сводится к изложению роли классов и борьбы между ними, к сумме примеров о решающей роли «экономического фактора» и т.п. Попытка С. Гоникмана философски подойти к философии истории была многообещающей. Он, например, пытался осмыслить проблему единства субъекта и объекта в процессе исторического развития, роль практики как основы познания исторических процессов. Видимо, такой углубленный подход к исследованию проблем исторического материализма был чужд тем, что выступил с резкой и несправедливой критикой его концепции [36].

Одним из первых издал курс марксистской философии академик АН БССР, директор Института философии и права АН БССР С.Я.Вольфсон. Речь идет о его книге «Диалектический материализм», ч. 1-2 [37]. Она была принята в качестве учебника и пользовалась большим успехом далеко за пределами Белоруссии. Достаточно сказать, что в 1926 г. вышло 6-е издание этой книги.

Немаловажную роль играла книга: Б. Фингерт и М. Ширвиндт «Краткий учебник исторического материализма» [38]. О ней журнал «Под знаменем марксизма», отметив недостатки, писал, что она может быть рекомендована учащимся вузов, так как написана на высоком уровне, в ней весьма полно и последовательно излагаются основные вопросы диалектического и исторического материализма. Впрочем, после смены «философского руководства», в 1931 г., появилась уже другая рецензия в том же журнале. Автор ее был Г. Обичкин, ставший потом директором Института Маркса-Энгельса-Ленина. Он, с благословения новой редколлегии, писал в конце рецензии:

«Вывод. Рекомендовать учебник для совпартшкол в настоящем виде ни в коем случае нельзя, так как по ряду вопросов, как мы показали, имеется очень много путаницы, неверностей и политических ошибок и так как он представляет собой одно из звеньев работ меньшевиствующего идеализма. Миллионы рабочих должны учиться по действительно марксистско-ленинскому учебнику» [40].

Особенно интенсивно работал В.Н. Сарабьянов, за сравнительно короткое время опубликовав несколько книг по марксистской философии. Их отличала популярная манера изложения, благодаря чему В. Сарабьяиов в то время был одним из известнейших советских философов [41].

Ряд работ опубликовал Б.И.Горев. Его книга «Материализм - философия пролетариата» уже к 1924 г. выдержала 4 издания. Большой популярностью пользовались его «Очерки исторического материализма» [42]. О первом издании книги «Материализм - философия пролетариата» В.И. Невский писал, что это первая попытка популярного марксистского учебника [43].

Пользовались большой популярностью среди учащейся молодежи учебники проф. Московского Государственного университета, старейшего сотрудника Института философии Академии Наук СССР Трахтенберга О.В [44-45].

Особо следует отметить официальный учебник по философии, написанный, правда, несколько позже, под редакцией М. Митина [46]. Он пришел на смену указанным выше, а также другим учебникам по философии после того, как были «осуждены» и отстранены от активной научной работы многие авторы-деборинцы. Дадим слово рецензенту Г. Глезерману - известному советскому философу, который вначале отдает должное достоинствам учебника, поскольку он «выявляет и освещает то новое, что вносит марксизм-ленинизм в лице Ленина и Сталина в общую сокровищницу марксизма». Затем рецензент пишет:

«Но вместе с тем первая часть учебника изложена еще более трудно, сухим, абстрактным языком, с полным пренебрежением к методике преподавания. Опыт пользования этой частью учебника в текущем учебном году показывает, что она крайне трудна для рядового слушателя комвуза...

Учебник несвободен от всяких ненужных выкрутасов и усложнения формулировок. В первых же главах философски неокрепшему еще читателю приходится сталкиваться с многочисленными терминами вроде "чистая интуиция", "трансцендентальное сознание" и т.д., которые приводятся без всяких пояснений».

А далее отмечается, что рецензируемый учебник «страдает, на наш взгляд, тем же схематизмом и отвлеченностью, какими отличались учебники по общей истории.

Изложение философских направлений (например, характеристика французского материализма) дано с простым перечислением имен, но безо всякой характеристики отдельных личностей, игравших значительную роль в борьбе материализма и идеализма, даже без всяких хронологических ссылок. Индивидуальные особенности, дух каждой философской системы отражены крайне бледно. Что даст читателю фраза о том, что "от Бэкона, Гассенди и физического учения Декарта, через Гоббса, Спинозу и Локка, идет развитие механического материализма" (стр.46), если он не только не имеет представления об этих философах, но даже не знает хронологических дат их жизни» [47].

Можно себе представить, что это был за «труд», если подобная рецензия появилась в то время, когда Митин был в зените славы. Ибо выяснилось «из опыта пользования учебником в текущем учебном году» (см. рецензию), что студенты едва ли что-либо поняли, читая учебник. Вот почему в прагматических целях не посчитались даже с авторитетом М. Митина: надо было исправить положение. Таков первый научный результат М. Митина, когда он стал возглавлять «философский фронт».

Мы кратко изложили основные направления, по которым развертывалась работа советских философов в первые годы их деятельности. Но с 1924 года произошли события, повернувшие их внимание в другое русло. Начались новые дискуссии, которые стояли не только в центре внимания философов, но, в определенном смысле, - всей страны.

ГЛАВА 2. ДИСКУССИЯ С МЕХАНИСТАМИ. ЕЕ ХОД

1. Начало дискуссии

В 1924 г. вышла вторым изданием книга голландского демократа Германа Гортера «Исторический материализм» [1]. Ее перевел, написал предисловие и послесловие к ней видный большевик и общественный деятель И.И.Скворцов-Степанов (он часто подписывался просто «Степанов»). Особую роль судьба приготовила «Послесловию», которое называлось «Исторический материализм и современное естествознание. Марксизм и ленинизм». В нем Степанов поставил себе цель, как он позже писал, исправить некоторые «слабые стороны и прямые промахи» в книге Гортера, особенно «его “нейтралистское” отношение к общефилософскому материализму» [2]. И.Степанов, ввиду важности поднятых в «Послесловии» вопросов, решил после соответствующей доработки издать его отдельной книгой. «Я был стеснен рамками послесловия, - пишет он. - Между тем, на каждом шагу чувствуется настоятельная потребность в более систематическом выяснении соотношений исторического материализма и современного естествознания. Мне казалось, что я, как марксист-общественник, а затем человек, с юных лет испытывавший большую тягу к естествознанию, могу рискнуть и сделать попытку предварительного подхода к этой задаче» [3]. Однако выход в свет этой книги, которой, наряду с упоминавшимся уже «Послесловием», суждено было стать источником разразившейся бури, Степанов задержал, «так как мне сообщили, что в № 11 журнала «Большевик» некий Ян Стэн указал на «грубые ошибки», допущенные мною в послесловии к Гортеру. Так как я был в отъезде, то не мог достать журнала, Наконец, получив его, я убедился, что рецензия Стэна - положительно скандал, редкостный плод зубристики и невежества в марксизме и естествознании. Полагаю, что он будет достаточно удовлетворен моим ответом, который скоро появится в «Большевике» [4].

Так началась дискуссия, всколыхнувшая весь советский ученый мир, все вузовские аудитории, партийные органы и вошедшая в историю советской философии как глава «О борьбе с механицизмом».

Объясним, что такое «механицизм». В 17-18 вв. из всех наук наибольшее развитие получила механика. И естественно, что философы прибегали к ее услугам, когда объясняли мир. Это приводило к тому, что картина мира сужалась, упрощалась: в нем происходят разные более, так сказать, «высокие» формы развития (биологические, общественные), а их сводят к механике, все объясняя ее закономерностями. Метод, при котором сложные явления сводятся к их более простым составляющим, называется механицизмом. Энгельс резко критиковал материалистов 17-18 вв. за их «механицизм». Нельзя, считал он, мышление «свести» к биолого-химическим процессам, совершающимся в мозгу, ибо нельзя «без остатка» высшую форму свести к низшей. Диалектический материализм противопоставляют механистическому материализму.

Эти соображения Энгельса положил в основу своих суждений видный философ тех лет, ответственный работник Коминтерна и ЦК партии Ян Стэн, когда он против Степанова выдвинул два обвинения. Первое: Степанов «каким-то образом ухитрился совершенно обойти вопрос о диалектике и диалектическом материализме» [5]. Рецензент подчеркивает, что, поскольку материалистическая диалектика исчезла из поля внимания Степанова, ему приходится объявить тождество философского материализма и современного естествознания. Действительно, автор «Послесловия» писал, что исторический материализм продолжает то дело, которое в одной своей части выполнено современным естествознанием, ибо «для марксизма не существует области какого-то «философствования», отдельной и обособленной от науки: материалистическая философия для него - последние и наиболее общие выводы современной науки» [6]. Я. Стэн упрекает Степанова в том, что он принижает роль диалектического метода по отношению к современному естествознанию, - обвинение, которое затем станет центральным во всей дискуссии.

Второе обвинение носит более частный характер, но оно тоже стало центральным в будущей дискуссии. Я.Стэн его выразил следующим образом:

«Вторым следствием невнимания тов. Степанова к диалектике является его движение вспять от диалектического материализма к материализму механическому» [7].

Так впервые прозвучало обвинение в механицизме, которое через год-два стало таким обычным, звучным, распространенным. А поводов в «Послесловии», равно как в вышедшей затем книге Степанова, действительно было немало.

Дело в том, что Степанов задался целью обратить внимание на попытку естествознания рассматривать растение и вообще живой организм как чрезвычайно сложный, тонкий, но тем не менее все же механизм, который усваивает энергию из внешнего мира и превращает ее из одних форм в другие [8]. Наука успела уже выяснить многое в этих превращениях энергии и пришла к выводу, что нигде не находится места для «жизненной силы», представляющей в своем действии изъятие из закона сохранения энергии. Нигде, по мнению Степанова, нет особых таинственных форм энергии сверх тех, которые вообще наблюдаются в химических и физических процессах. Именно этот материальный характер раскрываемого наукой механизма жизнедеятельности так очаровал И. Степанова, что он сделал вывод, который стал центральным в обвинительном заключении Я. Стэна. Вот этот вывод:

«Марксист, - пишет Степанов, - должен прямо и открыто сказать, что он принимает это так называемое механистическое воззрение на природу, механистическое понимание ее. Недостойно марксиста приходить в трепет перед попами в угоду или давать грубые формулировки этого понимания и затем отмежевываться вообще от механистической точки зрения на процессы природы» [9].

Мы находимся у истоков великого спора, ибо против именно этого вывода и обрушился Я. Стэн. И положил он в основу своей атаки категорию качества, отмечая, что Декарт «геометризировал» материю, изучая ее с чисто количественной стороны, в чем и состоит сущность механицизма, критикуемого Энгельсом. Энгельс, пишет Стэн, восстает против растворения органических и химических процессов в механических и считает необходимым открывать специфические, качественно особые законы каждого из этих процессов. Требование качественно-конкретного исследования связано с тем, что, как заявляет Я. Стэн, диалектический материализм восстает против перенесения специфической закономерности данного вида процесса на другие формы и виды процессов и требует качественно-конкретного исследования каждой особой части действительности [10].

Можно без преувеличения сказать, что именно эти формулировки как бы задали тон на многие годы вперед. Их потом только модифицировали.

Рецензия Стэна заканчивается довольно примирительно. Он отмечает, что «Послесловие» Степанова могло бы принести пользу, если бы оно не заключало «двух грубых ошибок», и рецензент рекомендует автору поосновательнее подумать над этим и исправить их.

«Если же тов. Степанов считает возможным не отнестись к этому серьезно, - пишет Я. Стэн, - то мы можем дать ему только единственный совет - не выдавать того, что является его «личным», «индивидуальным» взглядом, за марксистскую философию, за ортодоксальный марксизм» [11].

Несмотря на то, что заключение носит несколько едкий характер, оно не предвещало бури, ибо призывало к устранению двух, пусть «грубых», но все же ошибок, которые можно без ущерба для дела исправить. Принципиального значения ни рецензент, ни редакция этому вопросу, видимо, не придали.

Впоследствии некоторые авторы даже писали, что дискуссия о механицизме возникла случайно, и указывали на «Послесловие» Степанова как на случайный эпизод [12].

Такая оценка, однако, весьма поверхностна. Поднятые в ходе дискуссии вопросы оказались важными, принципиальными, отражающими глубинные процессы развития науки. Это был период, когда биология начала свое развитие на базе применения физико-химических и математических методов - методов, которые Скворцов-Степанов называл механистическими. Но если отвлечься от названия, то сущность высказываемых Степановым мыслей отражает именно этот ход развития естествознания и необходимость его философского осмысления. Это такого рода вопросы, которые рано или поздно должны были быть подняты. «Послесловие» Степанова действительно оказалось случайным поводом. Но сама дискуссия возникла как необходимость философского обобщения некоторых новых явлений, связанных с применением физико-химических, а также математических методов анализа живой природы. Не случайно вопрос о соотношении количества и качества стал в дискуссии центральным.

Именно эта идея лежит в основе ответа Скворцова-Степанова на статью Стэна, который был опубликован в журнале «Большевик» под названием «О моих ошибках, "открытых и исправленных" тов. Стэном». Отмечая, что Маркс и Энгельс подвергли уничтожающей критике механистический материализм прошлого, он задает вопрос: «Но какое имеет все это касательство к воззрениям, развиваемым мною в послесловии к Гортеру?» Стэн не ставит этого вопроса. Он строит свою аргументацию так:

«Механический материализм XVII-XVIII века давно отвергнут и превзойден. Степанов же отстаивает механическое понимание природы. Следовательно, Степанов со своими заскорузлыми, чисто личными воззрениями просто примазывается к ортодоксальному марксизму» [13].

Согласно Стэну, поскольку отстаивается механистический взгляд на природу, то речь идет о «возврате» к материализму XVII-XVIII веков. Это заблуждение пытается рассеять Степанов. Хотя внешне, по форме, речь идет о «механистическом естествознании», но по существу оно ничего общего не имеет с механистической философией XVII-XVIII веков, ибо решает вопросы раскрытия жизнедеятельности на основе методов, недоступных в то время. И вывод Скворцова-Степанова гласит: «Когда в современной литературе встретишь "механику" и "механистический", не думай ниспровергнуть их, приведя то, что Энгельс говорит о французских материалистах и Декарте. А вся, буквально вся, разница тов. Стэна свелась к тому, что он просто повторил несколько соответствующих страничек из Энгельса, воображая, что они имеют какое-нибудь касательство к современным механистическим воззрениям» [14].

Степанов, ссылаясь на русского биолога К.А.Тимирязева, писал, что все достижения современной физиологии приобретены только благодаря приложению к жизненным явлениям физических и химических методов исследования, благодаря распространению на них физических и химических законов. Он подчеркивал, что не всякое распространение законов развития более низких форм движения материи на более высокие их формы есть механицизм в том смысле, как он заклеймен Марксом, Энгельсом и Лениным. Если современная физиология добивается больших результатов благодаря распространению физических законов на изучение явлений жизни, то это такое завоевание научной мысли, которое должно быть философски осмыслено, а не просто отброшено путем приклеивания ярлычка «механицизм».

Как же дальше развернулись события? Буквально в следующем, 15-16 номере «Большевика» за 1924 г. появилась статья Я. Стэна «О том, как т. Степанов заблудился среди нескольких цитат из Маркса и Энгельса». Она сопровождалась следующим примечанием от редакции.

«Ввиду того, что спор между тт. Стэном и Степановым принял специальный характер, редакция предлагает перенести дальнейшую дискуссию в журнал "Под знаменем марксизма"».

Редколлегия журнала охотно приняла эстафету, и началась интенсивная дискуссия, длившаяся несколько лет.

Первым откликнулся Государственный Тимирязевский научно-исследовательский институт. Сразу же после выхода в свет книги И.Степанова «Современное естествознание и исторический материализм» - 8 февраля 1925 года было организовано ее обсуждение. В том же году опубликованы стенограммы речей участников в книге «Механистическое естествознание и диалектический материализм». Основная масса ораторов поддержала И.Степанова. Совет института, кроме того, вынес резолюцию, в которой приветствуется появление его книги, поскольку она,

«заключая ряд легко исправимых ошибок по частным вопросам естествознания, совершенно правильно освещает основы механистического естествознания и верно намечает его связь с диалектико-материалистическим мировоззрением» [15].

Противоположную точку зрения развивал М.Левин, единственный участник - сторонник Яна Стэна. Последний на обсуждении не присутствовал, хотя ему было послано приглашение. Такова история первого отклика на начавшийся великий спор. Мы кратко остановились на сущности вопросов, поднятых в первые же месяцы дискуссии, чтобы понять смысл происходившего. Обсуждению подлежали проблемы: 1) о предмете марксистской философии; 2) о соотношении количественных и качественных методов анализа и о так называемом «сведении» качества к количеству. Эти вопросы так и остались основными в ходе всей дискуссии - модифицировались лишь аргументы, тон обсуждения, его накал. Прибавлялись, конечно, и новые проблемы, поднимавшиеся в связи с беспрерывными обвинениями и контробвинениями в «ереси». Но названные на протяжении всей дискуссии оставались центральными. Их обсуждение в компетентном и авторитетном учреждении - крупнейшем научно-исследовательском биологическом институте страны - было весьма благоприятным для И. Степанова. Степанов, однако, зная глубинную, подспудную ситуацию, выразил большое беспокойство. В своем заключительном слове он сказал:

«Положение серьезное, оно серьезнее, чем многие представляют себе. Не характерен ли уже тот факт, что мой ответ критикам один марксистский журнал (имеется в виду «Большевик». - И.Я.) поместил в дискуссионном отделе, а критики идут без всякой пометки о дискуссионности?.. Положение серьезно. Науке угрожает опасность от возрождающихся философских систем» [16].

Тимирязевский институт после первой книги-стенограммы обсуждения работ И.Степанова начал издавать нечто вроде журнала - сборник «Диалектика в природе», выходивший в Вологде. Первый сборник вышел в 1926 году. Затем - каждый год. Последний, пятый сборник «Диалектика в природе» вышел в 1929 году. В этих сборниках отстаивались позиции И. Степанова и его товарищей.

2. Издание «Диалектики природы» Ф.Энгельса и реакция механистов

Вскоре обсуждение этих вопросов вышло далеко за пределы только института им. Тимирязева. Одно обстоятельство имело если не решающее, то очень важное значение, почему это произошло.

В 1925 г. известный ученый Д.Б. Рязанов, директор Института Маркса и Энгельса, впервые опубликовал книгу Ф. Энгельса «Диалектика природы», называвшуюся тогда «Архив Маркса и Энгельса, т.2». Так как в ней большое место занимают вопросы естествознания, то дискуссия между Я. Стэном и И. Степановым сразу привлекла большое внимание, ибо затрагивала примерно тот же круг проблем. А. Деборин и его окружение видели свою задачу в том, чтобы популяризировать и комментировать основные положения этой книги. Они были в полной уверенности, что продолжают дело Энгельса, поскольку он так резко выступал против механического материализма XVII-XVIII веков. Уже в первой своей работе, направленной против механистов, А.Деборин ссылается на Энгельса:

«Не будет преувеличением сказать, что лейтмотивом всех философских работ Энгельса является критика механического материализма с точки зрения материалистической диалектики» [17].

Одним из первых выступил против такой постановки вопроса известный в то время философ, талантливый лектор В.Сарабьянов. В следующем номере журнала «Под знаменем марксизма» он, отвечая А.Деборину, писал:

«Сказать, что диалектика и механика совершенно различные категории, это значит отрицать, что диалектическое мировоззрение должно включать в себя и механическое» [18].

И добавил:

«Животное - машина, человек - машина, свойство ощущать есть свойство особо организованного механизма» [19].

Механисты были менее связаны с официальной оценкой произведения Энгельса. Покажем это на примерах И. Степанова и ученого с мировым именем - казанского физиолога А.Ф.Самойлова. Поскольку деборинцы именно на Энгельса ссылались, критикуя механицизм, И.Степанов опубликовал статью «Энгельс и механистическое понимание природы». Он приводит известные слова Энгельса о том, что «органическая жизнь невозможна без механических, молекулярных, химических, термических, электрических и т.д. изменений. Но наличие этих побочных форм не исчерпывает существа главной формы в каждом случае».

И спрашивает:

«Можем ли мы подписаться под этими строками? Я прямо говорю: нет, их следует отвергнуть. Можем ли мы утверждать, что изучение физических и химических процессов, совершающихся в организме, не продвигает нас к пониманию существа жизни? В журнале «Под знаменем марксизма» [20] я уже показал, что это значило бы отказаться от величайших завоеваний современного естествознания, покинуть тот путь, идя по которому оно все глубже проникает в «загадки жизни». Сказать, что физические и химические процессы - нечто «побочное» для явлений органической жизни, это значит отдать виталистам не палец, а всю руку» [21].

Степанов указывает далее, что в своих «Примечаниях» к «Анти-Дюрингу», написанных в 1878 г., и особенно в том из них, которое называется «О механическом естествознании», Энгельс действительно стоял на «антимеханических позициях», говоря, что нельзя сводить высшее качество к какому-либо более элементарному качеству. Но эта работа была написана до того, как Энгельс ознакомился с периодической системой элементов Менделеева. Однако в работах, относящихся к 1881-1882 годам, в частности, в статье «Общий характер диалектики как науки», Энгельс, говоря об универсальности закона перехода количества в качество, указывает, что чисто количественная операция деления имеет границу, у которой она переходит в качественное различие: масса состоит только из молекул, как молекула в свою очередь отлична от атома.

«На этом отличии, - заключает Энгельс, - основывается обособление механики как науки в небесных и земных массах, от физики как механики молекул и от химии как от физики атомов» [22].

И Степанов спрашивает:

«Что осталось от приведенных выше рассуждений Энгельса, относящихся к 1878 году и направленных против "механического материализма"? Очень немного. Химия стала для него физикой атомов, а физика - механикой молекул» [23].

А далее буквально вещие слова:

«В настоящее время следовало бы пойти дальше и сказать, что наука открывает теперь новые горизонты: сулит свести и химию, и биологию к атомно-электронной и молекулярной механике» [24].

Особое внимание привлекли статьи казанского физиолога А.Ф. Самойлова. Это один из крупнейших физиологов, ученик знаменитого русского физиолога И. Сеченова [25].

Вначале он свои взгляды доложил в Казани в ряде устных выступлений, а затем в дискуссионном порядке опубликовал в журнале «Под знаменем марксизма». Статья его - плод непосредственного изучения «Диалектики природы» Энгельса. Не будучи марксистом, проф. Самойлов, однако, счел нужным тщательно ознакомиться с трудом Энгельса и занял по отношению к нему определенную позицию. Он отдает должное большой и основательной естественнонаучной эрудиции Энгельса, признает общую прозорливость и силу ума. Но он не соглашается с его диалектикой. Он считает, что естествознание должно остаться на естественнонаучных, механистических позициях. Марксизм должен применять диалектику к общественным наукам, но в естествознании принципиальное место должна занимать не «диалектика», а «механика».

Статья Самойлова написана с живым интересом к делу. Тон ее спокойный, но уверенный и воодушевленный. В ней нет того полемического задора, который порою граничит с неуважением к оппоненту. Наоборот, он питает внутреннее уважение к противоположному учению, но вместе с тем твердо отстаивает позиции того учения, к которому сам примыкает и которое называет естественнонаучным. Он уважает марксистское учение, но он требует, чтобы уважали и естественнонаучный метод, который отождествляется с механическим методом. В конечном итоге для науки, по его мнению, подходит не «диалектика», а «механика». На базе этой самой механики мы раскрыли не одну тайну природы, не один механизм действия, жаловаться на нас не приходится - оставьте же нас, естественников, в покое, - таков внутренний смысл его статьи.

«Все марксисты, которые воодушевлены верой в силу диалектического метода в познании природы, - говорит Самойлов, - если они при этом специалисты-естественники в какой-нибудь области естествознания, должны на деле доказать, что они, применяя диалектическое мышление, диалектический метод, в состоянии пойти дальше, скорее, с меньшей затратой труда, чем те, которые идут иным путем. Если они это докажут, то этим без всякой борьбы, без лишней бесплодной оскорбительной полемики диалектический метод завоюет себе свое место в естествознании» [26].

Итак, позиция механистов после выхода в свет книги Энгельса «Диалектика природы» осталась неизменной.

Не изменилась и основная позиция деборинцев. При этом необходимо иметь в виду, что если механисты в массе своей были естествоиспытатели, то деборинцы - философы. Основную свою задачу они видели в разработке философских категорий в их абстрактном, общем виде, опираясь при этом на систему диалектической логики Гегеля. Они в механистах - представителях естествознания - видели основное препятствие на этом пути, поскольку некоторые из них, не скрывая, повторяли основной позитивистский тезис: «Наука - сама себе философия». Деборинцы в этом видели угрозу для философии как абстрактной науки. Ибо уже в первой статье - ответе Яну Стэну - И. Степанов писал, что диалектическое понимание природы конкретизируется именно как механическое понимание [27].

При таком диаметрально противоположном подходе продолжалась дискуссия между диалектиками и механистами - в печати, а также публично в университетах, научно-исследовательских институтах, на многочисленных кафедрах. Она длилась четыре года. За это время были опубликованы сотни статей, на публичных диспутах произнесены тысячи речей. В обстановке взаимных обвинений выдвигались аргументы и контраргументы. Мы осветим основные вехи разгоревшейся борьбы.

3. Дискуссия в РАНИОНе. Ожесточение конфликта

Вслед за обсуждением в институте им. Тимирязева в том же 1925 г. вспыхнула дискуссия в Первом Московском университете. Это был диспут между И. Степановым и А. Тимирязевым, с одной стороны, Я. Стэном и Н. Каревым - с другой. Несмотря на то, что она имела большой отзвук в Москве, в ней не было ничего существенно нового: повторялись в основном аргументы предыдущей дискуссии в Тимирязевском институте.

Значительно больший след оставила дискуссия в Институте научной философии Российской Ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН) весной 1926 г. Она вспыхнула неожиданно, можно сказать, случайно, потому что дискуссия разгорелась в связи с докладом, прочитанным одним из работников института, аспирантом Германом, о философии Бергсона, - темой, весьма далекой от борьбы сложившихся к тому времени направлений. Но обстановка была столь накалена, взаимные обвинения сыпались так часто и так обильно, что любой повод мог вызвать бурю. Тем более, что тема - философия Бергсона - дала хороший повод для обсуждения проблем истории философии, в частности, о Гегеле и Спинозе. А. Богданов, А.К. Тимирязев, А. Варьяш и Л. Аксельрод так и сделали, указав на свои расхождения с трактовкой А. Дебориным важных историко-философских вопросов.

Помимо того, что обстановка вообще была накалена, она подогревалась еще одним частным, но немаловажным обстоятельством: весной 1926 г. в «Правде» появилась рецензия П. Сапожникова на изданный Тимирязевским научно-исследовательским институтом первый сборник «Диалектика в природе». Автор подверг резкой критике книгу, особенно статью А.Варьяша о фрейдизме, в которой высказывалась мысль, что в этом учении марксизм может найти много рационального. Именно это обстоятельство явилось непосредственным поводом к тому, что противники Деборина выступили с жалобами на безответственные выступления деборинцев, на порчу литературных нравов. А. Деборин не выдержал, обрушился на критиковавших его ораторов - А.А. Богданова, Л.И. Аксельрод, А. Варьяша и др., охарактеризовав их выступления как ревизионистские, ибо, по мнению Деборина, под видом борьбы с «неогегельянством» и «схоластикой» деборинской школы на самом деле ведется борьба против марксизма, и что в этой борьбе объединились ныне махисты, фрейдисты и механические материалисты, образовав единый фронт.

Вот это краткое выступление А. Деборина и послужило сигналом к широко развернувшейся дискуссии, которая длилась с марта по май 1926 г. Главными ораторами со стороны противников «деборинской школы» выступили, помимо упоминавшихся уже Л. Аксельрод, А. Варьяша, А. Тимирязева, А. Богданова, также С. Перов, В.Сережников, Ческис. А со стороны деборинцев - известные уже к тому времени активные «борцы против механицизма» Я. Стэн, А. Троицкий, И. Луппол, П. Сапожников, Н. Карев, А. Вайнштейн, Г. Дмитриев, А. Максимов, В. Егоршин, К. Милонов и Г. Баммель.

Вскоре поднялась настоящая буря в печати. Дело в том, что дискуссия в институте научной философии РАНИОНа, привлекшая большое внимание и продолжавшаяся более двух месяцев при ежедневных собраниях продолжительностью по четыре часа каждое, не была опубликована. Опубликовано лишь заключительное слово А. Деборина, произнесенное 18 мая 1926 г. по окончании дискуссии, во 2-й книге «Летописи марксизма» под заглавием «Наши разногласия». Статья вызвала наиболее острую реакцию за все 4 года. Этому способствовало не только ее бескомпромиссное содержание, но и обстоятельства, при которых она появилась в свет: заключительное слово А.Деборина опубликовано без трех речей, на которые оно явилось ответом.

Участники дискуссии, возмущенные этим обстоятельством, искали возможность ответить на искажения их подлинных мыслей. Л.Аксельрод с опозданием на полтора года ответила в третьем номере журнала «Красная Новь» за 1927 г. Это ее знаменитая статья «Надоело!», в которой отмечалось, что неопубликованные выступления ораторов искажены «до невероятной степени» [28]. Она выразила надежду, что, когда речи будут восстановлены и напечатаны, каждый поймет, каким искажениям они подверглись. Но время шло, а публикаций не последовало. Тогда участники дискуссии находили пути все же обнародовать свои мысли. А. Тимирязев, в частности, свою речь, произнесенную 27 апреля 1926 г., опубликовал лишь в 1928 г. в сборнике «Диалектика в природе». Л.И. Аксельрод в майском номере «Красной Нови» публикует вторую знаменитую статью – «Ответ на "Наши разногласия" А.Деборина», в которой обнародовала свои речи, произнесенные на дискуссии в институте научной философии в марте, апреле и мае 1926 г. [29].

Участники дискуссии не случайно так остро реагировали на «Заключительное слово» А.Деборина. Именно в этом слове А.Деборин с такой резкостью заявил: «определенно, с полным сознанием ответственности за то, что говорю, что группировка, возглавляемая тт. Аксельрод и Тимирязевым, носит определенно ревизионистский характер» [30].

Доказательству этого весьма серьезного обвинения и была посвящена вся речь Деборина. Впервые, в частности, был сделан вывод, что поскольку Л. Аксельрод не во всем согласна с оценкой Плехановым философии Спинозы, она – «ревизионистка». Аксельрод в своем ответе подробно анализирует эту проблему, отстаивая свои позиции. Так вопрос о философии Спинозы стал еще одной центральной проблемой всей дискуссии.

Мы привели лишь небольшую часть тех интенсивных литературных усилий, которые прилагались противостоящими друг другу лагерями. Но и сказанного достаточно, чтобы убедиться: должен был быть найден выход этой «критической энергии». Деборинцы в этом случае прибегали к организационным мерам, опираясь на такие официальные организации, как «Общество воинствующих материалистов». Так, 7 января 1927 года на общем собрании была принята резолюция, полностью отражавшая их точку зрения. В ней сказано:

«ОВМ считает своей задачей основное внимание на ближайший период времени обратить на борьбу за материалистическую диалектику против отвергающего ее ревизионизма. Для осуществления этой цели «Общество» считает необходимым, согласно завету Ленина, рассматривать себя как "общество материалистических друзей гегелевской диалектики"» [31].

Таков ответ на упрек механистов, что деборинцы «передержались» на Гегеле. Вокруг этой декларации деборинцев развернулась интенсивная борьба. И. Степанов публикует открытое письмо Обществу воинствующих материалистов, в котором выражает протест в связи с обвинениями, выдвинутыми против него и его товарищей [32]. По тому, как реагировали диалектики, опубликовавшие в следующем же, четвертом номере журнала три «Ответа», можно судить, что письмо Степанова вызвало соответствующий отклик среди читателей, и деборинцы решили нейтрализовать его. Н. Карев пишет «Письмо в редакцию», Вас. Слепков – «Замечания к письму тов. И.И. Скворцова», а «Ответ тов. И.И. Скворцову» подписал Президиум «Общества воинствующих материалистов». Здесь, пожалуй, впервые целый авторитетный орган в такой острой форме предал анафеме взгляды механистов.

«Мы открыто заявляем, что и вы, тов. Степанов, и ваши сторонники также ревизуете диалектический материализм, т.е. марксизм-ленинизм» [33].

Механисты, видя, что деборинцы обладают такими сильными рычагами официальных организаций, а также что публикация статей, хотя и сильных, страстных и убедительных, не приносит им желаемого результата, решили организовать публичный диспут - нечто вроде противовеса возможным официальным собраниям. При таких условиях 19 декабря 1927 г. состоялся диспут в помещении московского театра им. Мейерхольда.

Тема: «Коренные вопросы диалектического материализма». Механисты пригласили всех желающих, в том числе, естественно, и диалектиков. Последние приняли приглашение, но «отказались афишироваться по городу наряду с механистами, так как основные проблемы марксизма вовсе не являются темой для подобного рода диспута, уже не говоря о диспуте, участие на котором открыто для всех, в том числе для буржуа и их идеологов» [34].

По городу были развешаны афиши, против которых они возражали. С докладом выступила Л. Аксельрод. Отчет о дискуссии был дан в первом номере журнала «Под знаменем марксизма» за 1928 год. Но - весьма тенденциозно. Основной доклад Л. Аксельрод не был там опубликован - опубликовано лишь краткое изложение, - а выступления А.К. Тимирязева, В. Сарбьянова, С. Перова, А. Варьяша удостоены буквально нескольких строк. Зато выступления деборинцев Н. Карева, Г. Дмитриева, С. Левита, И. Подволоцкого опубликованы полностью.

Доклад Аксельрод опубликован лишь в книге автора «В защиту диалектического материализма», вышедшей в 1928 году. Он носил название «Коренные вопросы диалектического материализма». На негодование Аксельрод, почему журнал позволил себе дать отчет о диспуте в сокращенном виде, приложив к нему стенограмму речей ораторов, выступавших в защиту позиций деборинской школы, ответил Ник. Карев. Он писал, что элементарным правом всякого журнала или газеты является давать отчеты о тех или иных собраниях по своему усмотрению, уделяя большее или меньшее место тем или иным выступлениям. Аксельрод, напоминает он, очевидно, забыла уже, что в свое время социал-демократическая печать также регулярно давала отчеты хотя бы о прениях в Государственной Думе, излагая полностью речи своих депутатов и вовсе не считая нарушением «простых законов права и нравственности» сокращение речей «правых зубров и либеральных болтунов». С каких же пор, возмущается Карев, в наши дни марксистский журнал обязан предоставлять свои страницы ревизионистской проповеди? [35]

Ответ, конечно, не убедительный, аналогия весьма условна. Ник. Карев, может быть, это понял через три года, когда к власти пришли другие руководители-философы, и уже они по своему усмотрению решали, дать ли ему, Кареву, место в том самом журнале, в котором он до этого считал себя вправе так грубо навязывать свою волю другим.

В целом диспут вызвал большой интерес: достаточно сказать, что он окончился в 1 час. 30 мин. ночи.

Какие вопросы там были затронуты, и приведены ли новые документы, новая аргументация? Коротко можно сказать: затронуты те же вопросы, что и в течение всего периода дискуссии, а новых аргументов от такого рода диспутов ожидать, по-видимому, не приходится - задача у них обычно иная. За одну ночь вряд ли можно сказать больше, чем то, что сказано и напечатано за несколько лет в книгах, статьях многих авторов. Дискуссия имеет значение в другом, общественно-политическом смысле, указывая на тот интерес, который царил в стране к философским вопросам, поднятым в ходе борьбы между диалектиками и механистами.

Интересно отметить, что буквально на следующий день после дискуссии в театре им. Мейерхольда, 20 декабря 1927 года, центральные газеты «Правда» и «Известия» опубликовали сообщение о закрытии 15-го съезда партии и новый состав руководящих органов партии. Лидер механистов Скворцов-Степанов избран членом ЦК. Кстати, его фамилия значится за номером 55 непосредственно после Сталина. И как бы для равновесия главный оппонент Скворцова-Степанова, один из лидеров антимеханистов-деборинцев Ян Стэн избран в члены Центральной Контрольной Комиссии (ЦКК). Это как бы символизировало равновесие, установившееся между спорящими, можно сказать - враждующими сторонами.

Напряжение в отношениях между деборинцами и механистами достигло кульминации в 1928 году, когда из ОВМ ушли механисты, и произошел раскол. Дсборинцы организовали новое Общество с несколько видоизмененным названием: «Общество воинствующих материалистов-диалектиков» (ОВМД). Первыми действительными членами явились учредители Общества: Гессен Б.М., Губанов М.И., Деборин A.M., Карев Н.А., Левит С.Г., Маньковский Л.А., Митин М.Б., Невский В.И., Подволоцкий И.П., Стэн Я.Э., Разумовский И.П., Тащилин И.Г., Фридлянд Г.С.

4. Вторая конференция марксистких учреждений. Окончание дискуссии.

Создание ОВМД показало, что деборинцы организационно представляли собой большую силу. В теоретическом же плане в определенном смысле установилось равновесие: спорящие стороны в одинаковой мере проявили способность отстаивать свои позиции, блистая эрудицией. Было ясно, что в этих условиях дискуссия может тянуться бесконечно, а результат все равно будет, если пользоваться спортивной терминологией, 0:0. Деборинцы решили положить конец дискуссии при помощи организационных мер. Для этой цели в Москве в Коммунистической Академии была созвана Вторая Всесоюзная конференция марксистско-ленинских научных учреждений, работа которой проходила с 8 по 13 апреля 1929 г. В ней приняли участие 229 делегатов, представлявших научно-исследовательские учреждения Москвы, Ленинграда, Харькова, Киева и других городов страны. Большое число участников, широкий круг обсуждаемых вопросов указывают на то, что конференция эта заняла важное место в философской и научной жизни конца 20-х годов. Но особое значение имеет она потому, что на ней были подведены итоги многолетней дискуссии между механистами и диалектиками по основным вопросам философии естествознания.

Основные доклады прочитаны A.M.Дебориным: «Современные проблемы философии марксизма» и О.Ю.Шмидтом: «Задачи марксистов в области естествознания».

Результаты работы конференции отражены в книге «Современные проблемы философии марксизма» [36], которая долгие годы находилась в спецхране: она, как и конференция в целом, свидетельствовала о настоящем триумфе А. Деборина и его окружения, что скрывалось от читателя после падения деборинцев.

Были приняты две резолюции по докладам А. Деборина и О. Шмидта. В них сформулированы принципы, на основе которых марксистско-ленинские учреждения должны продолжать свою работу, и отмечалось, что наиболее активным философским ревизионистским направлением является течение механистов (Л. Аксельрод-Ортодокс, А.К. Тимирязев, А. Варьяш и др.)

Конференция имела большое значение в затянувшейся дискуссии, ознаменовав ее новый этап. Сторонники Деборина получили мощную поддержку. Это и почувствовали представители противоположного лагеря - механистов, которые не явились даже к окончательному голосованию по резолюции. Выступления А.К. Тимирязева, А. Варьяша, В. Сарабьянова, С. Перова, Гоникмана, 3. Цейтлина, Ф. Перельман в предшествовавшей резолюции дискуссии показали, что они отдавали себе отчет в сложившейся обстановке и не строили никаких иллюзий. Это и естественно, ибо конференция была весьма представительна. Осуждение механистов голосами представителей таких учреждений, как Коммунистическая Академия, Институт Ленина, Институт Маркса и Энгельса, - весьма чувствительный удар для любого автора, с которым не считаться невозможно. Конференция, подытожившая дискуссию, продолжавшуюся четыре года, явилась поражением группы Л. Аксельрод - А.Тимирязева.

И тем не менее резолюция имела такое значение отнюдь не в глазах Л. Аксельрод, А.К. Тимирязева и других, - их бескомпромиссность общеизвестна. Резолюция была адресована прежде всего к тем, кто поддерживал их, особенно из числа естествоиспытателей. Отныне перед последними не мог уже не стоять вопрос: по пути ли им с течением, так недвусмысленно квалифицированным авторитетнейшим собранием в качестве антимарксистского, антиленинского. Адресована она была и к тем, кто стоял в стороне до поры до времени, придерживался нейтралитета и был равнодушен к борьбе на философском фронте.

Конференция подвела итог целому периоду философского развития. Дискуссия теоретически была объявлена оконченной. Она закончилась триумфом Деборина и его учеников.

Обстановка на конференции была напряженной. Взаимные упреки и обвинения сопровождали ученых-философов в процессе бесконечных заседаний и обсуждений. Вот пример. Во время выступления А. Варьяша произошел инцидент с А. Дебориным. Мы его приведем не для анализа того, кто правильнее понял цитату из Ленина, а для того, чтобы показать, какая обстановка обычно складывалась на дискуссиях.

«Можно ли сказать, - указывал Варьяш, - что мы пренебрежительно относимся к диалектике Гегеля потому, что не принимаем на сто процентов всего ее содержания? Мы хотим переработать эту диалектику, сделать из этой диалектики материалистическую диалектику, а нас за это ругают. Деборин же, наоборот, писал в предисловии к 9-му Ленинскому сборнику, что диалектика Гегеля, как она есть, есть диалектика Маркса.

Деборин. Я это писал? Прочтите лучше.

Варьяш. Вот что писал т. Деборин:

«По поводу же главы об «абсолютной идее» Ленин выражается еще более определенно, подчеркивая, что в ней нет ничего специфически идеалистического» (Предисловие Деборина к IX Ленинскому сборнику, с. 18). Это якобы изложение т. Дебориным мысли Ленина. Посмотрите теперь, что говорит Ленин на самом деле.

«Замечательно, что вся глава об абсолютной идее... почти не содержит специфически идеализма, а главным своим предметом имеет диалектический метод» (там же, с.300).

Очевидно, Ленин говорит о том, что эта глава трактует не об идеализме, а о диалектическом методе; и дальше говорит, что «в этом самом идеалистическом произведении Гегеля всего меньше идеализма, всего больше материализма. «Противоречие», но факт!

Деборин (с места). Фальсификатор. (Шум). Прочтите все.

Варьяш (повторяет цитату).

Деборин. Чьи слова?

Варьяш. Ленина.

Деборин. Ленина! (Стучит кулаком. Шум)» [37].

Сразу же после конференции марксистско-ленинских учреждений - весной 1929 года - было созвано Первое Всесоюзное совещание воинствующих материалистов-диалектиков. Его открыл Н. Карев. В повестке дня - доклад А. Деборина о задачах Общества и содоклады с мест, а также содоклад М. Митина по организационным вопросам.

Мы уже отмечали, что в 1928 г. было создано новое Общество воинствующих материалистов-диалектиков. Этим объясняется, почему на совещании 1929 года основными оказались организационные вопросы: надо было на новой основе возобновить работу Общества.

В конце совещания с приветственной речью Деборину выступил председательствующий на последнем совещании Н. Карев. Под гром аплодисментов он заявил:

«Мне кажется, что перед закрытием совещания необходимо сказать несколько слов о нашем руководителе - А.М. Деборине... В работе по выполнению заданий и указаний Ленина Абраму Моисеевичу удалось создать проникающую до самых отдаленных уголков нашего Союза философскую школу, школу ортодоксального марксизма-ленинизма. Надо сказать, что из старого поколения философов-марксистов Абрам Моисеевич был единственным, кто последовал за указаниями Ленина, понял ту задачу, которая стоит перед философией марксизма в наших чрезвычайно сложных и трудных условиях, в той обстановке, в которой мы боремся. Большинство из нас является учениками Абрама Моисеевича. Для всех нас он является руководителем и другом, с которым мы шли вместе в работе» [38].

Несколько меньше, чем через год, начались события, которые имели трагические последствия для Деборина и его учеников.

Глава 3. Ход дискуссий с «меньшевиствующими идеалистами»

1. Речь Сталина на конференции аграрников и так называемый поворот в философской работе

1930 год начался для философов и их руководства обычно. В январе опубликовано извещение о созыве летом того же года 1-й Всесоюзной философской конференции. Там отмечается, что конференция эта является вообще первой в истории марксизма и первой в истории русской философии. Были даже названы докладчики по трем секциям - диалектического и исторического материализма, а также истории философии: А. Деборин, И. Луппол, Г. Гессен, Е. Ярославский, Я. Стэн, М. Митин, С. Семковский, Н. Карев, С. Левит, Сапир, Ю. Франкфурт, Г. Дмитриев, Г. Тымянский, И. Разумовский, Д. Квитко, В. Асмус, Г. Баммель и некоторые другие.

Авторы столь «мирного» извещения явно не подозревали, что вокруг них стали сгущаться грозовые тучи. Это было связано с изменением общей обстановки в стране.

К этому времени Сталин устранил с политической арены всех своих политических противников. Троцкий был выслан в 1927 году. Каменев и Зиновьев были сняты со всех постов как «левые». В 1929 году началось наступление против «правых», в частности, Бухарина, основного теоретика партии. Сталин становится постепенно «вождем, отцом и учителем».

Однако область идеологии все еще оставалась вне его единоличного контроля. Это объясняется тем, что все внимание он уделял политической борьбе. В этой сфере он уже тогда стал единоличным авторитетом. Но другие области идеологической жизни - литература, философия, политическая экономия - все еще оставались вне сферы его непосредственного диктата. В конце 1929 г. Сталин развернул решительное наступление на идеологическом фронте, чтобы и в этой области захватить позиции в качестве «великого теоретика». Начало этому положила его речь «К вопросам аграрной политики в СССР», произнесенная в декабре 1929 г. на конференции аграрников-марксистов. Начался период дискредитации не только теоретиков высшего ранга типа Н. Бухарина, но и, так сказать, среднего звена. В политической экономии это коснулось И. Рубина, много лет считавшегося признанным авторитетом в этой области. Против него был сосредоточен весь огонь критики, и вскоре он был отстранен от активной деятельности, а затем уничтожен физически. Такая же участь постигла и В. Переверзева, авторитета в области эстетики. Наконец, очередь дошла и до философов - А. Деборина и его окружения. Этот процесс мы осветим более подробно. Он растянулся на целый год и принял форму дискуссии. Мы осветим основные ее вехи, узловые пункты.

Борьба против Деборина и его окружения началась в самой общей, туманной форме. Это был период начала развертывания так называемого метода критики и самокритики, и некоторые слушатели решили применить его на отделении философии Института Красной профессуры. Это были молодые тогда студенты Гончарская, Тащилин, Шевкин, Каммари, Широков, Пичугин и Тимоско. Не теоретические, принципиальные вопросы их интересовали, а взаимоотношения между студентами и преподавателями, некоторые из которых, по их мнению, были высокомерны и относились к ним, студентам, как к профанам, ничего не смыслившим в тонких философских вопросах. Обвинения не серьезные, не принципиальные. Авторитет Деборина и его окружения был тогда непререкаем, и они сравнительно легко справились с подобными нападками. Однако через некоторое время, когда тучи вокруг Деборина стали сгущаться, вспомнили и эту «критику молодых товарищей».

Положение на идеологическом фронте осложнилось после выступления И. Сталина. Он заострил внимание на том, что теоретический фронт отстает от «успехов практического строительства». И естественно встал вопрос: относится ли это к философии, отстает ли философская теория? И если Деборин ответил решительно «нет», то партийное бюро философского отделения ИКП, во главе которого стояли только что окончившие ИКП М. Митин и П. Юдин, ответило не менее решительным «да». Они заявили, что нужен крутой поворот на философском фронте в свете выступления Сталина. Вокруг этого вопроса и начались острые споры.

Но и на этой стадии положение деборинцев по видимости было еще прочным. Они были уверены, что их не коснется смерч, который поднялся на идеологическом горизонте сразу же после выступления Сталина. Уверенность эта была основана на том, что как раз 1929 год принес деборинцам «великую победу» над механистами. Вторая конференция марксистско-ленинских научно-исследовательских учреждений, подытоживая четырехлетнюю борьбу диалектиков с механистами, прошла так, что деборинцы чувствовали себя героями-победителями. Вот почему они и заявили, что никакого «отставания» на философском фронте нет. Некоторое время им удавалось доказывать: победа над механистами и означает, что они шагают в ногу со временем. Этим объясняется то обстоятельство, что в то время, когда полным ходом в начале 1930 г. шла уже чистка в области политэкономии и литературы, жертвами которой стали Рубин и Переверзев, для деборинцев это все еще был период относительного спокойствия.

Более того, можно сказать, что инициатива еще в какой-то мере была в их руках. Партийное бюро не смеет еще перейти в решительное наступление, а печать не смеет еще открыто выступить против Деборина. Если это было необходимо, Сталин действовал очень осторожно и осмотрительно. А здесь был именно такой случай: еще не поворачивался язык открыто обвинить главных героев - антимеханистов - в ереси. Должно было пройти определенное время раньше, чем такой вывод можно будет сделать во всеуслышание. А пока, в начале 1930 г., обсуждение вопроса о реализации поворота в философской работе идет в обычном, казалось бы, деловом порядке. Причем выкристаллизовались две точки зрения: партийное бюро стоит за непосредственную связь философии и политики. Деборинцы же стоят за разработку теоретических вопросов и в этом видят основную задачу философии. Внешне это еще выглядело как столкновение двух равноправных позиций.

Деборинцы принимают самое деятельное участие в обсуждении, сами вносят даже соответствующие декларации, призванные наметить конкретные пути осуществления «поворота» на философском фронте. Вокруг вносимых деборинцами деклараций, правда, идут горячие споры. Партийные собрания длятся порою до 8 дней. Но это относительно «мирный» период борьбы, когда дискуссия не выходит еще за пределы философского отделения ИКП. А там позиции деборинцев еще прочны, и молодые философские работники, из среды которых вышли основные критики деборинцев, в массе своей все же оказывают философскому руководству доверие и принимают резолюции, в основном одобряющие его деятельность. Наоборот, Деборин и его группа оказываются в роли наступающих: не только все до одного отказываются признать какие бы то ни было свои ошибки, но еще резко нападают на своих молодых оппонентов с вполне обоснованными обвинениями, что они подняли поход против теории, подменяют философию политикой.

Так очень скоро стало ясно, что те, кто желал сбросить деборинцев с философского Олимпа, встретились с большими трудностями. Это в основном была молодежь, теоретическая подготовка которой все еще оставалась на студенческом уровне. Демагогичность выступлений делала их неуязвимыми, когда они разоблачали то, что сами называли «троцкистскими формулировками» в декларациях деборинцев. Но как только они пытались выступить с обсуждением теоретических вопросов, направляя острие критики против деборинцев, получался конфуз, который последние неизменно использовали, демонстрируя, с одной стороны, свое теоретическое превосходство, а с другой - теоретическую несостоятельность молодого «боевого отряда» философов. Так постепенно стало ясно, что силы «снизу» теоретически слишком слабы, чтобы справиться с деборинцами. Верхам пришлось сбросить маскировку будто молодые философы - инициаторы решительного поворота на философском фронте. Примерно с конца марта- начала апреля 1930 г. в философскую дискуссию начали вмешиваться представители ЦК, а несколько позже - орган ЦК газета «Правда». Первым бросили в бой Ем. Ярославского.

2. Выступление Ярославского - начало антидеборинской кампании

В марте 1930 г. состоялся 2-й пленум Центрального Совета Союза воинствующих безбожников, на котором вопрос о механистах и деборинцах встал в новом свете. Это было время, когда в Институте философии началось наступление на группу Деборина. И хотя события не получили еще широкой огласки, хорошо информированный председатель Союза безбожников Е. Ярославский уловил уже тенденцию. В его докладе, опубликованном в газете «Безбожник» от 30 марта 1930 г., было нечто такое, что принципиально не могло быть в конце 1929-го или в начале 1930-го годов, когда Деборин и его окружение были почти вне критики. А в конце марта Е. Ярославский вдруг засомневался в абсолютной правоте деборинцев, заявив, что сейчас нужно еще кое в чем разобраться: «диалектики» наговорили немало вещей, от которых следует отказаться. А в заключительном слове он прямо заявил:

«Надо выправить и ошибки диалектиков точно так же, как это сделали в отношении Рубина и других в области политэкономии. Думаю, что здесь нельзя проводить такого водораздела, - мол, здесь правильная марксистская линия, а это - еретики. Ведь так думали и в отношении Рубина, а в конце концов оказалось, что это не так, и проглядели за этим спором о пустяках большие серьезные вопросы, в которых как раз те, которые считали себя ортодоксальными людьми, оказались неправы».

А когда, согласно стенограмме, «голос» прервал Ярославского репликой: «Могут механисты быть и правыми?», Е. Ярославский недвусмысленно ответил:

«Да, в отдельных вопросах кое-кто из механистов может оказаться на более правильном пути, чем те, которые их критикуют» [1].

Это было нечто новое и, по-видимому, серьезное: все понимали, что Е. Ярославский высказывает не свою личную точку зрения.

Понимали это и деборинцы. Уже в прениях по докладу Е. Ярославского вопрос об отношении к деборинцам и механистам оказался в центре внимания. Дело в том, что многие из механистов, например, Вл. Сарабьянов, принимали активное участие в работе Союза воинствующих безбожников. И в проекте резолюции, предложенной ЦС СВБ, имелся пункт об укреплении союза с ними. Верно ли это? Допустимо ли? - ставили вопрос некоторые участники пленума. Делегат из Артемовска Привалихин заявил:

«Нас учили ... когда мы были здесь на полуторамесячных курсах, что механисты проповедуют метафизическую точку зрения и что это разновидность идеализма. Так ли это? - Так. С другой стороны, мы ведем борьбу с идеалистами, мы проводим чистку профессуры и мы стремимся тех, которые проповедуют идеалистическое направление, снять с той или иной кафедры. Но в результате мы наблюдаем обратное положение. ЦС СВБ является учреждением классовым, а не дискуссионным клубом. Он является орудием проведения большевистской политики, а в результате мы видим, что в этом воинствующем учреждении находятся механисты» [2].

Его поддержал представитель Бурят-Монголии Тогмитов. Он, не чувствуя еще изменения обстановки, боится, как бы сотрудничество с механистами не «рассердило» диалектиков.

«Мы в настоящее время принуждены питаться теми авторами, которые подвергаются большому обстрелу со стороны диалектиков, в то время, когда имеется довольно авторитетная резолюция марксистско-ленинских учреждений, и если бы мы прямо сказали - мы с механистами должны идти в союзе - мы отвернулись бы от этих авторитетных организаций» [3].

Е. Ярославский недвусмысленно выступил против этого мнения, еще так недавно казавшегося сверхортодоксальным. Он дал понять, что «гнев» деборинцев его сейчас не пугает, а «авторитетная резолюция марксистско-ленинских учреждений», принятая всего каких-нибудь 5 месяцев тому назад и возвещавшая полную победу деборинцев, - не смущает. Он - за союз с механистами, за то, чтобы Сарабьянов и другие активно и беспрепятственно работали, хотя с их философскими взглядами не всегда можно согласиться. Он даже готов «перенести в высшие инстанции этот спор» («если вы считаете, что мы неправы»), до того он уверен в том, что выражает мнение самых «высших инстанций» [4]. Центр тяжести явно перемещался в сторону борьбы против деборинцев.

Деборинцы, или «диалектики», конечно, насторожились и выступили с критикой позиции Ярославского. В своем «Письме в редакцию», опубликованном в газете «Безбожник» [5] и затем перепечатанном в журнале «Антирелигиозник», Г. Гессен, И. Агол, С. Гоникман, М. Левин, С. Левит, И. Подволоцкий, Я. Стэн, Ник. Карев, И. Луппол возражают против самой сущности постановки вопроса Е. Ярославским, который (и это они правильно уловили), оценивая философские воззрения механистов,

«признает наличие у них лишь отдельных ошибок, между тем как диалектикам, по мнению т. Ярославского, следует отказаться от многих своих положений» 6].

Деборинцы не стесняются в выражениях, считая, что течение механистов «полностью противостоит диалектическому материализму, как система ревизионистских взглядов имеет глубокие корни и является отражением мелкобуржуазных шатаний» [7]. Они явно пытаются основной огонь направить против механистов и тем самым отвести его от себя, еще не понимая, что обстоятельства резко изменились.

А вместе с тем ответ Ярославского: «Можно ли сотрудничать в антирелигиозной пропаганде с механистами», опубликованный в той же газете и в том же журнале, указывает, что его позиция, занятая на 2-м пленуме ЦС СВБ, отнюдь не случайна, и не случайно огонь его критики сосредоточен против деборинцев. Ответ Ярославского примечателен не теми разъяснениями, которые он дает, почему следует привлекать к работе его ведомства механистов: «На протяжении многих лет СВБ» вел свою работу с «очень слабым подбором работников» и каждый желающий сотрудничать - как бы на вес золота [8]. Это подход прагматика, готового идти на некоторые уступки, лишь бы шла работа. Ответ Ярославского примечателен другим - это одно из первых серьезных выступлений против деборинцев, еще более серьезное, чем его доклад на пленуме ЦС СВБ. И когда через некоторое время выпустили против деборинцев специальный сборник «За поворот на философском фронте» [9], эта статья стояла на первом месте. Ярославский критикует в ней Деборина, бросает обвинения автору, подписавшему «Письмо в редакцию», - Гессену, а также активному деборинцу Милонову [10].

Немаловажным является то обстоятельство, что резкие выпады Ярославского - представителя ЦК - совпали с выходом в теоретическом органе ЦК журнале «Большевик» статьи преподавателя ИКП М. Фурщика, направленной против Деборина. Е. Ярославский объявил о ней на указанном пленуме ЦС СВБ еще до ее выхода в свет и всячески ее рекомендовал. А когда она вскоре действительно вышла, то обнаружилось, что в ней пространно и подробно доказывалось, что Деборин проблему нравственности решает с идеалистических позиций, находясь «всецело под влиянием Каутского и Плеханова» [11]. Статья, однако, была малоубедительна, и даже противники Деборина были вынуждены это признать. И тем не менее многие, как и Ярославский, считали ее статьей «официальной», о чем заявил, например, один из активных механистов А. Варьяш [12].

Итак, антидеборинская позиция Ярославского вырисовалась весьма определенно. В силу этого его выступление внешне выглядело как «послабление» механистам. Последние восприняли дискуссию между Е. Ярославским и деборинцами с некоторой надеждой. Они пишут «Письмо в редакцию», которое было опубликовано в газете «Безбожник» [13] и затем перепечатано в журнале «Антирелигиозник». Подписали его А. Варьяш, С. Перов, В. Сарабьянов, А. Тимирязев, Ф. Перельман, Ив. Чукичев. Они решили, что пришла долгожданная пора освободиться от самой клички «механистов», которую, по их словам, им навязали деборинцы [14]. Но это была аберрация. Внимательное чтение резолюции 2-го пленума ЦС СВБ могло их убедить, что избавление еще не пришло, просто основной удар постепенно переносился в другую сторону, однако это для них не означало еще свободу вообще от ударов. Ибо в резолюции ясно сказано, что идеологическая борьба против механистов не прекращается, и Ярославский не раз на это ссылался [15].

Ответ механистам не заставил себя долго ждать. И пришел он с несколько неожиданной стороны. Не деборинцы его написали и не Ярославский, а те «новые силы», которые в Институте философии вот уже несколько месяцев как подняли знамя критики и самокритики, - понятия, ставшие как раз к тому времени модными. Это была группа Митина и Юдина. Только критиковали они до тех пор в основном деборинцев. А тут решили также выступить против, употребляя их слова, «новой вылазки механистов». Они сражались на двух фронтах, и ответ их так и назывался: «О задачах борьбы на два фронта». Подписали его М. Митин, Пичугин, Путинцев, Тащилин, Тимоско, П. Юдин. Их возмущает, что «механисты вновь поднимают голову» [16]. И они требуют не просто критиковать их, а «прежде всего вскрыть политический смысл этой вылазки». Они подчеркивают, что «механистическая ревизия марксизма» - это теоретическая основа правого уклона, - обвинение весьма опасное в то время [17]. Таким образом, знамя борьбы с механицизмом как бы вырывается из рук деборинцев.

Не забыты были и сами деборинцы. Против них тоже выдвинуты тяжелые обвинения: из их поля зрения «выпала задача разоблачения методологии троцкизма» [18]. В ходе борьбы против механистов они забыли актуальные вопросы социалистического строительства " [19]. Одним словом, стал пробивать себе дорогу новый стиль, которому суждено было крепнуть, расти и победить: философия политизируется в такой мере, что от нее почти ничего не остается. Статья Митина, Юдина и других «О задачах борьбы на два фронта» положила начало этому процессу. Таких статей, особенно в период культа Сталина, будет много. Статья, о которой идет речь, по времени первая среди них.

Но деборинцы не успокоились, все более и более заражаясь новым, «наступательным» стилем. 20 апреля 1930 года они созвали соединенное заседание фракций Института философии Коммунистической Академии и московской организации Общества воинствующих материалистов-диалектиков - организаций, где деборинцы сохраняли еще свое влияние. Они решили повернуть события в желаемую сторону, направить острие критики против механистов, напомнив, что главную опасность все-таки представляют последние. Доклад «Итоги и задачи на философском фронте» сделал А. Деборин. Лейтмотивом доклада была мысль, что механицизм - главная опасность. Заседание продолжалось 5 дней, и 24 апреля А. Деборин произнес заключительное слово, в котором с тревогой отметил, что «сейчас мы переживаем очень серьезный момент» [20]. Он почувствовал, что идет линия, как он выразился, на дискредитирование философского руководства, ибо наметилась новая группировка, которая «жаждет власти» [21]. На заседании 24 апреля Деборин выступил с заключительным словом, и была принята резолюция «Об итогах и новых задачах на философском фронте», которая затем была утверждена правлением Всесоюзной ассоциации ОВМД 30 апреля 1930 г. В ней отмечается, что решена важнейшая задача, указанная Лениным, - развернута борьба за материалистическую диалектику. А так как об этой задаче и необходимости ее решения всегда говорили деборинцы, то все понимали, в чей актив это следует записать. А то, что на этом пути «пришлось выдержать ожесточенную борьбу с механистами», - сказано уже прямо. Более того, авторы резолюции констатируют:

«В тот момент, когда требовался самый резкий отпор росткам буржуазно-контрреволюционной философии, пробивавшейся сквозь почву НЭПа, и когда требовалось ясное понимание диалектико-материалистического метода для проникновения его в отдельные науки, это течение объективно явилось теоретическим ликвидаторством, могущим привести к теоретическому разоружению пролетариата... Разоблачение этой ревизионистской группировки стало важнейшей задачей на философском фронте борьбы за марксизм» [22].

Организаторы упомянутого совещания явно преследуют цель: во всеуслышание напомнить о заслугах деборинцев и о том, что не следует этих заслуг забывать. Они напоминают, что вели борьбу против богдановщины, против всех форм ревизионизма, критиковалась философия Г. Лукача, были «подвергнуты беспощадной критике» философские воззрения идеологов социал-демократии, фрейдизма и многих-многих других [23]. Весь пафос резолюции как бы направлен на то, что, естественно, осталось за ее строками, - на безмолвный вопрос: почему же против деборинцев направляется острие критики, все более и более начинающей выходить за стены Института философии? Но, как показали события буквально через считанные недели, это оказался глас вопиющего в пустыне.

Это заседание, длившееся целую неделю, - последняя более или менее свободная дискуссия, формально закончившаяся победой деборинцев, которые энергично отстаивали свои позиции.

Видя, что теоретические вопросы им явно не под силу, группа Митина и Юдина уже в ходе заседания меняет тактику. Она отказалась от претензии дать бой по важным философским вопросам, как пытался это сделать, например, Фурщик, а выступили в роли политических комиссаров. Выдвигая против деборинцев политические обвинения, эта группа получила сразу же преимущества. Митин и Юдин знали, что против необоснованных, голословных, но крикливых политических обвинений люди рано или поздно становятся бессильными, их воля слабеет. И несмотря на то, что в правлении ОВМД деборинцы имели подавляющее большинство, Митин, Юдин, Тимоско и Тащилин, составлявшие незначительное меньшинство, перешли в решительное наступление, полагаясь, главным образом, на помощь партийных верхов. Они предъявили философскому руководству «всего лишь» три обвинения: 1) совершенно недостаточная борьба с троцкизмом; 2) отрыв теории от практики и 3) примиренческое отношение к рубиновщине. Каждого из этих обвинений было достаточно для расправы. Деборинцы отвергли их на заседании правления ОВМД в конце апреля, будучи, следовательно, еще в большинстве. Но это было большинство, которое уже не наступало, а оборонялось. С этого момента борьба против деборинцев стала развиваться более интенсивно, а вмешательство официальных средств массовой информации стало явным и откровенным.

Это почувствовали участники партийного собрания философской ячейки, состоявшейся в мае. Оно длилось шесть дней и проходило под знаком усиления антидеборинской кампании. В газете ИКП «За ленинские кадры» в рубрике «Что делается в ячейках» сказано, что собрание «прошло в болезненной обстановке». Были моменты нездорового подхода к критике, попытки подменить настоящую критику личными нападками. Некоторые оценили отлив крестьян из колхозов как «расплату за неудачи». Кто знаком с эзоповским языком подобного рода отчетов, знает, что здесь речь идет об исключительно напряженной обстановке, царившей на собрании, и о том, что партийному бюро отнюдь не легко было провести свою линию. Деборинцы имели еще много сторонников. В той же газете напечатана заметка И. Руднева-Разина «Размышления вслух».

«Не может не беспокоить тот факт, - писал он, - что икапистская ячейка, состоящая из квалифицированных партийных сил, не дала отпора политически неверным выступлениям. Президиум собрания молчал. Собрание молчало. А расходясь, бунтарски шушукались...» [24] .

Как на заседании правления ОВМД в апреле, так и на партийном собрании в мае деборинцы, пользуясь еще влиянием, отклонили все так называемые антидеборинские поправки к проектам резолюции, которые вносили представители бюро. По тому, как П. Юдин рассказал об этом осенью 1930 г. на одном собрании, когда сопротивление деборинцев было уже сломлено, можно судить, что представители партийного бюро встретились с непробиваемой стеной деборинской защиты. На реплику одного из присутствовавших «Что же вы молчали?» - П. Юдин ответил:

«Мы не молчали. Через несколько дней мы втроем написали в «Правду»... и буквально изложили эти поправки» [25].

Так родилась знаменитая «статья трех», предвещавшая не только закат деборинской школы, но даже ее конец. Она ознаменовала собой перелом в ходе всей дискуссии.

3. Усиление вмешательства партийной печати. «Статья трех».

Речь идет о статье М. Митина, В. Ральцевича и П. Юдина, опубликованной в «Правде» 7 июня 1930 г. «Правда» не только ее опубликовала, но и сообщила в специальном примечании, что «Редакция солидаризуется с основными положениями настоящей статьи». Подобное примечание - высшее проявление внимания, и его удостаиваются немногие: редакция «Правды» обычно предпочитает не связывать себя подобным образом. То, что такой «вексель» был все же выдан авторам сравнительно мало известным, делающим только свои первые шаги, - лучшее свидетельство, что их действия направляла какая-то всесильная рука.

Обстоятельства ее появления, однако, отличаются от того, о чем говорил Юдин. На середину июня было назначено заседание бюро партийной ячейки ИКП, на котором ставился доклад бюро философского факультета «О положении на философском фронте». А за несколько дней до этого «Правда» опубликовала «статью трех». Такое совпадение не случайно. Основное назначение статьи - задать тон, недвусмысленно заявить, на чьей стороне ЦК. Так готовилось важное собрание.

Что касается содержания статьи, то в ней в основном повторяется то, что группа Митина-Юдина вот уже несколько месяцев твердила на партийных собраниях: деборинцы проявили пассивность в разоблачении троцкистов, имеется «отставание философской мысли» от практического строительства, недостаточно критиковались идеалистические теории. «Где и когда была дана развернутая критика целой системы ошибок Асмуса, одного из активных участников борьбы с механистами?» - спрашивают авторы «статьи трех». Они далее утверждают, что «в настоящих условиях обострения классовой борьбы, непрекращающихся вылазок идеалистов (Лосев и др.) эта борьба приобретает особое значение». Так была охарактеризована деятельность двух выдающихся философов - Асмуса и Лосева.

Деборинцы дали резкую, полную сарказма отповедь в философском журнале, который они все еще контролировали. Их ответ под названием «О борьбе на два фронта в философии» написал целый авторский коллектив: А. Деборин, И. Луппол, Я. Стэн, Н. Карев, И. Подволоцкий, Б. Гессен, М. Левин, И. Агол, С. Левит, Ф. Тележников. «Статье трех» была противопоставлена «статья десяти».

По основному вопросу - о связи с социалистическим строительством, о партийности философии - деборинцы в этой статье подчеркивают, что необходим философский аспект, а не формальное упоминание актуальных проблем, решающихся в данный текущий момент. Именно разработка теории материалистической диалектики и есть для философии то основное задание, которое ставит перед ней жизнь [26]. И если Митин, Юдин и Ральцевич не шли дальше общих слов о партийности, то деборинская группа дает весьма глубокий набросок основных задач философии, указывая на ее специфику. Они предупреждают против растворения философии в политических лозунгах сегодняшнего дня.

Гигантские задачи стоят перед философией в области теоретического естествознания, писали они. Проблема времени и пространства в теории относительности, проблема эфира, волны и частицы в физике, проблема наследственности и изменчивости биологии, проблемы космогонии, геологии, физиологии необходимо приводят современную науку к философским вопросам, к учению о причинности, проблеме соотношения материи и движения, непрерывности и скачков, формы и содержания, случайности и необходимости. «Поэтому совершенно неправильно противопоставлять разработку теории материалистической диалектики изучению важнейших проблем социалистического строительства» [27], - писали они. Пророчески, далее, отмечалось, что из того истолкования поворота, которое сквозит у их оппонентов, может в качестве результата последовать лишь поверхностная разработка вопросов и легкомысленная игра в цитаты [28]. Создается опасность, что вместо изучения при помощи диалектики конкретных явлений и обогащения ее самой, опираясь на всю совокупность современного знания, законы диалектики будут превращаться в бессодержательные схемы, жонглирование которыми приведет к чисто схоластическому ее пониманию. Диалектика вместо того, чтобы быть методом открытия нового, превращается в пустую формулу, в которой замораживается готовый результат прошлого исследования. Формалистические взгляды и ошибки привели к тому, что стали ограничиваться повторением общих формул без решения конкретных вопросов, выдвигаемых самой жизнью [29].

Мы привели основные тезисы «статьи десяти», чтобы показать, насколько позиция ее авторов отличалась от того пути, на который хотели повернуть философию Митин и Юдин (Ральцевич впоследствии был арестован и погиб). К сожалению, им это удалось, и в течение четверти века философия в Советском Союзе имела тот жалкий вид, который пророчески предвидели Деборин и его соратники.

«Статья десяти» не могла, конечно, пройти незамеченной. Слишком ярким был этот полемический документ, чтобы его игнорировали. Его и встретили «в штыки». Журнал «Большевик» опубликовал ответ В. Ральцевича – «Философский "подарок" XVI съезду партии». Не теоретические вопросы выдвигаются на первый план, и не их логическое обоснование волнует известного в то время автора, а ссылка на газету «Правда». Он пишет: от журнала «естественно было б ожидать соответственного реагирования на указания центрального органа партии – "Правды"» [30]. Не смей возражать, если редакция «Правды» «солидаризировалась»...

«Тройке», от имени которой выступил В. Ральцевич, ответил один из талантливейших полемистов - деборинец С. Новиков. Уже заглавие статьи говорит о ее содержании: «Воинствующая путаница. Философские подарки тт. Ральцевича и Митина». Он там, между прочим, писал:

«Я "всегда готов" (и не в кавычках!) критиковать Деборина и его ближайших учеников на страницах "Большевика", но... добросовестно, в полной противоположности "основному методу работы" Митина и Ральцевича» [31].

Реакцию «Правды» тоже недолго пришлось ждать. Она публикует в августе четыре документа, относящихся к ходу дискуссии. 2 августа напечатана резолюция бюро ячейки ИКП «Положение на философском фронте». Там сказано:

«За последние пять с лишним лет в развитии марксистско-ленинской философии имеются значительные достижения по ее разработке и защите» [32].

Однако далее идет перечисление «ряда недостатков» в духе тех, о которых все время говорило партийное бюро: отставание философии от практики, недостаточная борьба с троцкизмом и т.п. Это весьма характерный документ. С одной стороны, там отдается должное деборинцам. Это дань тем, кто еще месяц тому назад в том же ИКП принимал продеборинские резолюции. Но, с другой стороны, в резолюции перечислен уже ряд «недостатков», которые всего лишь месяц назад деборинское большинство вообще отказывалось признать. Это результат настойчивой антидеборинской кампании «Правды» и «Большевика».

Более резкой была статья М. Митина «За действительную разработку ленинского философского наследства» [33]. После «статьи трех» прошло лишь два месяца. Но как резко изменился тон, как по-новому заговорил Митин! «Статья трех» - это первая ласточка, проба сил. Авторы еще осторожны, даже, как говорит русская пословица, мягко стелют. Правда, сам факт публикации указывал, что на такой «постели» жестко спать. И все же в первой статье материал так осторожно подан, что может создаться впечатление: авторы просто ратуют за партийность философии, за поворот лицом к социалистическому строительству - не более. Через два месяца статья Митина наносит Деборину и его окружению уже более чувствительный удар. Он пишет нечто такое, что похоже на тягчайшее обвинение:

«Приверженность к логическому в противовес историческому, приверженность к абстрактному в противовес конкретному, разрыв между теоретизированием над диалектикой и ее применением, разрыв между философией и политикой - ведь эти черты в той или иной степени присущи т. Деборину и его ближайшим ученикам» [34].

И когда в статье далее говорилось, что необходимо поставить вопрос о большевизации философской теоретической работы, то становилось ясно: речь идет о решительном наступлении на деборинцев. И действительно, оно началось летом 1930 г. и все время шло по прямой вверх.

В августе «Правда» опубликовала еще два документа, мимо которых нельзя пройти. 17 августа появилось письмо А. Максимова. Он вскоре стал помощником М. Митина и сыграл зловещую роль в истории советской философии. А пока, в августе 1930 г., он делает первые шаги. С чего же он начал? С того, что на страницах «Правды» бросил обвинение Деборину в том, что из его, Максимова, статьи, напечатанной в 1927 г. в журнале «Под знаменем марксизма», было «выброшено все, что там говорилось о связи механистической методологии с троцкизмом» [35]. Не в бровь, а в глаз метил А. Максимов: в момент, когда обвинение Деборина в примирении с троцкизмом стало едва ли не основным, он решил вспомнить историю трехлетней давности, изрядно ее исказив. Об этом рассказал А. Деборин в своем «Письме в редакцию», напечатанном в «Правде» от 24 августа. Это весьма интересный документ, и мы приведем его с некоторыми сокращениями.

«Да, признаюсь, - писал Деборин, - я действительно выбросил из статьи тов. Максимова "все, что там говорилось о связи механистической идеологии с троцкизмом". Тов. Максимов, как обычно делается в таких случаях, умолчал о самом существенном, а именно о том, что "все, что там говорилось о связи механистической идеологий с троцкизмом", было направлено против покойного И.И. Степанова-Скворцова, проводившего генеральную линию партии и ведшего в то время борьбу с троцкизмом и со всякой оппозицией. Как ни ожесточены были мои споры с тов. Степановым в области философии марксизма-ленинизма, для политических обвинений его в троцкизме у меня не было никаких оснований. В качестве ответственного редактора журнала я не мог допустить, чтобы бросались голословные политические обвинения против И.И. Степанова-Скворцова. Что дело было именно так, свидетельствует сохранившееся у меня письмо тов. Бухарина к членам редколлегии следующего содержания:

"Дорогие товарищи! Я узнал, что в очередном номере идет статья против тов. Степанов-Скворцова и др. с обвинением его в... троцкизме. Это, ей-ей, и смешно, и политически... как бы это выразиться ... не шибко умно. Думаю, что вы с этим согласитесь. Дискуссию можно и должно вести, но не этакими методами, которые и по существу мало соответствуют действительности, и явно вредоносны политически. Это - мое личное мнение. С тов. приветом Н. Бухарин. 12 декабря 1927 г."»

Надо полагать, что гранки статьи тов. Максимова попали в руки И.И. Степанова-Скворцова, который и сообщил об этом тов. Бухарину. В ответ на это письмо было послано секретарем редакции сообщение Н. Бухарину и И.И. Степанову следующего содержания:

«Еще месяц назад редакция по предложению А.М. Деборина решила снять в статье Максимова обвинение механистов и тов. Степанова-Скворцова в троцкизме» [36].

Казалось бы, ясно. Но в августе борьба против деборинцев достигла такого накала, что не истину искала редакция, а возможность больнее ударить по Деборину. И без тени смущения она в своем примечании «От редакции» берет под защиту А. Максимова и нападает на Деборина, повторяя старые обвинения.

В приведенных документах имеется штрих, бросающий свет на историю событий того времени. В письме Максимова и в примечании редакции сказано, что редколлегия журнала «Под знаменем марксизма» «как коллектив за последнее время не работает» [37].

Действительно, к концу августа психологическое давление на деборинцев до того усилилось, что они уже не могли спокойно работать, и журнал перестал выходить. Только в феврале 1931 г., уже после того, как была сформирована новая редакционная коллегия, вышел «строенный» номер - 10, 11, 12 за 1930 год.

Летом 1930 г. ЦК вообще действовал так, как будто Деборина и его помощников не существовало. В это время ЦК вынес решение о реорганизации ИКП, на основе которого философское и естественное отделения выделялись в самостоятельный Институт Красной профессуры философии и естествознания (ИКПФиЕ). Вся работа по набору слушателей, по составлению программ, подбору руководителей и т.д. была проведена не дирекцией, как обычно, а силами партийной организации. Это ударило по престижу руководства институтом в лице его директора Деборина и его ближайших помощников. Но именно этого добивались те, кто направлял всю эту сложную, затянувшуюся дискуссию. И естественно, что в таких условиях деборинцы не в состоянии были работать. Психологическое давление на них оказывалось со всех сторон.

Хотя тенденция к лету 1930 г. стала уже вырисовываться, трудно было предвидеть, что развязка так близка. «Правда» и «Большевик» уже метали в деборинцев громы и молнии, а казалось, что все идет по-старому. Так, 18 июля прошли выборы членов и членов-корреспондентов в Комакадемию, и деборинцы могли друг друга поздравить с большим успехом: Агол И.И., Гессен Б.М., Горин П.О., Диманштейн С.И., Карев Н.А. были избраны в академики, Гоникман О.С, Кон А.Ф., Столяров А.К., Тымянский - в члены-корреспонденты. М.Н. Покровский, директор Комакадемии, обратился к собравшимся со следующим приветствием:

«Имею честь поздравить Комакадемию с прибавлением 37 действительных членов и 24 членов-корреспондентов. Позвольте выразить надежду, что это будет твердый настоящий пленум, который можно будет собирать без особенных усилий, который будет действительно комплексным... Это будет действительно новая научная сила, которая будет жизнедеятельной и энергичной» [38].

Приведем список избранных членов Академии и членов-корреспондентов.

А. Члены Коммунистической Академии, избранные на пленуме 18/ VII-1930:

Агол И.И., Берман Я.Л., Беспалов И.И., Бессонов С.А., Борилин Б.С., Вайсберг Р.Е., Ванаг Н.Н., Гессен Б.М., Гопнер СИ., Горин П.О., Диманштейн СМ., Игнатовский В.М., Карев Н.А., Кривошеина Е.П., Крумин Г.И., Куусинен, Лепешинский П.Н., Мануильский Д.З., Мартене Л.К., Махарадзе Ф.И., Мендельсон А.С., Орахелашвили М.Д., Островитянов К.В., Панкратова А.М., Позерн Б.П., Попов Н.Н., Ронин С.Л., Рубинштейн М.И., Савельев М.А., Семашко Н.А., Скрыпник, Стецкий А.И., Сырцов СИ., Фридлянд Г.С., Шестаков (Никодим), Шлихтер А.Г., Юринец В.А.

Б. Члены-корреспонденты Комакадемии, избранные на пленуме 18/ VII-1930:

Ангаров А.И., Билаш Г., Верменичев И.Д., Голендо М.С., Гоникман О.С, Дубровский С.М., Зайдель Г.С, Зелькина Е.В., Игнатов Е.Н., Икрамов А.И., Кин Д., Кирпотин В.Е., Кон А.Ф., Кубанин М.И., Леонтьев А.А., Маца И., Моносов СМ., Пионтковский С, Сорин В.Г., Столяров А.К., СтальгевичА.К., Тымянский, Угаров А., Хмельницкая Е.Л.

Скоро, однако, обнаружилось, что выборы эти - случайный эпизод, результат прошлой инерции, не выражающий, однако, новой тенденции. Это стало очевидным в октябре.

Октябрь - самый напряженный месяц в ходе дискуссии. Партийная ячейка вновь организованного Института Красной профессуры философии и естествознания (ИКПФиЕ) явилась в это время главным орудием осуществления задуманного плана. 14 октября на бюро ячейки был поставлен доклад М. Митина «О положении на философском фронте». Собрание, длившееся несколько вечеров, привлекло внимание, поскольку получило широкую огласку, его рекламировали во всех партийных организациях Москвы. И естественно, что атмосфера там царила соответствующая. Неудивительно поэтому, что была принята довольно грозная резолюция, помещенная в «Большевике», N 19-20, и в журнале «Революция и культура», N 19-20. Понимая, что новая подготовка дискуссии свидетельствует об определенных намерениях ее устроителей, никто из представителей формально все еще функционирующего философского руководства (Деборин и др.) на ней не присутствовал.

В примечаниях журнала «Большевик» сказано, что редакция признает правильными основные положения резолюции [39]. А «положения» эти довольно резкие. Отмечается, что философское руководство

«не пожелало прислушаться к многочисленным голосам партийцев-философов, выступивших с самокритикой на философском фронте. Напротив, философское руководство, монопольно используя страницы журнала "Под знаменем марксизма", всей силой своего авторитета обрушивается на всякого товарища, осмеливающегося на страницах партийной печати поднять голос в защиту самокритики в области философии» [40].

Деятельность деборинской группы была расценена как формалистический уклон.

18 октября «Правда» публикует статью П. Юдина «Некоторые итоги философской дискуссии». Устами П. Юдина «Правда» заявила:

«Деборин показал, что философское руководство не понимает ни существа, ни необходимости поворота» [41].

Весь тон свидетельствовал: дискуссия подходит к концу, победа «молодых товарищей» стала очевидным фактом. П. Юдин имел полное право заявить:

«Под напором большевистской самокритики философское руководство начало сдавать свои позиции» [42].

4. Заседание Президиума Комакадемии (17-20 октября) - кульминационный пункт дискуссии

Дата публикации статьи П. Юдина выбрана не случайно. Накануне, 17 октября, открылось расширенное заседание Президиума Коммунистической Академии, превратившееся в общемосковское собрание. Это самое драматичное событие за все время дискуссии. Собрание длилось 4 дня - с 17 по 20 октября - и явилось последним актом разыгравшейся драмы.

Оно началось с доклада заместителя директора Комакадемии В.П. Милютина о положении на философском фронте и содоклада А. Деборина. В этом уже обнаружилось нечто необычное: доклад о положении на философском фронте сделал не философ А. Деборин, а экономист В. Милютин. Этим с самого начала сигнализировалось, что к Деборину нет доверия.

Милютин свой доклад построил на материалах, опубликованных к тому времени в партийной печати. Он против деборинцев повторил обвинения, которые имелись в разного рода статьях и рецензиях. Центральное обвинение - недооценка роли Ленина как философа и, наоборот, слишком высокая оценка роли Плеханова. Подчеркивается, что Ленин подверг критике Плеханова, однако Деборин эту критику смазывает, сводя различие между Лениным и Плехановым только к различию двух эпох, двух исторических фаз в развитии революционного движения. Милютин этим возмущен, задавая риторический вопрос: что это за две различные исторические фазы? Какие исторические фазы? Ленин и Плеханов жили в основном в одну историческую полосу. В этом месте произошел следующий диалог между Дебориным и Милютиным:

«Деборин. Ленин сам об этом пишет.

Милютин. Что он пишет? Что они к двум различным историческим фазам принадлежали? Вы этого нигде не найдете.

Деборин. Нет?!

Милютин. Вы этого нигде не найдете, если не будете так цитировать, как вы цитировали здесь. Здесь несомненно есть...

Деборин. Переверните страницу.

Милютин. ...смазывание роли Ленина в отношении его к Плеханову.

Деборин. Смазывание, смазывание, смазывание! Это вы смазали все!» [43]

Таков тон, заданный докладчиком. Это, однако, не смутило содокладчика - Деборина. Он пришел на собрание во всеоружии, оперировал фактами, доказывающими всю несправедливость нападок, обрушившихся на него, всю легковесность теоретического багажа его оппонентов.

«Мы, как говорили здесь, не папы, но ведь и наши товарищи-критики не папы, так что непогрешимостью никто не отличается. Почему же достаточно выступить кому-нибудь с каким-нибудь заявлением, которое ничем не аргументировано по существу, чтобы это сразу было признано правильным? А ведь до сих пор никто не дал определения формализма. Вот т. Милютин сегодня говорил: формализм, формализм, формализм... Но, простите меня, т. Милютин, ваше понимание формализма есть отрицание всякой теоретической мысли, всякого теоретического анализа» [44].

И далее он продолжает:

«Знайте, если мы пойдем по этому пути, нам грозит в высшей степени серьезная опасность. Нам грозит опасность действительного поворота от марксистско-ленинской теории. И вот критика, которая сводится к вылавливанию отдельных словечек, отдельных мест совершенно без всякого смысла, без связи со всей концепцией автора, вот это жонглирование отдельными словечками, отдельными цитатами и т.д., - это, извините меня, пожалуйста, не есть критика по существу, которая нам поможет в работе.

Милютин (перебивает). Так все оппортунисты говорят» [45].

О боевом духе Деборина свидетельствует следующий его рассказ:

«Когда появилась знаменитая статья Фурщика, ко мне пришли товарищи с требованием: откажись! Вот напечатана статья! - Позвольте, милые товарищи! От чего мне отказываться, в чем я виноват? Фурщик - кантианец, Фурщик делает такие крупные ошибки, о которых среди марксистов-ленинцев даже не спорят! - Нет, откажись! - говорили мне. Я всегда со всей искренностью готов отказаться от своих ошибок, но только после того, как я их осознаю.

Как видите, мы не против критики, но мы признаем серьезную критику, которая подвигала бы нас вперед, а не отбрасывала бы назад, а уровень нынешней критики, нынешних выступлений - это уровень, который снизился по сравнению с тем, что происходило у нас года два-три назад» [46].

И дальше он говорит нечто пророческое:

«Теперь нельзя будет написать ни одной теоретической статьи, - все это будет называться формализмом. Это страшная опасность, с которой нужно бороться» [47].

И продолжает:

«Я говорю, что т. Митин не знает, что такое формализм, ибо под формализмом он понимает любой логический анализ» [48].

Отвечая Милютину о двух эпохах, Деборин дал следующее объяснение. Плеханов был одним из крупнейших представителей диалектического материализма, но тем не менее школа у него была иная, и эпоха была другая. Тут непосредственная связь с Чернышевским, Гельмгольцем, влияние Спенсера и т.д. Совершенно иное дело у Ленина, и в этом смысле мы имеем новую историческую ступень, которую он осуществляет. Плеханов не мог подняться на ту ступень, на которую поднялся Ленин.

Как мы видим, содоклад Деборина и по содержанию, и по форме не мог не произвести сильного впечатления. Моральная победа, казалось, приближалась с каждым его словом. Но устроители собрания если не могли блеснуть глубиной суждений, то еще и еще раз показали, какая страшная сила таится в их организаторских талантах...

О том, что 18 октября была напечатана в "Правде" статья П. Юдина, мы говорили. Заметим: не 17, когда выступили докладчики, а 18, когда начались прения. Давление на публику - явное и неприкрытое. Но не в этом только проявился их талант, а в том, что они привлекли такие силы, против которых трудно было устоять. Речь идет о сталинском приближенном, историке Е. Ярославском, и видном общественном и политическом деятеле, министре просвещения Украины Н. Скрыпнике. Впрочем, начали прения не они - первым выступил М. Митин. Он начал с оценки содоклада А. Деборина и отметил, что в нем - прямое третирование партийной печати.

«В самом деле, - говорит Митин, - предположим, что выступления, которые были в партийной печати - на страницах «Правды», на страницах «Большевика», на страницах «Комсомольской правды» и т.д., - предположим, говорю, что статьи выступавших товарищей страдали большими промахами, недостатками и т.д. Предположим, что теоретический уровень этих статей, о котором говорил т. Деборин, значительно ниже по сравнению с выступлениями целого ряда других товарищей. Предположим, что в наших выступлениях есть целый ряд ошибок. Но тот факт, что эти статьи и именно эти статьи помещаются на страницах партийной печати, свидетельствует о том, что, очевидно, в философском теоретическом царстве что-то неладно. Это свидетельствует о том, что очевидно необходимо... прислушаться к сигналу, который дает партийная печать, очевидно, надо тщательно просмотреть и проверить свои доспехи и т.д.» [49].

Вот стиль, который вскоре станет доминирующим: пусть выступления Митина и его товарищей теоретически стоят на низком уровне, пусть они не аргументированы, но поскольку их поддержала «партийная печать», непогрешимость должна быть абсолютной.

Однако центральным событием явились выступления Е. Ярославского и Н. Скрыпника. Обратимся к стенограмме.

«...Основные ошибки, - заявил Е. Ярославский - правильно подмечены теми молодыми товарищами, которые набрались храбрости в 1930 г. (смех) выступить с критикой» [50].

«Молодые товарищи» - это, конечно, Митин, Юдин, Ральцевич. Почему же вызвали смех слова Ярославского об их храбрости? Потому, что как раз храбрости от них не требовалось: они действовали по заданию ЦК, имея как бы его охранную грамоту. Храбрость, наоборот, проявили деборинцы: понимая, что неслучайно «Правда» предоставила свои страницы неизвестным еще тогда молодым студентам, они, тем не менее, резко выступили против них и заодно - против органа ЦК партии. Участники собрания прекрасно это понимали, и слова Ярославского вызвали смех. Инцидент незначительный, но он показывает, как высокопоставленные лица старались придать вес группе Митина - Юдина, рискуя даже поставить себя в смешное положение. Но не смех, а тревогу должны были вызвать слова Е. Ярославского - доверенного лица Сталина. Речь шла о замене старых, грамотных, знающих свое дело философов «молодежью», которая, в лучшем случае, должна была еще учиться. Выступление Ярославского не оставляло на этот счет никаких сомнений. Вот его слова, взятые из стенограммы:

«Ярославский. Вот это - такое ревнивое отношение к новым растущим силам опасно, прямо гибельно, нельзя так воспитывать новые кадры. Если бы мы, партия большевиков, так смотрели, что вот у нас есть старая гвардия, старая .гвардия помрет - кто будет руководить, - тогда бы мы ничего не стоили. А посмотрите, какая воспиталась огромная армия партийцев, являющихся прекрасной сменой старым большевикам! Многие старые большевики отстали, и надо сказать, что вы тоже начинаете уже очень сильно отставать от той молодежи, которая не удовлетворяется вашей схоластической работой. (Аплодисменты).

С места. Правильно!» [51].

Будущее показало, что это за «прекрасная молодежь» - она принесла советской философии столько вреда, что по сей день последняя оправиться не может от тлетворного влияния тех лет.

Е. Ярославский приготовил и нечто более взрывоопасное. Он принес статью Деборина, опубликованную в журнале «Голос социал-демократа» еще в 1908 г., когда он был противником Ленина. Называлась она «Философия Маха и русская революция». Что же в ней сказано?

«Печать субъективизма и "волюнтаризма" лежит на всей тактике так называемого большевизма, философским выражением которого является махизм... Большевистские же стратеги, тактики с их романтическим революционным и мелкобуржуазным радикализмом, прилагают на практике теоретические принципы философского нигилизма, в основе которого лежит отрицание объективной истины и признание права за каждой личностью определять характер дозволенного и недозволенного, истинного и ложного, доброго и злого, справедливого и несправедливого» [52].

Легко себе представить, какой страх обуял А. Деборина за такое непочтительное отношение к большевикам в условиях, когда даже одно неосторожное слово может дорого обойтись. Внес свою лепту в создание обстановки страха и Н. Скрыпник. Он стал вспоминать, что, будучи в ссылке, слышал, что Деборин выступил против большевиков. И хотя времени прошло с тех пор немало - четверть века, - можно себе представить, какие тяжелые минуты Деборин пережил.

Ярославский и Скрыпник концентрировали свое внимание на статье А. Деборина, когда он был меньшевиком, - статье, которая никакого отношения к дискуссии 1930 г. не имела. Но они знали, что делают: это испытанный метод сбить человека с толку, деморализовать его. И Деборин не выдержал. Это обнаружилось сразу же после прений, когда он выступал с заключительным словом.

В итоге устроители собрания достигли цели: именно Ярославскому и Скрыпнику Деборин посвятил первые слова своего заключительного слова:

«Товарищи, первый отклик мой принадлежит выступлениям т. Ярославского и т. Скрыпника. Тов. Ярославский и тов. Скрыпник говорили здесь об одной моей статье, напечатанной в 1908 г. в "Голосе социал-демократа". Тов. Ярославский зачитал ее почти целиком. В этой статье я тогда, в 1908 г., отождествил богдановскую философию с философией большевизма и позволил себе ряд политических выпадов против большевиков. Эти выпады целиком вытекали тогда из того, что я находился в лагере противников большевиков - в лагере меньшевиков. Хотя это само собой разумеется, но я должен здесь со всей силой подчеркнуть, что я целиком согласен с самым резким осуждением, с самой резкой квалификацией, какую только большевик-ленинец может дать этой статье; никаких на этот счет расхождений у меня с т. Ярославским или т. Скрыпником нет. К этому я прибавлю, что я отношусь не только к этой статье, но и ко всему своему меньшевистскому прошлому с той же оценкой и с тем же осуждением, с каким т. Ярославский и т. Скрыпник отнеслись к этой статье» [53].

С первых слов видно: это уже не тот Деборин, который был всего лишь несколько дней тому назад, когда он прочитал свой содоклад, полный боевого духа и несгибаемой воли. Перед аудиторией выступал уже надломленный человек. И он не выдержал. Связав дискуссию с «современным моментом чрезвычайно обостренной классовой борьбы», Деборин требовал, чтобы его ближайшие помощники Стэн и Карев, которые в прошлом допустили ошибки «левого» порядка, «со всей резкостью и большевистской прямотой отмежевались от "право-левого" блока» [54]. Деборин делал все, что от него требовали.

Он в заключительном слове сделал и другое: осудил свой содоклад, заявив:

«Переходя к ошибкам так называемого "философского руководства", я должен начать прежде всего со своего содоклада. Мой содоклад я считаю ошибкой... Суть дела заключается в том, насколько наша философская линия в прошлом была связана с актуальными задачами, с актуальными вопросами, которые выдвигаются партией, и каково было наше участие в боевой защите генеральной линии партии» [55].

Все узловые позиции, которые он и его окружение отстаивали, защищали, в один миг были сданы, как будто «противник» прорвал фронт и дальнейшее сопротивление бесполезно. Так формулирует Деборин одно из обвинений, с которого, собственно, и началась борьба в Институте философии ИКП и которое он тогда с возмущением отбросил. Резко, как мы видим, изменились обстоятельства за это время. Они заставили Деборина поднять и другой узловой вопрос - о партийности философии. И если раньше он, Стэн и другие срывали маску с адептов «партийности», показывая, что их смешение философии и политики ненаучно, то в своем заключительном слове он уже заявляет, что проблема партийности философии недостаточно ясно осознавалась «философским руководством», которое не сумело из правильного понимания партийности философии сделать определенные практические выводы в своей работе. Смысл поворота заключается прежде всего в необходимости обратиться лицом к актуальным задачам социалистического строительства, а с другой стороны, «к тем задачам и к той борьбе, которую ведет партия повседневно» [56].

Не забыл Деборин также заявить, что «философское руководство» сделало грубейшую политическую ошибку, напечатав письмо десяти на страницах «ПЗМ». Это была крупная ошибка, ибо это выступление объективно означало противопоставление себя центральному органу партии, в котором было напечатано выступление «трех» и с которым в основном центральный орган согласился. Не смей выступать против органа ЦК - вот урок, который буквально за три дня усвоил Деборин. Это было время, когда «признание ошибок» дает единственный шанс на передышку. Деборин воспользовался им.

Только когда речь шла о некоторых теоретических вопросах, мы узнаем прежнего Деборина.

«Я не могу так легко отказаться от тех или иных взглядов до тех пор, пока я их не осознал и не понял», - заявил он [57].

Теоретик, он инстинктивно защищал свою теоретическую позицию, за исключением нескольких, как он выражался, случайных неудачных формулировок. О его стремлении уступить партийному давлению и сохранить достоинство говорит следующий факт. 23 ноября на заседании правления ОВМД он вместе с некоторыми другими представителями своей группы голосовал за присоединение к основным положениям резолюции бюро ячейки ИКПФиЕ и Президиума Комакадемии. Однако через несколько дней, когда комиссия президиума Комакадемии окончательно стала принимать резолюцию по докладу Милютина, Деборин выступил с письменным заявлением, в котором отказался признать теоретические ошибки. Он метался, как загнанный зверь…

Сам факт голосования 23 ноября за резолюцию, предложенную их оппонентами, означал признание деборинцами своего полного поражения. Ибо резолюция была весьма грозная. Там сказано:

«Руководящая группа правления ОВМД не только не возглавила самокритику на философском фронте, но, наоборот, упорно сопротивлялась развертыванию самокритики, не сумела поставить на правлении ОВМД и перед местными организациями всей суммы вопросов, поднятых во время дискуссии, всячески затушевывая и замазывая остроту политических и теоретических разногласий».

Далее отмечается, что

«ОВМД не может допустить пребывания в его рядах людей, причастных к двурушнической, предательской борьбе "право-левого" блока против генеральной линии партии и ее ЦК».

Ввиду этого решено было «немедленно исключить из своих рядов» В. Резника, Зонина, Я. Стэна и Н. Карева. Однако Деборина с самого начала пощадили: его не только оставили в правлении ОВМД, но и включили в комиссию, которой было поручено выработать обращение к членам Ассоциации ОВМД. В эту комиссию, кроме Деборина, вошли: Митин, Тащилин, Юдин, Разумовский [58]. Руководство ОВМД переходит к группе Митина - Юдина.

5. Беседа Сталина с бюро ячейки Института философии

Наконец, плод достаточно созрел, чтобы его сорвать. 9 декабря состоялась беседа Сталина с бюро ячейки Института Красной профессуры философии и естествознания. «Вождь» убедился, что его команда неплохо поработала, и наградил ее своим посещением. Стенограмма не велась, по крайней мере, ни один документ никогда не был опубликован. Однако из многочисленных выступлений «очевидцев» страна узнала, что Сталин лично дал название деборинскому течению: «меньшевиствующий идеализм». Придворные философы много лет будут помнить эту «историческую встречу» и в своих выступлениях благодарить вождя за меткое и гениальное название. Кстати, оно настолько «гениально», что не поддается объяснению. Достоверным является факт, что один из лидеров советского государства А. Микоян после развенчания культа Сталина в частных беседах с философами настойчиво допытывался, что такое «меньшевиствующий идеализм», но вразумительного ответа так и не получил...

Много лет советские философы будут уверять себя и других, что указания «великого Сталина», данные на этой встрече, - программа всей их дальнейшей деятельности. А была в этой программе всего-то одна-единственная мысль: Сталин поставил задачу, как он выразился, разворошить все написанное по вопросам философии деборинцами, «перекопать навоз» [59]. Сама по себе задача свидетельствует: была поставлена не научная, а какая-то иная цель, с наукой ничего общего не имеющая. Ведь «разворошить» означает: вороша, раскидать, привести в беспорядок. Это был сигнал, что научная продукция деборинцев была как бы поставлена вне закона. Что бы потом в течение многих лет ни писали и ни говорили о деборинцах, как бы ни искажали смысл их трудов или выступлений - все считалось соответствующим указанию - разворошить, не считаясь с истинным положением вещей.

Это видно на примере первого заседания бюро ячейки ИКПФиЕ, состоявшемся 29 декабря, уже после встречи со Сталиным. В принятой резолюции отмечается, что в высказываниях Сталина в беседе с бюро ячейки 9 декабря «была четко поставлена задача разворошения идеалистического хлама на философском фронте, задачи борьбы на два фронта в философии и разработки ленинского философского наследства. Замечания эти имеют крупнейшее историческое значение, открывают новую страницу, подымают на высшую ступень ход философской дискуссии и должны лечь в основу всей дальнейшей теоретической работы в области философии» [60].

Еще одно обстоятельство подчеркнуто в резолюции. Вспомнили, что раньше взгляды деборинской группы оценивались как формалистический уклон. Так было сказано в резолюции ИКПФиЕ от 14 октября. В декабре, после беседы со Сталиным, это уже кажется слишком «мягким». Резолюция от 29 декабря считает, что квалификация взглядов так называемого философского руководства как формалистического уклона является «академической, недостаточно четкой и должна быть уточнена и усилена, ибо формалистическое извращение материалистической диалектики является по своему существу идеалистической ревизией марксизма» [61].

Далее, собрание потребовало приступить немедленно к дальнейшему пересмотру учебных планов и программ ИКП, ибо существующие планы и программы не отражают всего характера поворота, совершаемого на философском фронте [62].

Через три дня, 1 января 1931 г., М. Митин выступил на заседании фракции ОВМД (в помещении Комакадемии) с докладом «К итогам философской дискуссии». Это первый программный доклад нового философского руководства. Он начал его с того, что не только на философском фронте свергнут бог - Деборин. В политэкономии был свергнут такой же бог - Рубин. Он, правда, забыл сказать, что все эти боги были заменены, в соответствии с религией монотеизма, одним богом - Сталиным.

25 января 1931 г. ЦК партии принимает свое знаменитое постановление «О журнале "Под знаменем марксизма"» [63]. Оно придало юридическую силу всему тому, что было сделано за год дискуссии, в кратких формулах выразив позицию своих же представителей - Митина, Юдина и других. Названию «меньшевиствующий идеализм» придана законная сила. Формально это решение ЦК на высочайшем уровне подвело итоги дискуссии. На самом же деле «выкорчевывание» меньшевиствующего идеализма лишь началось. Много лет «меньшевиствующих идеалистов», а также механистов будут клеймить со всех университетских кафедр, предавать анафеме со страниц газет и журналов. Период свободной дискуссии кончился.

Оценивая события в целом, можно увидеть, что вырисовываются разные периоды, этапы дискуссии. Историки высказывали об этом разные точки зрения. Гр. Баммель утверждал, что дискуссия прошла 5 этапов [64]. Группа авторов - П. Липендин и др. - считали, что в развертывании философских разногласий было два основных этапа: 1-й начинается с выступления И. Сталина на конференции аграрников-марксистов (декабрь 1929 г.) и кончается моментом беседы И. Сталина с бюро ячейки ИКП (декабрь 1930 г.), а отсюда начинается второй и последний этап дискуссии [65].

Мы не будем вдаваться в подробности того, кто прав: любая классификация условна. Мы хотим только показать, почему вопрос об этапах дискуссии имел тогда принципиальное значение.

Раздавались голоса, что на первых порах дискуссия шла не остро, не воинственно. Слушатель ИКП Шабалкин и его товарищи всю борьбу с деборинской группой до беседы бюро ячейки ИКП с И. Сталиным истолковывали как борьбу примиренческую по отношению к меньшевиствующему идеализму. Считавшие так исходили из того, что в разное время тон критических статей (Митина и др.) был разный. Только на последнем этапе, после беседы Сталина с бюро ячейки, дискуссия стала «боевой, большевистской». Официальное новое руководство резко выступило против подобной недооценки своих заслуг, отмечая, что дискуссия ни на одном из этапов борьбы с деборинской группой не была примиренческой, «как это можно иногда услышать» [66]. Это, безусловно, верно: Митин, Юдин под руководством ЦК с самого начала взяли курс на искоренение деборинцев и не помышляли даже о возможности компромисса, примирения с ними. Но делали они это осторожно, постепенно. От этапа к этапу действительно нарастали удары, но не потому, что предыдущие этапы были «примиренческими», а потому, что только такая тактика могла принести наилучшие плоды. Только после того, как на начальных этапах понемногу расшатывались позиции в целом авторитетной еще группы Деборина, готовился следующий удар, и, как правило, более сильный. Только наивные люди могли это расценить как примиренчество. И тем не менее, после беседы со Сталиным начался этап «особый». Он достоин того, чтобы его рассмотрели отдельно.

Глава 4. От свободной к антидемократической дискуссии

В советской историко-философской литературе преобладает мнение, что, как пишет один из официальных историков А. Щеглов, «дискуссия 1929-1931 гг. носила подлинно демократический характер, ее участники свободно высказывались и устно и в печати, в ней не было ограничений, которые порой были присущи некоторым дискуссиям, проходившим в последующие годы» [1]. Несколько по-другому выражает эту мысль один из ведущих советских философов, ректор Академии общественных наук при ЦК КПСС М. Иовчук (Ныне покойный - Ред.). Он указывает, что борьба против механицизма развернулась еще до культа, и, следовательно, культ Сталина со всеми его трагедиями тут ни при чем [2].

Понимание дискуссии 20-х-начала 30-х гг. как «единого потока» не соответствует историческим фактам. Называть ее «свободной», забывая, что было два резко выраженных периода, - значит скрывать главное, именно: только примерно до июня 1930 г. она носила относительно свободный характер, а после «статьи трех» и особенно с осени 1931 г. дискуссия стала антидемократической.

1. Относительно свободная дискуссия в 20-х гг.

Вначале это в целом действительно был свободный обмен мнениями. Участники дискуссии защищали точку зрения, которую считали правильной. Деборинцы были глубоко убеждены в том, что философию следует развивать как абстрактную науку путем анализа категорий, используя для этой цели Гегеля, создавшего систему философских категорий. Они любили свою науку и были искренне преданы ей. Механисты - как правило, естественники - тоже искренне были преданы своей науке, хотели ее самостоятельного развития и освобождения от сдерживающего, как они полагали, влияния философии. Можно спорить и не соглашаться с некоторой односторонностью обеих точек зрения, но нельзя не признать, что их высказывали люди принципа.

Особенно следует подчеркнуть эту мысль по отношению к деборинцам. Имея всю полноту «философской власти», они были далеки от того, чтобы пользоваться ею для подавления инакомыслия.

Вообще период 20-х годов характеризуется относительной терпимостью. Об этом свидетельствуют некоторые факты. В 1922 г. вышла книга Н. Бухарина «Теория исторического материализма». Бухарин не только был тогда в зените славы как теоретик, но и как человек, в определенном смысле олицетворявший власть. Книга скоро стала официальным учебником, по которому до конца 20-х годов учились тысячи учащихся. И вот, несмотря на это, появились рецензии, написанные, как говорят, «не взирая на лица», и, следовательно, авторы их пользовались относительной свободой. Вл. Сарабьянов, в частности, писал: «Хотя я рискую попасть в немилость к Н. Бухарину, однако мое марксистское сердце и горячая кровь диалектика заставляют меня снова ринуться в атаку на теоретика, пользующегося громадным авторитетом среди нашей молодежи, а потому чрезвычайно опасного в своих ошибках» [3]. В том же номере журнала «Под знаменем марксизма» С. Гоникман в рецензии «Диалектика тов. Бухарина» пишет:

«Вряд ли можно назвать еще одну книгу, которую мы ждали бы с таким нетерпением, как "Теорию исторического материализма" Бухарина» [4]. И далее идет целый ряд замечаний в довольно критическом плане.

С этими рецензиями не согласился А. Кон. Он написал статью «Критика "критиков"», в которой по всем принципиальным вопросам поддержал автора «Теории исторического материализма» - Н. Бухарина. Он ее начинает с того, что книга интересна с трех точек зрения. До сих пор не было работы, где бы систематически, не в полемической, а в позитивной форме была изложена целиком марксистская система учений об обществе.

Целому ряду вопросов Бухарин старается дать самостоятельную трактовку. Наконец, выпуском книги преследовалась цель дать учебник марксистской социологии для партийных школ. О рецензиях Сарабьянова и С. Гоникмана А. Кон пишет, что в них проявилась «непозволительная манера критики и самодовольно-презрительный тон» [5].

Особенно выделялся среди критиков Н. Бухарина автор, сохранивший свое инкогнито под псевдонимом «Плехановец» [6]. Как же реагировал Н. Бухарин? Он написал «Письмо в редакцию "Правды"» следующего содержания:

«Некоторое время тому назад в журнале "Под знаменем марксизма" появилась исключительная как по своему тону, так и по способу аргументации статья, написанная под псевдонимом и направленная против моей "Теории исторического материализма". Не будучи в состоянии в силу недостатка времени сразу ответить на эту, к сожалению, довольно невежественную статью, я неоднократно интересовался, кто ее автор, полагая, что в нашей среде может и должна вестись открытая полемика, если только она, по замыслу авторов, служит делу выяснения истины. Тем не менее редакция журнала скрывала имя автора, точно тайную болезнь. Теперь от одного из членов редакции я узнал, что гражданин, ее писавший, дважды исключен из коммунистической семьи: один раз - из нашей партии, другой - из Коммунистического Интернационала. Ввиду того, что я ни прямо, ни косвенно не желаю прикрывать знаменем марксизма измену нашей партии и ренегатство, прошу редакцию почтенного издания снять меня со списка сотрудников» [7].

Несмотря на не вполне терпимый характер аргументации, письмо Н. Бухарина интересно тем, что свидетельствует о некоторых положительных нравах в редакции философского журнала. А весь спор вокруг учебника Н. Бухарина - об определенной степени свободы мнений.

Такой стиль типичен для того времени. Как правило, печаталась одновременно работа, в которой высказывалась определенная точка зрения и ответ не согласного с ней оппонента. Вот один из многочисленных примеров. В журнале «Под знаменем марксизма» была опубликована статья Ф. Дучинского «Неодарвинизм и проблема эволюции человека», полная обвинений в адрес известного генетика А.С. Серебровского. Автор обрушился на последнего за то, что он, по мнению Дучинского, опровергает трудовую теорию происхождения человека - одну из центральных теорий, обоснованную Энгельсом [8]. Несмотря на то, что Ф. Дучинский выражал точку зрения редакции и его главного редактора А. Деборина (последний много раз ссылался на Дучинского), А. Серебровскому была предоставлена возможность в том же номере выступить с энергичным и убедительным опровержением. Он отмечал, что выступает не против энгельсовского тезиса о роли труда в процессе эволюции, а против того, как представлял себе Энгельс механизм наследственности, который в то время не был еще известен науке. Мнение Энгельса, что употребление передних конечностей обезьяны приводит к постепенной эволюции их в орган труда - руки и, следовательно, к «превращению обезьяны в человека», - это по существу ламаркистский тезис.

«“Кто дал вам право всех несогласных с ламаркизмом зачислять в ревизионисты?” - с возмущением спрашивает ученый» [9].

Мы не намерены, однако, идеализировать этот стиль. Очень часто А. Деборин печатал контрстатью для того, чтобы нейтрализовать точку зрения автора, с которым он был несогласен. Об этом рассказал Вл. Сарабьянов в своем выступлении на 2-й Всесоюзной конференции марксистско-ленинских учреждений.

«Но с какой стати, - говорил он, - я буду печататься в журналах, если статью мою напечатают только тогда, когда к ней будет приготовлен хвост? А если этот хвост приготовляется с опозданием на три номера, то и моя статья опаздывает на три номера. Разве в таких условиях можно нормально вести дискуссию? Мы считаем, что невозможно» [10].

Были и более серьезные факты, заставляющие нас не соглашаться с мнением, иногда встречающимся, будто 20-е годы были чуть ли не «царством абсолютной свободы». Мы их отчасти приводили, когда подчеркивали, что партийная печать, особенно «Правда» и «Большевик», постоянно подбадривали одних, ругали других, обнародуя таким образом симпатии и антипатии партийных верхов. Правда, высказывания эти еще не стали железной директивой, «высочайшим повелением», как это станет обыденным, привычным всего лишь через несколько лет, когда цитата из «Правды» превращалась в самый «убедительный» и единственно возможный аргумент. В 20-х годах можно было спорить и против подобных полуофициальных мнений, однако каждый понимал, что реальная сила в руках тех, кого поддерживали верхи.

В этих условиях немудрено, что прорывались высказывания, вообще несовместимые с демократическим характером дискуссии. Так, после выхода третьего сборника «Диалектика в природе» Ник. Карев опубликовал большую статью в журнале «Под знаменем марксизма», которая была помещена в виде передовой. Он назвал ее «К итогам и перспективам споров с механистами».

Вот какой вопрос он позволил себе поставить:

«Не слишком ли много свободы получают гнилостные процессы, куда устремляются они, что именно несут они с собою, как их изолировать и обезвредить?» [11].

Всего лишь через каких-нибудь два года он на собственном опыте узнал, какая опасность таится в подобного рода вопросах, какую страшную взрывоопасную силу они в себе таят. Правда, подобного рода высказывания скорее походили на метод полемики, чем на недопустимую практику, судя по тому, что все же деборинцы не пошли по линии диктата. Однако в них скрывалась сама возможность легкого превращения относительно свободных дискуссий в диктатуру так называемых теоретиков. И кроются эти корни в самой традиции марксизма, в той форме полемики, которая шла еще от периода до 1917 года, когда отлучение от марксизма и обвинение в расхождении с Марксом являлись главным аргументом. Образцами в этом отношении служили Плеханов и Ленин. Споры шли тогда по вопросу о том, кто «лучше понимает» Маркса. Взаимные обвинения в этом случае неизбежны, однако они не носили опасного для одной из сторон характера. Когда же этот стиль полемики стал основным после взятия большевиками власти, «отлучение от марксизма» стало тяжким обвинением, особенно в 30-х годах. До этого, в 20-х годах, подобные обвинения носили скорее моральный характер, и люди еще высказывали свои мнения более или менее свободно.

Этой относительной свободой пользовались и механисты, а деборинцы были весьма терпимы как администраторы. Они в полемике отнюдь не были «святыми», и мы это подчеркивали. Но и механисты - их оппоненты - тоже не раз давали волю своим чувствам. В 1928 г. Л. Аксельрод издала книгу [12]. Известный советский философ В. Асмус в своей рецензии был возмущен тем, что книга изобиловала множеством личных нападок, она направлена была больше против лиц, нежели против принципов. Л. Аксельрод, по его словам, заботится не столько о том, чтобы выяснить вопросы, сколько о том, чтобы привести на скамью подсудимых ряд товарищей, доказать вредный характер их деятельности и работы.

В. Асмус, один из почтеннейших и вдумчивых советских философов, говорит, конечно, то, что соответствует действительности. Его не могло не оттолкнуть огромное число энергичных выражений или, говоря проще, ругательств, разбросанных по многим страницам книги. Такие эпитеты, как «тупой», «безграмотный», «вздорный», «грубый», слова вроде «шутовство», «ослы» - обычные обороты речи автора [13].

Все это так. Было бы, однако, неверно видеть в этом порок, присущий только одной из спорящих сторон. Характерно, что в той же книге, в которой В. Асмус возмущался грубостью Л. Аксельрод, она, в свою очередь, возмущается грубостью А. Деборина. Деборин, писала она, неспособен отличать литературную полемику от жаргона Сухаревки (рынка в Москве. - И.Я,) [14]. И если Карев после выхода в свет книги Аксельрод в одной из своих статей возмущался ее резкостью, говоря, что не собирается отвечать в том же тоне, в той же форме, то невольно думаешь: это потому, что весь арсенал «крепких слов» исчерпан, а не потому, что этого требуют элементарные нормы, обязательные для научной полемики. И действительно, в одной из статей И. Карева сказано, что механисты представляют собой коллекцию «умственно и морально дефективных профессоров и журналистов», что они - группа ослов и что их «нужно бить беспощадно, и они должны быть разбиты» [15]. Не менее резко выступил и другой деборинец - В. Егоршин - в своей рецензии на 3-й сборник механистов «Диалектика в природе» [16].

Такой стиль, полный словесного чертополоха, отражает скорее стиль эпохи, чем остроту характеров участников дискуссии. Там, где на страницах печати или в устных выступлениях не перестают друг друга обвинять в «извращении марксизма», в «ревизионизме» и «отступничестве», - там неминуем обмен эпитетами, недостойный серьезных людей, какими безусловно были и Аксельрод, и Деборин. Они, в основном и главном, спорили по серьезным философским проблемам, искренне отстаивая свою точку зрения.

2. Резкое изменение ситуации, начиная с лета 1930 года.

Все резко изменилось, когда дискуссия с механистами постепенно переросла в дискуссию с деборинцами. На философскую арену пришли новые люди, которые поставили перед собой новые цели и осуществляли их новыми средствами. Начиная с этого времени, она уже ничем не отличалась от дискуссий всех последующих лет. Ею, собственно, начинается та диктатура на идеологическом фронте, которая явится характерной чертой всего периода культа Сталина. Дискуссия, начиная с лета и особенно с осени 1930 г., как бы запрограммировала все отрицательное, что потом происходило в течение последующих десятилетий, в ее ходе выработаны аргументы, которыми пользовались постоянно, ибо «идеологическое наступление» с тех пор уже не прекращалось ни на один день.

Особенно проявился этот стиль осенью 1930 г., когда, как мы отмечали, деборинцы начали сдавать позиции. Сошлемся на резолюцию ОВМД (Общество воинствующих материалистов-диалектиков), принятую в конце ноября, когда новое философское руководство стало в нем преобладающей силой. Там сказано:

«Так как т. Карев, играя руководящую роль в правлении ОВМД и занимая исключительно антипартийную позицию в процессе философской дискуссии, упорно сопротивляясь развертыванию самокритики и повороту философии к актуальным задачам социалистического строительства... т. Карев должен быть немедленно освобожден от должности заместителя председателя и члена правления ОВМД» [17].

Это - наказание за «позицию в процессе философской дискуссии». Демократической, в таком случае, назвать ее весьма трудно.

Наиболее ярким свидетельством того, что дискуссия в первоначальный период принципиально отличалась от того, что произошло после победы нового философского руководства, является доклад М. Митина, произнесенный сразу же после встречи философов со Сталиным в декабре 1930 года.

Поскольку огонь направлен против деборинцев, механисты, по выражению Митина, чувствуют себя героями, именинниками. Но чтобы показать, что радость преждевременна, он выдвинул задачу проведения второго тура борьбы с механистами. Он недоволен деборинской критикой их как очень мягкой.

«Когда же к борьбе с механистами, - говорил Митин, - мы подойдем с действительно марксистско-ленинских позиций, когда мы будем давать не только абстрактно-теоретическую характеристику их взглядов, но и политическую, когда с марксистско-ленинской точки зрения будем вскрывать те ошибки, которые они делают, тогда механисты почувствуют те "именины", которые для них настали. Совершенно напрасно они радуются» [18].

Это были не пустые угрозы. И если раньше деборинцы вели с механистами полемику по важнейшим теоретическим вопросам, то сейчас их стали просто обвинять во «вредительстве», «контрреволюции», в том, что их позиция - теоретическая база правого уклона. Один из новых, весьма острых критиков П. Вышинский публикует статью, одно название которой походит на тезис из прокурорской речи: «Образчик вредительской философии». Она могла вызвать страх не только у несчастных, против которых была направлена, но и у читателей, ибо там сказано, что теория философа и экономиста Базарова, обвиненного в механицизме, - это «маскировка классового врага», - обвинение, которое предвещало смертную казнь [19].

В том же номере журнала печатается статья К. Амелина и П. Черемных - авторов из нового философского руководства, - носящая не менее взрывоопасный характер: «Адвокаты теоретической базы правого оппортунизма» [20]. А в следующем номере журнала, в передовой, говорится, что «вредители пытались "научно" обосновать свои контрреволюционные мероприятия» [21].

В условиях такого психологического давления деборинцы один за другим выступили - на собраниях и в печати - с заявлением о своем раскаянии. В политической области эту форму унижения своих противников Сталин применял давно. В научной области она стала впервые применяться в дискуссии, о которой идет речь.

Одним из первых выступил с покаянным письмом деборинец И. Разумовский, в котором он писал, что признает свои прежние ошибки и обещает их исправить [22].

В том же номере журнала напечатано покаянное письмо механиста Л. Рубановского, в котором сказано:

«Долг большевика требовал от меня, чтобы я подверг печатной и резкой критике свои собственные ошибки и ошибки моих бывших лидеров. Педагогическая работа была совершенно недостаточна, чтобы загладить вреднейший общественный эффект моих механистических выступлений» [23].

Наиболее пространное покаянное заявление опубликовал один из сподвижников А. Деборина, часто выступавший в печати, - В. Егоршин. Это поистине «Пересмотр в порядке самокритики», как он назвал свое письмо. Скрупулезно, шаг за шагом, выискивает ученый «недостатки» в своих собственных трудах, чтобы, как он пишет, «подвергнуть критическому пересмотру ряд ошибочных положений, содержащихся в моих прежних работах» [24] . Это был мучительный пересмотр, полный самобичевания. Китайские хунвэйбины, как и их жертвы, имели своих предшественников...

То же можно сказать и о покаянном письме известного в то время историка философии Г. Баммеля, который писал:

«В этой связи считаю необходимым не только в своей повседневной работе, но и в особом выступлении в печати дать критику допущенных в моих печатных работах ошибок, которые мною до сих пор не были подвергнуты жесткой партийной критике» [25].

И он сам перечеркивает всю свою многолетнюю работу, по пунктам перечисляя «все ошибки» во всех своих статьях и книгах. Можно себе представить, сколько жизни, нервов, сил это ему стоило.

Многие подавали покаянные заявления в ЦК. Вот выдержка из письма активного деборинца И. Агола:

«Вполне искренне осознав свои ошибки, считаю своим долгом заявить, что приложу все силы не только для исправления указанных ошибок, но и для борьбы с той антипартийной линией, которую я раньше как меньшевиствующий идеалист защищал... Москва, 5/ IV-1932» [26].

Особый интерес представляют покаянные выступления А. Деборина и Вл. Сарабьянова на научной сессии, посвященной 50-летию со дня смерти К. Маркса. Сам факт, что разрешалось выступать на подобного рода собраниях, считался проявлением «милости» по отношению к опальному. Это был признак того, что в верхах, в силу каких-то причин, имеется намерение помиловать. Выступавшие это знали и обычно старались говорить в уничижительном тоне. Вл. Сарабьянов, например, сказал:

«Дискуссия дала для нас чрезвычайно много. Несомненно, тот, кто думает над собой, тот, кто не хочет оставаться на месте, топтаться и утопать, в конце концов, в болоте, кто хочет развиваться, тот должен над собой работать, и дискуссия ему дала чрезвычайно много» [27].

Обращаясь к своим товарищам-механистам, не пожелавшим признать своих ошибок, он заявил:

«Необходимо браться за пересмотр своих ошибочных взглядов теперь же, не откладывая ни на один день... Пора кончать!..» [28].

В этом же духе выступил А. Деборин. Он заявил:

«Здесь не может быть половинчатого отношения ни к резолюции, ни к своим ошибкам, не может быть желания во что бы то ни стало считать себя правым, если не полностью, то хотя бы отчасти, на 20, на 30 процентов и т.д. Нет, от нас требуется полное и безоговорочное разоружение. На этой точке зрения я стою, и она является для меня обязательной» [29].

Как же реагировало собрание на эти выступления? Ответ не так прост, как может показаться. На подобного рода собраниях обычно не бывало ни одного лишнего слова. Заранее все продумывалось, все подготовлялось, согласовывалось. Какое впечатление производили выступления бьющих себя в грудь ораторов - безразлично. Все зависело от того, что хотели сделать верхи. И по тому, как выступавшие реагировали на исповедь провинившихся, можно было безошибочно расшифровать намерение режиссуры. С. Пичугин - один из выдвинувшихся в то время философов, сделав ряд замечаний по выступлению Вл. Сарабьянова, общий вывод сформулировал, однако, в его пользу. Он заявил:

«Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что выступление т. Сарабьянова было искренним и партийным в подходе к своим ошибкам. В этом отношении он отличается от тех его единомышленников, которые продолжают занимать позицию молчания, - Варьяш, Аксельрод» [30].

Не менее определенно говорил участник обсуждения С. Николаев, заявивший:

«Тов. Сарабьянов действительно по-партийному выступил с признанием своих ошибок. Ни у кого не осталось никакого сомнения из здесь сидящих и слушающих Сарабьянова, что он оставил у себя мостик для отступления» [31].

Лакмусовая бумажка, барометр - это, конечно, мнение М. Митина. Тем более, что он был на этом собрании докладчиком и, следовательно, должен был заключить прения, подвести итог. Он тоже, отметив ряд «недостатков», в целом дал весьма лестную характеристику выступлению Вл. Сарабьянова [32].

Было ясно: в верхах решили помиловать Вл. Сарабьянова. Так оно и было. Он беспрепятственно работал. И, несмотря на тяжелый недуг - глухоту, - был одним из любимых лекторов. Помиловала его и судьба: он среди философов - один из тех буквально единиц, кто уцелел в грозные годы сталинских репрессий.

Несколько по-другому реагировали на покаяния А. Деборина, хотя, на мой взгляд, выступление его показало, что он действительно «разоружился». Тем не менее С. Николаев заявил:

«Есть другая группа людей, ярким представителем которой, по-моему, явился вчера на заседании А.М. Деборин. Это - признание своих ошибок, клятва и вместе с тем нежелание по существу, на самом деле критически переработать себя, а продолжать работать в том же духе. Таково впечатление от речи Деборина» [33].

Не удовлетворило покаяние А. Деборина и В. Ральцевича.

«Тут один товарищ правильно сказал, - подчеркнул он, - что у т. Сарабьянова теперь отрезаны пути к отступлению. К сожалению, этого нельзя сказать про т. А. Деборина» [34].

М. Митин сдержанно, но полностью солидаризировался с выступлениями против Деборина. Он даже подвел итог его работы за два года, прошедших после постановления ЦК. И пришел к выводу, что Деборин «медленно перестраивается». Он недоволен тем, что Деборин целый год размышлял, раньше чем опубликовал в январе 1932 г. в «Правде» покаянное письмо [35].

И тем не менее весь этот спектакль свидетельствовал о «доброй воле» его режиссеров. И то, что Деборину вообще разрешили выступить, и то, что в одном месте заключительного слова Митин заявил: «Деборин правильно указал, что решение ЦК - это директива», - все это свидетельствовало о каких-то «добрых намерениях». Но чтобы не было иллюзий полной реабилитации и забвения прошлого, Деборина подвергли основательной критике. На практике это означало: выступать публично с лекциями, преподавать – «не доверим», но жить и работать где-то в тиши кабинета – «дадим». Так оно и было: Деборин работал в Академии наук, редко появлялся публично.

Тут мы себе позволим сообщить единственный во всей книге недокументированный факт, о котором рассказали весьма информированные люди. Через 4 года после описанных событий, в 1937 г., когда начались массовые аресты, Деборин одно время боялся ночевать дома. Он спал на скамье в Нескучном саду в Москве. Однако чаша сия его миновала. Он один из тех считанных «деборинцев», которые уцелели.

Удивительную стойкость проявили механисты Л. Аксельрод, А. Тимирязев, А. Варьяш, С. Перов, И. Чукичев. Они наотрез отказались выступать с покаянными письмами. Их примеру последовал деборинец С. Левит. На них оказывалось усиленное давление, но они оставались твердыми до конца. В одной официальной статье было сказано, что они не хотят понять того, что, упорствуя в своих ошибках, они, помимо своей воли и желания, играют тем самым на руку классовому врагу и его идеологической агентуре. Тимирязев, Варьяш, Перов «забывают», что механическая ревизия марксизма является теоретической базой правого оппортунизма, главной опасностью на данном этапе [36].

Не каждому дано выстоять перед лицом таких угроз.

Формально механисты мотивировали свой отказ подчиниться требованиям «раскаяться» тем, что их фамилии не названы в постановлении ЦК от 25 января 1931 г. Показательна в этом отношении позиция, которую занял И. Чукичев, руководитель кафедры физиологии сельскохозяйственных животных Московской ветеринарной академии. В 1933 г. проходила «чистка», то есть публичная индивидуальная проверка работников. Он был одним из активных механистов, и ему был задан вопрос, как он относится к постановлению ЦК партии «О журнале "Под знаменем марксизма"». Ответ его поразил присутствующих, привыкших слышать покаяния на подобных собраниях, являвшихся чем-то вроде Страшного Суда. А он спокойно ответил, что взгляды механистов по вопросам естествознания являются единственно правильными, а критикующие их не правы. И добавил: «Ко мне это решение ЦК не относится. Не относится оно и к Тимирязеву, Варьяшу и Перову. В решении ЦК нет ваших фамилий». А когда ему заметили, что названные фамилия не раз фигурировали на страницах газеты «Правда» и журнала «Большевик», он ответил: «Правда» и «Большевик» сделали ошибку. Против И. Чукичева была начата настоящая травля. П. Черемных, один из представителей нового философского руководства, посвятил ему статью под названием «Об одном политически вредном рецидиве» [37]. Одно название свидетельствовало о серьезной угрозе. И. Чукичев, однако, остался верен своим принципам.

Но обычно люди не выдерживали. Свидетельство этому – «Письмо в редакцию» И. Луппола - очень полное и по форме весьма драматичное. Он его писал в 1936 г., когда кровавые репрессии уже начались. И, в соответствии с обстановкой, Луппол придал «Письму» наиболее острый характер, употребляя выражения, бывшие в то время в ходу. Так, он пишет, что распознал «махрово-кулацкое нутро механицизма», что некоторые меньшевиствующие идеалисты проводили «свою злодейскую, террористическую работу». Вспомнив, как Ленин говорил о Деборине: «присмотреть надо», И. Луппол отмечает:

«Вместо того, чтобы оказаться под присмотром, он стал главой философской школки, фактическим руководителем всей философской учебы. Вместо того чтобы черпать еще тогда, в 1921-1922 гг., непосредственно из сокровищницы Маркса-Энгельса-Ленина и с этих позиций диалектического материализма присматривать и критиковать деборинщину, я стал жадно глотать все, что получал от этих неверных вторых рук. Деборин составлял хрестоматию, и я помогал ему в этом; мэтр предлагал, и я старательно, полностью в его духе писал свои первые рецензии в тогдашний "Под знаменем марксизма". А сам мэтр вместе с тогдашним шеф-редактором, в дальнейшем известным по процессу над троцкистско-зиновьевской фашистской бандой, гнусным контрреволюционером и террористом В. Ваганяном, - в качестве идейного главы наполнял своими статьями страницы журнала» [38].

Откуда это самобичевание на основе подробного исторического экскурса? Дело в том, что до того, как Луппол написал свое «Письмо в редакцию», в одном из номеров журнала ПЗМ была напечатана передовая, которая могла навеять ужас на любого читателя, тем более на Луппола, которому там отведено несколько грозных строк.

«И. Луппол,- сказано там, - автор идеалистической и насквозь антимарксистской книги о Ленине, один из вожаков меньшевиствующего идеализма, исключительно ловко "маневрируя", ни разу не удосужился выступить в печати со сколько-нибудь внятной критикой взглядов меньшевиствующего идеализма... Эти факты указывают на то, что И. Луппол не намерен критиковать взгляды меньшевиствующего идеализма и, видимо, не хочет считаться с тем, что меньшевиствующий идеализм есть рогожное знамя, которым троцкистско-зиновьевская нечисть прикрывала свою злодейскую террористическую работу» [39].

Страх подсказал И. Лупполу, что следует обратиться в редакцию с покаянным письмом. Талантливый автор, он и этот трагический документ написал не без таланта. Но, к сожалению, ему это не помогло: хотя и несколько позже других, но он тоже был арестован и погиб от рук сталинских палачей.

Вообще эта передовая подвела кровавую черту под дискуссией, начавшейся теоретическими спорами и кончившейся почти поголовным уничтожением ее участников. Авторы передовой писали:

«Не только руководители меньшевиствующего идеализма (Карев, Стэн), но и почти все их приверженцы оказались контрреволюционерами и предателями» [40] .

Сопоставим эти слова с тем, что писал П. Юдин в «Правде»:

«Одной из особенностей настоящей дискуссии является то, что почти все уже сложившиеся философские кадры упорно сопротивлялись повороту, восстали против самокритики» [41].

Почти все философские кадры, другими словами, были деборинцами. И их всех уничтожили. Трагический конец имела дискуссия, которую М. Иовчук и А. Щеглов называют «свободной» и «подлинно демократической».

Через год журнал ПЗМ подводит уже «итоги». В статье, подписанной инициалами «Д.Б.», сказано:

«Теперь можно подвести некоторые итоги этой борьбы в области философии. Не только большинство руководителей меньшевиствующего идеализма, но и большинство выращенных ими и примыкавших к этому направлению кадров оказались врагами партии и советского народа» [42].

Это не единственный документ, который свидетельствовал о кровавой расправе с участниками дискуссии. Немало, например, писал один из новых руководителей - философ В. Берестнев - о механистах и меньшевиствующих идеалистах как о «врагах народа». Он обрушился на Карева, Стэна, Гессена, Подволоцкого, говоря, что они «оказались предателями, контрреволюционерами. Отдельные механисты (Рубановский и др.) оказались в том же лагере [43]. Далее сообщает о «предательстве» Гербера, Урановского, Федотова, Бужинского. Он подробно говорит о «шабалкинской группе предателей», волей-неволей выдавая то, что сам он, может быть, хотел скрыть. Приведем слова И. Берестнева:

«Возникшая и оформившаяся в ИКПФ в самый острый период борьбы с деборинцами группка, возглавляемая Шабалкиным, в своей борьбе против линии партии в философии также, за исключением немногих ее участников, превратилась в предателей и врагов партии. В группу входили: Шабалкин, Дмитриев, Новик, Евстафьев, Лепешев, Адамян, Леонов, Токарев, Амелин, Волошин, Колоколкин, Базилевский и др. Шабалкинцы выступили против парторганизации ИКП философии, обвиняя ее в "примиренчестве" к деборинщине, сопровождая эти обвинения всяческой клеветой на товарищей, возглавлявших борьбу с деборинцами» [44].

Трудно яснее высказаться, чтобы читатель понял: речь идет о людях, которые просто выступали против Митина, Юдина и других, как выражается Берестнев, «товарищей, возглавлявших борьбу с деборинцами». И их за это уничтожили физически, объявляя предателями, шпионами.

Шабалкинская группа по своим теоретическим воззрениям малопривлекательна. Это люди, о которых говорят, что они святее римского папы или левее всех левых. Но если Берестнев, ссылаясь на «Правду», сообщает, что член шабалкинской группы Лепешев, работавший в Саратовском крае, «был разоблачен как шпион, агент Гестапо», то за муки, перенесенные им, мы еще раз должны вспомнить, что он невинно погиб, как и тысячи других его товарищей по беде.

В разное время были названы еще следующие жертвы: Гессен, Левин [45], Резник, который якобы явился «фракционером-леваком» [46], Айхенвальд [47]; Альтер назван «троцкистским контрабандистом» [48] Гербер, погибший в 1936 г., был арестован как якобы «троцкистский террорист» [49], якобы принадлежащий к «контрреволюционной шайке» [50].

В конце 1937 г. М. Митин в статье в журнале «Большевик» писал, что философы Слепков, Астров, Марецкий, Айхенвальд - ученики Н. Бухарина – «скатились вместе со своим главой» на путь фашизма, стали злейшими врагами советской власти и подручными «японо-германских троцкистско-фашистских агентов» [51]. Известных в свое время философов Тымянского, Гоникмана он называет «врагами народа», а об их учебниках говорил, что это «настоящая вредительная литература». О Ральцевиче, который вместе с Митиным и Юдиным написал знаменитую «статью трех», Митин пишет, что это «двурушник, враг народа, умело и тонко скрывавший свою вредительскую деятельность» [52]. Г. Баммель, известный своими историко-философскими работами, назван «фашистским агентом» [53].

Особенно ожесточенными, как обычно, репрессии были на Украине. Н. Шелкопляс, ставший после дискуссии одним из руководителей философского руководства Украины, в статье «К итогам борьбы на философском фронте Украины» перечислил десятки фамилий философов, подвергшихся репрессиям. Вот некоторые из них: Бервицкий, Штейнберг, Левик, Семковский, Блудов, Адрианов, Игнатюк, Дорошенко, Н. Вайсберг, Самойлович, Я. Розанов, Бон, Паскель, Гофман, Кауфман и многие другие. Н. Шелкопляс подчеркивает, что для продвижения своих людей украинские националисты широко использовали Скрыпника [54]. Подкрепляя позицию Н. Шелкопляса, М. Митин в этом же номере журнала сообщает, что «на Украине, где обострение классовой борьбы было особенно сильно, меньшевиствующий идеализм стал прикрытием для прямых буржуазно-националистических, троцкистских и фашистских элементов» [55].

Так как главой националистов на Украине считался Н. Скрыпник, мы хотим вспомнить о его судьбе в связи с его выступлением против А. Деборина в октябре 1930 г. Он, конечно, поступил несправедливо, выступив в качестве обвинителя по мало известным ему философским вопросам. Он явно выполнял чье-то поручение, не подозревая, что одна беспринципность всегда вызывает другую, и трудно сказать, кого заденет, а кого минет вихрь цепной реакции, которая при этом образуется. Это - один из важных выводов, вытекающих из истории того пути, который прошел Советский Союз. Общественная и групповая психология тех лет достойна специального изучения, но ясно одно: верхи никогда не испытывали недостатка в грозных прокурорах каждый раз, когда возникала в них надобность, чтобы терзать очередную жертву. Как правило, через некоторое время их самих терзали », но это никогда не останавливало нового прокурора-жертву. Н. Скрыпник - один из них. Крупный деятель большевиков, член ЦК ВКП(б), генеральный прокурор Украины (1922-1927 гг.), Н. Скрыпник сыграл решающую роль (наряду с Ярославским) в той метаморфозе, которую внезапно претерпел А. Деборин. Но в тот день, когда он рассказывал не относящуюся к делу историю, как в ссылке они читали статью А. Деборина, направленную против большевиков, - историю, которая, конечно, навеяла страх, лихая година уже поджидала Скрыпника. Через год-два идеологическое наступление было направлено против украинских «националистов», Н. Скрыпника объявили их главарем, и летом 1933 г. он покончил жизнь самоубийством. Были уничтожены также видные украинские философы Юринец и Демчук, которых Скрыпник ценил. Украинский журнал «Прапор марксизму-ленинизму» писал в 1933 г.:

«Особенно показательно, что Демчука, этого яркого представителя украинской националистической контрреволюции, развернувшего в своих работах законченную буржуазно-националистическую и идеалистическую систему взглядов, запищал от ударов парторганизации Скрыпник» [56].

Демчук, о котором идет речь - деборинец, работавший на Украине.

Дискуссия закончилась трагично.

3. Об оценке событий тех лет

От событий тех лет нас отделяют десятилетия. Многое стало яснее. Не пора ли уточнить оценку того, что произошло в один из страшных периодов человеческой истории, когда об объективном, беспристрастном подходе к делу не могло быть и речи?

Эти вопросы не могли не возникнуть. Не могли не возникнуть и сомнения в истинности того, что о механистах и меньшевиствующих идеалистах писали и говорили в течение десятилетий. На симпозиуме по проблемам историй философии, состоявшемся в Москве ( 1966 г.), Я.С. Блюдов отмечал, что при оценке дискуссий 20-х годов была допущена ошибка, состоявшая в переносе научной полемики в сферу политических оценок, что привело к нарушению научной демократии [57]. На этом же симпозиуме словацкий философ А. Копчак в своем выступлении заострил внимание на недопустимости догматизма и конъюнктурщины в истории философии, приспособления ее к текущим политическим событиям. Советский автор П.В. Алексеев, анализируя в своей книге события тех лет, пытался дать более или менее «умеренную» оценку деборинской школы, робко говоря о своем несогласии с той уничтожающей критикой, которой она подверглась [58]. Однако каждый раз подобные весьма робкие голоса заглушаются. Возражая Я. Блюдову и А. Копчаку, «ряд товарищей», как сказано в отчете о названном симпозиуме, не согласились с ними, «считая правильным принятой в условиях острой классовой борьбы постановление ЦК партии о журнале "Под знаменем марксизма"» [59].

Через десятки лет одно из тех первых постановлений ЦК, которые раздували культ Сталина, объявляется «правильным», поскольку было принято в условиях острой классовой борьбы, как будто решение теоретических вопросов зависит не от их сущности, а от условий, в которых они обсуждаются. Суровая участь постигла и книгу П.В. Алексеева: в появившейся рецензии Б.А. Петров утверждает, что автор предпринял попытку амнистировать представителей «антимарксистских позиций», в частности, «меньшевиствующих идеалистов» [60].

Как бы испугавшись своих собственных разоблачений, советские руководители вскоре дали отбой во всем, что касается культа Сталина. Ближайший помощник Хрущева по идеологическим вопросам - Л. Ильичев - говорил в одном из своих докладов:

«Партия осудила имевшие место в период культа личности неоправданные судебные репрессии против отдельных представителей ошибочных течений в философии. Но у нас нет оснований перечеркнуть борьбу партии против самих течений, извращающих философию марксизма. Критика как механицизма, так и идеалистических извращений имела в свое время большое значение для дальнейшего развития философской мысли, особенно для изучения философского наследия Ленина В.И.» [61].

Вместо того, чтобы заклеймить одно из тяжелейших злодеяний, известных в истории, - массовое уничтожение ученых за взгляды, высказанные в научном споре, - делается все возможное, чтобы затушевать, замаскировать, глухо что-то «признать», но так, чтобы все осталось по-старому. В чем же состоят то «новое», под углом зрения которого идет оценка механицизма и меньшевиствующего идеализма сейчас, так сказать, в исторической перспективе? В новых словах при полном сохранении старого содержания оценок, данных еще в конце 20-х-начале 30-х годов.

Неверен такой подход, признают иногда, к взаимоотношению философии и политики, согласно которому каждая философская ошибка прямо и непосредственно ведет к отходу от генеральной линии партии в политике, а всякий сторонник того или иного философского уклона объявляется идейным оруженосцем правого или левого оппортунизма. Советские историки философии даже готовы признать, что значительная часть сторонников механицизма были людьми честными. Но тут же делается вывод, который от этого «мягкого», «доброжелательного» подхода ничего не оставляет.

«Но одно дело, - пишет, например, А. Щеглов, - их личная честность и благие субъективные намерения, а другое - объективное содержание и социальная роль данного философского направления. Теоретические же установки механистов были использованы правыми оппортунистами для методологического обоснования их борьбы против индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства» [62].

Это примерно такое «разделение», какое предложил генеральный прокурор СССР Р. Руденко в 1956 г. после 20-го съезда партии, когда Н. Хрущев выступил со своим разоблачительным докладом. Тогда неизбежно возникал вопрос: как быть с жертвами судебных процессов - Бухариным, Зиновьевым, Каменевым и многими другими? Руденко дал разъяснение московскому партийному активу: по «советской линии» прокуратура больше не предъявляет им обвинений в шпионаже, терроре, диверсиях. Но по «партийной линии» - они остаются оппортунистами и людьми, мешавшими партии. Эта полуреабилитация на практике означала: все остается по-старому. Троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев по сей день продолжают клеймить, не называя, правда, «врагами народа». Примерно такой же выход находят советские историки философии: не обязательно, чтобы каждый механист был врагом, но философия механистов - враждебная в принципе. «Послабление», которого и в микроскопе увидеть нельзя. Оценка осталась старая. И если в свое время «грубо» писали: механистический материализм - это «теоретическая база правого уклона» [63], то сейчас историки советской философии пишут более «тонко»: теоретические установки механистов были использованы правыми оппортунистами для обоснования их борьбы против линии партии - индустриализации и коллективизации. Смертный грех не снят, теория не реабилитирована. Имеется лишь одно желание - под дымовой завесой слов уйти от ответственности.

«В ходе дискуссии, - писал А. Щеглов, - порой происходили перегибы, под горячую руку смешивалась борьба против враждебных идеологических воззрений с борьбой против отдельных спорных и ошибочных мнений в советской науке. В пылу борьбы ряд философских ошибок приписывался Деборину и его последователям недостаточно обоснованно, на основании отдельных, иногда взятых вне контекста фраз. В процессе массовой дискуссии порой допускалось упрощенчество, не всегда статьи и выступления некоторых молодых товарищей находились на должном философском уровне» [64]. (Курсив везде мой. - И.Я.).

Знакомая картина: признавая, что под горячую руку иногда молодые критики необоснованно приписывали ряд ошибок деборинцам, а порою допускали упрощенчество, поскольку не всегда их статьи и выступления были на должном философском уровне, признавая все это и обнаруживая высочайшую «честность и откровенность», советский историк философии приходит к выводу, что в основном и главном критика была правильна, а работа, проделанная «молодыми товарищами» - философами под руководством ЦК, достойна того, чтобы войти в золотой фонд исторических деяний. А то, что «под горячую руку» палача попали сотни, тысячи ученых, - даже не вспоминается.

Глава 5. Теоретические вопросы в дискуссии с механистами

Так обстоит дело с политической оценкой событий тех лет. Но, может, внесена ясность в оценку теоретических вопросов?

Перед нами статья М. Митина «Механисты», опубликованная в «Философской энциклопедии».

«Механисты, - пишет он, - название, закрепившееся в историко-философской литературе за группой советских философов (Аксельрод, Варьяш, Сарабьянов, Скворцов-Степанов, А.К. Тимирязев и др.), в работах и выступлениях которых в 20-30-е годы имели место отступления от принципов диалектического материализма к механистическому истолкованию явлений природы и общества, извращения марксистской философии» [1]. Через 10 лет, в 1974 г., вышло 3-е новое издание Большой советской энциклопедии. В 16-м томе опубликована статья Л.С. Суворова «Механисты», в которой дается аналогичная оценка этого понятия [2]. В этих статьях следующие черты характеризуют «существо отступлений механистов от диалектического материализма к механистическому»: 1) отрицание философии как науки; 2) утверждение, что, как говорил И. Степанов, для настоящего времени диалектическое понимание природы конкретизируется именно как механистическое понимание; 3) высшие, сложные формы движения механисты сводили к относительно более простым и в конце концов - к механическому движению. В соответствии с этим они считали, что, например, явления жизни в конечном счете сводимы к физико-химическим процессам; 4) учению диалектического материализма о единстве и борьбе противоположностей механисты противопоставляли «теорию равновесия»; 5) они отрицали объективный характер случайности.

Такую же оценку механицизма мы встречаем в «Кратком очерке истории философии» под редакцией М. Иовчука, Т. Ойзермана, Я. Шипанова [3], в статье Б. Спиртуса «Из истории борьбы с механицизмом в советский период» [4], в статье Ф. Константинова «Развитие философской мысли в СССР» [5].

Существенное значение имеет тот факт, что Митин, Суворов и другие советские авторы просто повторяют деборинцев, когда речь идет о критике механистов. Они восприняли как раз слабые стороны деборинской школы, выступая одновременно против всего того, что было положительного в их деятельности. В этом смысле современные историки советской философии как бы аккумулировали все, что затемняет, искажает действительный ход событий тех лет. Мы убедимся в этом, когда рассмотрим истинную сущность «основных признаков механицизма».

1. Предмет марксистской философии

Вопрос о предмете философии выкристаллизовался в марксистской философии вообще и в советской в частности не сразу. Советские философы, начиная разработку этой весьма сложной проблемы, не имели исчерпывающих указаний Маркса, Энгельса, Ленина. Наоборот, некоторые их высказывания требовали еще осмысления, дальнейшей разработки, ибо во многом были даже неясны. Например, Маркс и Энгельс выступали против создания всеобъемлющих философских систем, против того, чтобы философия считала себя наукой наук. В этой связи Энгельс писал, «из всей прежней философии самостоятельное существование сохраняет еще учение о мышлении и его законах - формальная логика и диалектика» [6]. Не означает ли это отрицание философии как мировоззрения, если самостоятельное существование сохраняет лишь формальная логика и диалектика? Тем более уместен этот вопрос, что Энгельс добавляет: все остальное «входит в положительные науки о природе и истории». Еще большую трудность представляют слова Ленина: «С точки зрения Маркса и Энгельса, - писал он, - философия не имеет никакого права на отдельное самостоятельное существование, и ее материал распадается между разными отраслями положительной науки» [7]. Весьма определенно высказывался Плеханов, указывая, что придет время, когда философия должна будет сказать: «"Я сделала свое дело, я могу уйти", так как в будущем точная наука должна сделать бесполезными гипотезы философии» [8]. Пройдет, много лет, и в Советском Союзе вопрос о предмете философии все еще будет дискутироваться - вплоть до наших дней.

Естественно, что он был неясен и для Степанова, который в своем знаменитом «Послесловии» даже его и не ставил. Стэн, однако, нашел повод поставить его во главу угла всей дискуссии.

Дело в том, что Степанов развивал некоторые свои мысли, опираясь на слова Маркса, который в работе «Немецкая идеология» писал:

«Там, где прекращается спекуляция, т.е. у порога реальной жизни, начинается реальная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей. Исчезают фразы о сознании, их место должно занять реальное знание. Когда начинают изображать действительность, теряет свое raison d'etre самостоятельная философия. На ее место может, в лучшем случае, стать суммирование наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей» [9].

Исходя из этого, Степанов и сделал вывод, вызвавший такое недовольство деборинцев, именно: не существует области какого-то философствования, отдельной и обособленной от науки: марксистская философия - это последние и наиболее общие выводы современной науки. Более того, он упрекал своих оппонентов: они видят свое особое преимущество в том, чтобы, «отгородившись от положительной науки, целиком отдаться "философствованию", не стесняемому связью с наукой» [10]. Речь шла, следовательно, не вообще о предмете философии, а о взаимоотношении ее с естествознанием. В этом контексте Степанов утверждал, что не существует области какого-то философствования, отдельной и обособленной от науки. Другими словами, нельзя, по Степанову, отрывать философию от естествознания. Его постановка вопроса, следовательно, не идентична позиции, скажем, В. Адоратского или С. Минина, категорически отрицавших самое существование философии.

Столь же определенен и второй тезис И. Степанова, вызвавший недовольство Я. Стэна: общие законы, формулированные естествознанием, имеют общефилософское значение. Но Степанов говорил о неоспоримых фактах: на законы сохранения опираются все советские философы как на общефилософские принципы. Так что речь не идет у Степанова о замене философии естествознанием, а о том, что без естествознания философия не может формулировать общие законы.

Важное уточнение мы находим в выступлении И. Степанова на обсуждении его книги в Тимирязевском институте. Что его позицию нельзя идентифицировать с позицией С. Минина, действительно отрицавшего философию, свидетельствуют его слова о том, что материалистическо-диалектический метод остается единым, применяется ли он в естествознании или в обществознании. Значит, этот метод не отрицается. Но, по мнению И. Степанова, в обществознании он конкретизируется как историко-материалистический метод, а в естествознании - в механистическом понимании природы. Другими словами, здесь априорные философские категории вне конкретного научного (механистического, по терминологии Степанова) анализа не приведут к истине. Однако не ясно, существует ли, по Степанову, философия как самостоятельная наука. Это вызвано тем, что он тогда вопрос о предмете философии специально не ставил, он его касался лишь мимоходом. Поэтому следует обратиться к более поздним трудам, чтобы понять его истинную позицию.

Мы уже говорили, что вопрос о предмете марксистской философии во многом еще не был ясен, когда И. Степанов первоначально изложил свои мысли. Только в ходе дискуссии вопрос о сущности диалектического материализма и его отношение к естественным наукам начал разрабатываться и уточняться. И как только он стал предметом специального исследования, позиция И. Степанова тоже стала уточняться, зреть, так сказать, с точки зрения марксистской методологии. Но в последней работе «Диалектический материализм и деборинская школа». И, Степанов исходит уже из того, что диалектика есть общая научная методология, - тезис, не отличающийся от официальной точки зрения, доминирующей по сей день. Автор уже уточняет вопрос о связи диалектики и естествознания, подчеркивая их взаимосвязь и взаимовлияние, что опять-таки не выходит за рамки нынешней официальной точки зрения. Говорит он также и о «диалектическом руководстве наукой», оставаясь, правда, верным своей первоначальной позиции, согласно которой следует отказаться от абстрактного философствования, от бесплодной схоластики и глубоко изучать достижения конкретных наук. Только на этой основе диалектика является общенаучной методологией:

«Диалектика, вооружающая нас основными приемами подхода к реальным явлениям, их теоретическому объяснению, сама развивается и углубляется с расширением нашего понимания мира» [11].

Не оставляет места для искажения истинного смысла позиции И. Степанова также и его открытое письмо, с которым он обратился к Президиуму общества воинствующих материалистов-диалектиков. Отрицая выдвинутые против него обвинения, будто он солидарен с теми, кто третирует изучение материалистической диалектики как схоластику, а «диалектику рассматривает как несущественную часть марксистского воззрения, он писал:

«Ясное дело, что такие люди никак не могли бы быть ленинцами-коммунистами» [12].

Казалось бы, ясно: И. Степанов не отрицает философии. Но тогда вся острота борьбы с механицизмом теряется. И как через 2-3 года критики деборинцев будут с ними поступать, так последние в 1927 г. поступили с И. Степановым: остались глухи к его заявлениям, несмотря на то, что именно они должны были, по логике вещей, иметь первостепенное значение, когда обсуждался вопрос, отрицает ли он самостоятельное значение философии. В одном из открытых писем И. Степанову, подписанном А. Дебориным и его помощниками, мы читаем:

«Марксистская философия является основой марксистского мировоззрения. Вы же в своих статьях и выступлениях неоднократно пытались доказать, что марксистской философии нет, что она растворилась в современном естествознании и что "философией" марксизма является современное естествознание» [13].

Но это было слишком категорическое, не совсем точное заявление.

Рассмотрим сейчас позицию Вл. Сарабьянова. Он написал ряд книг по марксистской философии, и было бы противоестественно, если бы он ее отрицал. Это общее логическое основание подтверждается фактами. Вл. Сарабьянов - один из первых - стал ратовать за разработку категорий диалектики, в частности, «количества» и «качества». Еще в 1925 г. он писал:

«Кто осмелится утверждать, что у Гегеля, Маркса, Энгельса, Плеханова, Ленина и других дано более или менее сходное определение такой важной категории, как "качество"? Я полагаю, что столь смелого человека, хорошо знакомого с упомянутыми диалектиками, не найдется».

Не лучше, по мнению Вл. Сарабьянова, дело обстоит и с «нашими теперешними теоретиками». Большинство пишущих о диалектике молчат о качестве. И он призывает своих коллег больше внимания уделять теоретическим вопросам, особенно «разработке философских категорий». [14]

В 1929 г. Вл. Сарабьянов опубликовал книгу «В защиту философии марксизма», само заглавие которой свидетельствует о том, насколько несостоятелен вывод, будто он стоял на позициях ее «ликвидации». Вл. Сарабьянов подробно развивает тезис, что «механистический материализм» естествоиспытателей недостаточен для глубокого понимания процессов, происходящих в мире, ибо это стихийный, а не осознанный материализм и в силу этого не способный выработать научный философский метод познания, - тезис, полностью согласующийся с официальной точкой зрения. Он там пишет, что нельзя отождествлять естественнонаучный материализм с материализмом диалектическим, который должен играть ведущую роль. Естественнонаучный материализм - это лишь «союзник» в борьбе с идеализмом и религией.

«Завещание Ленина таково: быть в союзе с механическим материализмом., исправляя его ошибки и переводя на диалектический путь» [15].

То же можно сказать об А. Варьяше. В своем выступлении на Второй Всесоюзной конференции марксистско-ленинских научных учреждений он, отвергая обвинение в «недооценке диалектики», говорил:

«...как раз наоборот. Мы всегда подчеркивали огромное значение диалектики. Мы говорили и говорим, что диалектика является стержнем марксистского мировоззрения, не мы не отождествляем диалектику Маркса, Энгельса и Ленина с "диалектикой" Деборина, которая есть возрождение идеалистической диалектики Гегеля» [16].

Еще ярче можно видеть на примере Л. Аксельрод несостоятельность обвинений механистов в отрицании философии. Л. Аксельрод - философ, глубоко понимавший роль философии, ее место среди других наук. Она принципиально не могла сочувствовать «ликвидаторам» философии. Вот почему так правдиво звучит ее рассказ - ответ тем, кто ее обвинял.

А обвиняли ее, Аксельрод, за то, что она не выступила в печати по поводу выхода в свет «Диалектики природы» Энгельса. И так как именно в связи с выходом этой книги вопрос о предмете философии встал в центр внимания, ее противники, подобно щедринскому помпадуру, заключили: «Если молчит, стало быть вредные мысли в голове», В действительности дело обстояло совершенно иначе. Аксельрод читала эту книгу на Кавказе летом 1926 г. До нее дошли отрывочные слухи о возникшей по поводу этой книги полемики, но она не была в достаточной мере ориентирована и в содержании, и в смысле полемики. Вначале она даже подумала, что продолжался поход против философии.

«Я была готова выступить на защиту философии, - сообщает Аксельрод, - и начала уже обдумывать статью на тему: "Предмет, задача и цель философии диалектического материализма". Но, ознакомившись затем с полемикой, возникшей по поводу "Диалектики природы" Энгельса, я пришла к убеждению, что у противников Деборина отрицания философии нет, если не считать за философию писания тех, кто, ничего не зная в естествознании, морочит голову естественникам» [17] (Курсив мой. - И.Я.).

Такой тонкий философ, как Л. Аксельрод, не могла сочувствовать деборинцам, якобы защищавшим философию от нападок: они защищали не философию, а метод философствования, который пытались навязать естествоиспытателям.

Эту мысль совершенно определенно выразили естествоиспытатели, которые разделяли позицию Степанова, Аксельрод, Варьяша, Сарабьянова.

Вот что говорил известный в то время физик А.З. Цейтлин на Второй Всесоюзной конференции марксистско-ленинских учреждений:

«Почему именно марксисты-естественники вступили в конфликт с философским лагерем, возглавляемым А.М. Дебориным? - спрашивал он, - Почему единственный в СССР естественнонаучный институт, на знамени которого открыто написано: "Институт по изучению и пропаганде естествознания с точки зрения диалектического материализма" - Тимирязевский научно-исследовательский институт - выступил вместе с покойным Степановым-Скворцовым против деборинизма?» И отвечает: «Основание нашего спора заключается в том, что та диалектика, которую проповедует т. Деборин и его ученики, ни в коем случае и никоим образом не может быть приложена к точному естествознанию, в частности, к физике» [18].

А. Цейтлин верно уловил слабую сторону официальных философских руководителей: попытку постулировать какие-то общие принципы и затем чисто формально переносить их в естествознание. А. Цейтлин назвал это аристотелизмом, имея в виду использование аристотелевской физики средневековыми схоластиками. Аристотелизм в современных условиях приносит большой вред, он не может быть введен без крайнего ущерба для науки.

«Аристотелизм может быть проведен лишь как реакций, - продолжает А. Цейтлин. - Вот почему автор "Электрофикации" Степанов-Скворцов выступил против деборинизма» [19].

С этими основными принципами был согласен и А. Тимирязев, тоже не раз, как мы видели, обрушившийся на «гегелевскую схоластику». Но он, как и Самойлов и вообще редколлегия сборника «Диалектика в природе», в противоположность И. Боричевскому, не отбрасывал законы диалектики как ненужный хлам. Их позиция состояла в том, что законы эти должны познаваться в результате анализа явлений природы, а не навязываться последней. В 1928 г. в 3-м сборнике «Диалектика в природе» они следующим образом формулируют вопрос о соотношении философии и естествознания. В редакционной статье сказано:

«Диалектика, ее законы должны быть в первую очередь выводом, а не доводом в научных исследованиях. Но эти законы, полученные из опыта, могут и должны уже руководить дальнейшими исследованиями как в области природы, так и общества» [20].

Следовательно, ничего не остается от главного обвинения, предъявленного деборинцами механистам и слово в слово повторенное Митиным в «Философской энциклопедии», именно, что «существо отступлений механистов от диалектического материализма к механистической точке зрения состояло в отрицании философии как науки, игнорировании ее значения для естествознания» [21].

Как мы видим, механисты не отрицали роль философии для естествознания. Речь у них шла о другом: нельзя философов рассматривать как комиссаров, диктующих свою волю естествоиспытателям, преподнося им готовые принципы-указания. Слабая сторона деборинцев как раз состояла в том, что они хотя и без диктата, но посеяли семена, которые при новом, «сталинском» философском руководстве дали пышные всходы: диктатуру «теоретиков-философов», навязывание их воли естествоиспытателям. Против этого не раз протестовали такие физики, как А. Иоффе, И. Тамм, В. Фок и многие другие, отнюдь не причисляемые к механистам.

2. «Сведение» сложных форм к простым

Проблема «сведения» - фокус всей дискуссии с механистами. «Вот здесь-то и лежит центральный пункт наших разногласий с механистами» [22], - совершенно правильно указывает зачинщик спора Я. Стэн.

В чем ее сущность, мы уже знаем. Но ее оценка по сей день носит односторонний характер. Основной упрек в том, будто механисты сводимость понимали как «растворение» высшей формы движения в низшей, например, живого организма - в тех физико-химических процессах, которые в нем происходят. Но во многом это был спор о словах. Не определен точный смысл того, что называлось «сведением сложного к простому, целого к частям, качества к количеству». Даже А. Деборин, глубже других пытавшийся проникнуть в сущность проблемы, не смог ее решить. Об этом свидетельствует одно из центральных его выступлений на дискуссии в Институте научной философии 18 мая 1926 г. Высшие формы движения, говорил он, и сводятся, и не сводятся к низшим. Они сводятся генетически в том смысле, что высшие формы по своему происхождению всегда связаны с низшими, но они не сводятся качественно, структурно, ибо высшая форма коренным образом отличается от низшей. Это, конечно, правильная мысль, и она свидетельствует, что для естествоиспытателей общие философские принципы не бесполезны. Но спор беспредметный в том отношении, что А. Тимирязев, А. Самойлов, И. Степанов предлагали изучать, например, физические и химические процессы не для того, чтобы остаться на их уровне, а для того, чтобы вникнуть в сущность, понять качественную природу живого.

Они «сводимость» понимали не как растворение высшей формы движения в низшей, например, живого организма - в тех физико-химических процессах, которые в нем происходят. Для них это аналитический метод, широко применяемый в науке и состоящий в «сведении» сложных явлений к более простым. Вот этого рационального зерна Деборин и его последователи не заметили, формулируя свои мысли так, что бросали тень на самый научный метод поиска генетического сходства высших форм с низшими. Поэтому правильная мысль А. Деборина, высказанная позже, о том, что нельзя подменять понятие сводимости понятием разложимости [23], до механистов могла и не дойти, ибо они не помышляли останавливаться на анализе: истинные ученые анализ всегда используют для какого-нибудь синтеза, для научного вывода. И делают они это, как вытекает из упомянутой выше статьи А. Самойлова, помимо философии, в силу самой логики научного исследования.

В одном из примечаний Г.В. Плеханова к «Людвигу Фейербаху» Энгельса сказано, что и химия, и биология в конце концов сведутся к молекулярной механике.

«Но Энгельс говорит, - продолжает Плеханов, - не об этой механике, которой не имели, да и не могли иметь в виду французские материалисты, равно как и Декарт, их учитель, в деле построения "живой машины"» [24].

Как же А. Деборин воспринял эту существенную поправку Плеханова?

«Я беру на себя смелость сказать, - заявил он, - что поправка Г.В. Плеханова не удовлетворительна. И вот почему. Вопрос о возможности "сведения" химии и биологии к механическим законам есть вопрос принципиальный. Его методологическая постановка и разрешение не могут находиться в зависимости от того, достигнуто ли уже или не достигнуто еще практически такое "сведение". Г.В. Плеханов в своем ответе на вопрос о "сведении" обнаруживает колебания» [25].

Деборинцы, будучи философами, все вопросы рассматривали через призму философских категорий. Они сформулировали проблему под углом зрения соотношения целого и частей. Механистическое понимание считает, что в целом нет ничего, чего не было бы в частях, целое может быть «сведено» к частям, оно есть сумма своих частей. Но в этом случае целое не является по отношению к частям чем-то качественно новым, между ним и частями его признается лишь количественное отношение. При таком подходе целого как такового нет, - в этом основное возражение деборинцев.

Так, видный деборинец Милонов в статье «Против механического миропонимания» в основу своих рассуждений положил категории «целое» и «части», «простое» и «сложное». Механисты обвиняются в том, что они качество сводят к количеству, а целое - к его частям. Милонов пишет:

«Тождество "механистического" миропонимания с механическим сказывается также и в том, что оба они требуют полного и окончательного сведения сложного к простому» [25a]. В следующем номере журнала, где напечатано продолжение статьи, Милонов развивает этот тезис.

Если, однако, учесть, что проблему «сводимости» И. Степанов, Самойлов, А. Тимирязев понимали как поиск генетического родства живой клетки с физико-химическими процессами, то убедить их в истинности такой принципиальной, т.е. философской постановки вопроса было поистине трудно. Изучая в живой клетке (высшая форма) химические процессы (низшая форма), ученые тем самым познают специфику, качество этих высших процессов. Химия клетки изучается для того, чтобы познать физиологию клетки, ее жизнедеятельность. Изучая клетку на молекулярном уровне, ученые познают организм как целое. Только тогда, когда удалось изучить нуклеиновые кислоты (химия), был расшифрован генетический код (биология). Никакого «сведения» биологии к химии, высшего к низшему, сложного к простому, целого к части - здесь нет. И механисты как истинные ученые понимали генетическую сводимость жизни к физическим и химическим процессам не как изолированную часть познания, а как путь к раскрытию специфики жизни, качественной ее определенности. А. Тимирязев говорил о «сведении» сложного к простому в том смысле, что изучение «простого» бросает свет на сущность «сложного» [26].

Однако деборинцам все время мешал груз общефилософского положения Энгельса о том, что нельзя «без остатка» сводить высшую форму к низшей. А. Столяров писал, что утверждения механистов связаны с непониманием особых закономерностей, которые отличают «органику» от химии и физики, явления социального порядка от явлений естественных и т.п. И на этом фоне критикует утверждение И. Степанова, под которым ныне подпишется любой ученый-биолог, именно: «задача научного познания процессов органической жизни» заключается в том, чтобы «открыть в них те общие и относительно простые закономерности, которые установлены физикой и химией» [27].

Требование деборинцев «не увлекаться» количественным анализом, подкреплять его анализом качественным само по себе не может вызвать возражения. На практике, однако, трудно, а может быть невозможно установить грань, за которой начинается уже «увлечение», а не «законный» количественный анализ. По крайней мере, в тени остается весьма справедливое мнение ученых, что с количественным анализом науке приходится мириться там, где количественный анализ не удается. Чувствуется какое-то недоверие к количественному методу. При соответствующих условиях недоверие может перейти в отрицание. Это и случилось в истории советской науки, когда применение количественных методов анализа в некоторых областях (генетика, социология) оказалось под запретом, правда, уже после того, как деборинцы были отстранены от активной научной деятельности.

Не отрицали деборинцы и физико-химические методы анализа живого организма. Однако, будучи связаны указаниями Энгельса, что для живого эти процессы имеют побочное, второстепенное значение, деборинцы не могли их оценить в той мере, как они того заслуживали. Степанов отбросил это мнение Энгельса и буквально, как мы видели выше, развязал себе руки. Деборинцы же следовали за давнишней марксистской традицией - сверять истинность своих суждений соответствующими высказываниями классиков. Так в определенной мере поступал В. Слепков - автор книги «Биология и марксизм», анализируя сущность физико-химических методов изучения жизни. Указав, что главный аргумент механистов есть тот факт, что мы теперь уже успешно разлагаем жизненный процесс на физико-химические элементы, его составляющие, он признает это «действительным фактом». Признает он также, что диалектический материализм ни в малейшей степени не является противником подобного анализа. Однако оговаривает:

«Роль анализа заключается совсем не в том, чтобы растворить процесс жизни в физико-химических явлениях. Его роль намного скромнее... Он должен, другими словами, углубить наши сведения о жизненном процессе, вскрыв интимные, скрытые при первом взгляде на жизнь стороны этого процесса. При такой постановке вопроса главной, основной задачей биологии является установление своеобразных биологических законов, тогда как анализ на физику и химию играет роль важного, но вспомогательного пути» [28].

Вот эта оговорка насчет «вспомогательного» назначения физического и химического анализа весьма характерна. Вспомогательными, другими словами, второстепенными, такие методы не могут быть. Однако капля камень точит: бесконечное повторение, что подобные методы носят второстепенный характер, внедряло в сознание и «второстепенное» отношение к ним. Это принесло колоссальный вред, когда через несколько лет пришел Т. Лысенко и вообще стал отрицать значение количественных и физико-химических методов для генетики, Деборинцы могли еще этого не знать. Современная же оценка событий тех лет игнорировать это не может. Однако в Советском Союзе по сей день по-старому оценивают деятельность «механистов» и все еще ведут против них «беспощадную борьбу».

Такой подход также отрицательно отразился на понимании сущности количественных методов анализа, непосредственно связанных с физико-химическими методами. Активный деборинец К. Милонов писал, что механическое миропонимание связано с математикой. Эта связь выражается не только в предпочтении количества качеству и в игнорировании их единства, но проходит и по ряду других не менее важных пунктов. По мнению Милонова, новейшие устремления в области математики и математической логики фактически совпадают с основоположениями механического миропонимания [29]. Он недоволен тем, что эта тенденция отразилась в свою очередь и на философии, которая в работах Б. Рассела дала математическую или калькулятивную логику, где специальное внимание посвящается теории импликации или дедукции. И чтобы показать связь между всем этим и механицизмом, автор пишет, что естественники всех специальностей, покорные влиянию времени, также заговорили о дедуктивном методе, по видимости только отказываясь от механистического миропонимания, а «на деле же лишь особенно резко выпячивая его схоластичность» [30]. За солидарность с Б. Расселом, за положительную оценку его логических работ Милонов упрекает и «механиста» Варьяша.

«Ведь попытка построить логическую машину, - пишет он, - есть не что иное, как только наиболее крайнее направление в механическом миропонимании...» [31].

Насколько недальновидным был такой подход, свидетельствует вся история кибернетики. И не случайно в Советском Союзе ее так поздно поняли: мешал «антимеханистический груз». Этот груз мешал также понять роль математических методов в социологии и статистике, о чем у нас речь впереди.

Вот почему следует удивляться проницаемости механистов, которые в те годы, когда физико-химические методы анализа были еще только в зародыше, глубоко поняли их научный смысл. И. Степанов, опираясь на труды советского генетика Н.К. Кольцова, которого, кстати, тоже называли «механистом», доказывал, что на основе физико-химического объяснения процессов, происходящих в живом организме, эти последние могут быть сведены к причинам того же порядка, как те, которые действуют в неживой природе.

«Мы еще многого не знаем, - резюмирует И. Степанов, - но нет никаких оснований говорить о недостаточности физико-химического метода» [32].

Оценивая события тех лет в исторической перспективе на основе того, что произошло в генетике, когда лысенковцы, называя генетиков «механистами», требовали расправы с ними, следует особое внимание обратить на следующие слова И. Степанова.

«Я полагаю, - писал он, - что мы должны дать полную поддержку ученым типа проф. Кольцова, которые в результатах, уже полученных от применения физико-химических методов к изучению проблемы жизни, почерпают бодрое убеждение, что на этом пути науку ожидают дальнейшие достижения» [33].

Интересно отметить, что в 1927 г. газета «Правда», очевидно, не без влияния главного редактора И. Степанова (Скворцова), напечатала статью академика П.П. Лазарева «Биофизика», в которой следующим образом формулируется один из основных выводов, к которым пришли биологи на основе физического истолкования процессов жизни: «Во всех живых организмах нет таких сил, которые мы не могли бы наблюдать вне их» [34].

На фоне сказанного легко убедиться, насколько необоснован вывод, сделанный авторским коллективом «Краткого очерка истории философии» под редакцией М. Иовчука, Т. Ойзермана, И. Щипанова, о том, что мировоззрение механистов оказалось в прямом противоречии с развитием современного естествознания [35]. Вот уж поистине: с больной головы - на здоровую.

В заключение приведем высказывание видного механиста Л. Рубановского, с которым нельзя не согласиться.

«Дебориицы заявляют, - писал он, - что механистическое естествознание хочет "все объяснить механикой". Но ведь это сущий анекдот. Если естествоиспытатели утверждают, что все явления суть реальные движения, то это вовсе не то же, что намерение «объяснить все механикой». Все процессы суть материальные движения, но сложность этих движений такова, что одна механика изучить их не может. Уравнения механики в настоящее время никто не считает ключом, открывающим все двери, шифром, по которому можно прочесть все тайны бытия. Термодинамика применяет свой термодинамический метод, свой специфический подход к явлениям; у коллоидной химии была своя методология, у органической - своя. Кто берется применять Ньютоново уравнение к изучению хотя бы биохимических процессов? Никто, кроме мифических механистов, с которыми воюет Деборин и его школа и которые якобы «все хотели объяснить механикой» [36].

Трудно отрешиться от выводов, повторяемых изо дня в день в течение десятилетий, но слова Л. Рубановского слишком справедливы, чтобы их игнорировать: с самого начала борьба велась с «мифическими механистами». Это была борьба с ветряными мельницами.

Об этом вовремя предупредили Ф. Перельман, Л. Рубановский, И. Великанов.

«Энгельс был прав, - писали они, - борясь против естественников своего времени, стремившихся объяснить все явления физики, химии и биологии с помощью одной лишь механики. Деборин же борется против ветряных мельниц, ибо из современных крупных естествоиспытателей нет решительно ни одного, кто сейчас бы так думал» [37].

И опять приходится констатировать очевидный факт: пусть деборинцам было не под силу предвидеть генеральную линию, по которой пойдет развитие науки, в частности биологии. Но непростительно оценивать события тех лет с позиций полувековой давности сейчас, когда имеется такой богатый опыт - научный и общественно-политический. Но именно на такой путь стали ведущие советские философы и ни за что не хотят с него сойти.

3. Проблема случайности

Строго говоря, вопрос о случайности не имеет отношения к проблеме механицизма. Это один из тех многочисленных вопросов, которые были подняты, когда страсти разгорелись и участники дискуссии, рецензируя работы своих оппонентов, старались друг друга уличить в «ошибках». Одним их таких обвинений является и утверждение, что механисты отрицали объективный характер случайности. Поскольку оно по сей день фигурирует в реестре ошибок, допущенных механистами, мы об этом скажем несколько слов.

В советской философской литературе большое значение придается положению о том, что «случайность» - не субъективная, а объективная категория, ибо случайным событие становится не потому, что мы не знаем его причин, а потому, что оно, имея свои причины, все же не вытекает из внутренней сущности процесса. Это - явная реакция на утверждение Вл. Сарабьянова, Ф. Перельмана, Варьяша и других «механистов», согласно которому случайное - субъективная категория, - положение, против которого резко обрушились деборинцы. Рассмотрим поэтому его смысл.

Вл. Сарабьянов исходил из того, что случайное явление перестает быть случайным, как только удается вскрыть причины, породившие его. Если раньше думали, что данное событие могло быть или не быть, то теперь, поскольку причины его возникновения известны, знают, что оно не могло не быть. Познание причин как бы превращает случайность в необходимость. Вывод Сарабьянова: один и тот же факт и случаен, и необходим в зависимости от того, понят он нами или не понят [38]. При этом следует подчеркнуть, что, отрицая объективный характер случайности. Вл. Сарабьянов подчеркивал, однако, объективный характер самого случайного события [39].

Не менее определенно решали эту проблему другие механисты. Ф. Перельман, Л. Рубановский, И. Великанов в одной из своих статей прямо заявляли, что случайность - результат нашего неведения [40]. Явления зачастую настолько сложны и перепутаны, что мы не в состоянии их полностью учесть. Это - с одной стороны. С другой - эти «случайные» события нередко бывают настолько незначительны для нас, что мы не доискиваемся их причин. В обоих случаях мы этих причин не познаем. Таким образом, случайность - непознанная необходимость, гласит их вывод. Они ссылались на известные слова Энгельса, который писал, что необходимость слагается из «мнимых», кажущихся случайностей.

Деборинцы резко возражали против какой бы то ни было субъективизации случайности, настаивая на том, что она - объективная категория. Истина, на мой взгляд, в том, что существуют различные типы случайностей. Если я каким-то образом сумел предвидеть весь комплекс причин, ведущих к тому, чтобы вынуть из урны черный шар, то о случайности речи быть не может. Этот вид случайности в самом деле носит субъективный характер, он связан с нашим знанием-незнанием. В игре в карты или в кости господствует случайность лишь потому, что невозможно точно проанализировать движения руки, тасующей колоду или бросающей кость. Следовательно, случайность проявляется именно потому, что мы не можем познать причин явления. В этом смысле можно сказать, что объективной случайности здесь не существует.

Так понимал проблему и Н. Бухарин. В работе «Теория исторического материализма» он пишет о случайности:

«Причины, вызывающие следствия, не поддаются здесь практическому учету. Они существуют, но мы их не можем учесть, а потому мы их не знаем. Это наше незнание мы и называем в данном случае случайностью... Таким образом, мы видим, что, строго говоря, в историческом развитии нет никаких случайных явлений... Понятию случайности противоположно понятие необходимости (причинной необходимости)» [41].

Имеется, однако, другой вид случайности. Если град уничтожил урожай на данном поле, то даже знание причин, приведших К этому результату, не устранит случайный характер процесса: для данного участка гибель урожая всегда остается чем-то внешним, случайным, не вытекающим из внутренней его природы. Случайность здесь выступает как нечто относительное, но не субъективное.

Обратим внимание еще на один аспект проблемы. Случайности характеризуются следующими чертами: во-первых, неустойчивым, временным характером связей; во-вторых, необязательностью их возникновения; в-третьих, безразличием к форме, в которой они возникают, т.е. они могут возникнуть как в данной, так и в любой другой форме; в-четвертых, полной неопределенностью их возникновения во времени и пространстве.

Последнее обстоятельство определяет своеобразие, с которым встречаются при познании случайных процессов. Оно связано с тем, что случайное событие вызывается огромной массой причин, связь между которыми очень отдаленна и поэтому трудно определима. В этом смысле случайное событие действительно связано с нашим «незнанием» - незнанием причин его происхождения, и можно сказать, что оно содержит элемент субъективности. В философской литературе об «элементе субъективности» в Советском Союзе не только не упоминают - это запрещено даже делать. В научной - это обычное явление, например, в теории статистики и теории вероятностей, где случайным называют такое событие, причин которого мы не знаем. Именно потому, что причины неизвестны и предвидеть возникновение случайного явления невозможно, приходится прибегать к услугам статистического метода.

В связи с этим создалось парадоксальное положение: в то время, когда в философской литературе огни и молнии бросали в тех, кто признавал субъективный характер случайности, поскольку это «механический принцип», - любой учебник теории вероятностей начинался с «механистического» определения случайности. И «искоренить» это никак не могли: теория вероятностей нужна как раз для того, чтобы искать и находить причины случайных явлений, если они неизвестны. Но из этого видно, насколько несерьезным было обвинение, выдвинутое против механистов. Их определение случайности идентично тому, как это принято в научной (не философской) литературе в самом Советском Союзе.

Глава 6. Теоретические вопросы в дискуссии с меньшевиствующими идеалистами

Известный физик и философ Ф. Франк в своей книге «Закон причинности и его границы» писал а 1932 г., что в Советском Союзе дает себя знать сильная оппозиция против чересчур антимеханистического материализма, и в этом он видит причину, почему направление Деборина было осуждено [1]. Ученый, он не мог даже предположить, что у нового философского руководства имелись иные, далекие от науки причины, которые действовали гораздо сильнее, чем просто желание преодолеть «чересчур антимеханистический материализм» деборинцев. Тем более, что новые философские руководители и своими выступлениями и действиями доказали, что их цель - искоренить в одинаковой мере как механистов, так и деборинцев. Речь шла у них о борьбе на два фронта, которую понимали весьма оригинально: брали у деборинцев их аргументацию против механистов, а у последних - против деборинцев. В итоге несправедливость была допущена и к тем и к другим, ибо новые философские руководители унаследовали не сильные, а слабые их стороны и к тому же выступали против всего рационального, что было у механистов и деборинцев. Мы в этом еще раз убедимся, когда рассмотрим обвинения по теоретическим вопросам, предъявленные новым философским руководством деборинцам.

В статье «Меньшевиствующий идеализм», опубликованной в «Философской энциклопедии», М. Митин суммирует их следующим образом: 1) пренебрежение принципом партийности, отрыв теории от практики, философии от политики; 2) игнорирование ленинского этапа в развитии марксистской философии и 3) «гегелизирование» материалистической диалектики [2].

1. Принцип партийности философии

По свидетельству группы авторов - приверженцев нового философского руководства, - «стержнем всей драки на философском фронте является проблема партийности философии» [3]. И это действительно так. Обвинение в забвении принципа партийности - одно из центральных. В чем же состоит этот принцип? Почему ему придавали такое большое значение?

Принцип партийности означает, согласно марксистской теории, что философия (мировоззрение) отражает интересы определенного класса (партии) и в этом смысле нет «нейтральной», «надпартийной» философии.

«Новейшая философия так же партийна, как и две тысячи лет тому назад» [4], - писал Ленин.

Объективный подход, который презрительно называется «объективизмом», - это лишь маскировка партийности, когда решаются мировоззренческие проблемы. Партийность не только не ведет к субъективизму, но является даже гарантией научности, объективности.

Мы не только не поставим под сомнение сам принцип партийности, а будем даже исходить из того, что в идеале можно совместить откровенную защиту интересов определенных социальных групп с научным, объективным анализом событий. Мы рассмотрим другой вопрос: как понимало этот принцип новое философское руководство, выдвинув его в качестве основного средства борьбы против деборинцев.

Почти вся статья Митина, Ральцевича и Юдина, опубликованная в «Правде» 7 июня 1930 г., посвящена вопросу партийности философии.

«Нет и не может быть ныне партийности философии, если эта философия не идет нога в ногу с партией в ее борьбе за подлинную большевистскую партийность», - сказано там.

Такая общая постановка вопроса не содержит ничего необычного с точки зрения ленинизма. Не в 1930 г. она и родилась. Знамение времени - это тот смысл, который в понятие «партийность» стали вкладывать. Авторы «статьи трех» прямо говорят о своеобразии теоретической борьбы «в наших условиях», когда «откровенно враждебные марксизму теории не всегда смеют открыто поднять голову». И поэтому партийность означает острую борьбу со «всякими завуалированными, прикрытыми марксистско-ленинской внешностью враждебными течениями». Она далее означает «борьбу против всяких школ и школок внутри марксизма». Это борьба за чистоту

«нашего теоретического оружия, борьба со всякими ошибками, которые в условиях "диктатуры марксизма" особенно опасны» [5].

Это не просто положение, обязывающее при оценке событий прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы. Новое философское руководство и пропагандистский аппарат требовали осуществлять все это не аргументами, а «разоблачениями», не научно, а на основе диктата, «диктатуры марксизма-ленинизма». И это стало стилем, укоренившимся на долгие годы. Аргументация сразу исчезла - ее место заняли различной формы окрики, и именно они стали означать «партийный подход к делу». Политика властно ворвалась в философию и вытеснила ее основное содержание. В статье В. Егоршина, Ф. Константинова, М. Митина и других «За большевизацию работы на философском фронте» прямо сказано:

«Перед лицом нового этапа в развитии революции... философская мысль встала перед необходимостью решительного поворота и актуализации нашей философии в направлении "политизации" нашего философского движения...» [6].

Кто знаком с состоянием дела тех и последующих лет культа, знает, что это была политизация, которая прежде всего означала перенесение в философию методов партийной борьбы, которая, как сейчас общеизвестно, была далека от науки, научных методов обсуждения тех или иных проблем.

Возражая деборинцам, в частности Кареву, П. Юдин писал:

«Одним из важнейших моментов, свидетельствующих о непонимании нашими философскими "маэстро" партийности философии, является непонимание ими роли партии и ее ЦК не только как практического, но и теоретического центра. Они не понимают того, что партийная политика, решения съездов и ЦК партии есть - подлинно ленинская диалектика, истинно диалектический синтез революционной теории и революционной практики» [7].

Отныне простой комментарий к решениям ЦК и будет называться философией... И это будут считать высшим проявлением партийности в то время, когда это была просто ликвидации той специфики, которая отличает философию от политического комментария на злобу дня. Любой углубленный анализ философских проблем будет считаться формализмом и забвением принципа партийности, а бессмысленный набор слов, но содержащий стандартные лозунги, почерпнутые из очередной газетной передовой, - высшим проявлением философской мудрости. Так стали понимать партийность, связь философии с жизнью, с практикой социалистического строительства.

Сошлемся на один хотя бы пример. В 1936 г. был опубликован проект новой конституции. Подходящая тема для «связи» философии с жизнью, с «практикой социалистического строительства». Но вот как это сделал ведущий философский журнал страны в своей передовой статье. Ткачиха-стахановка Гонобобяева, рассказывают авторы, прочитавшая вместе со своим мужем проект новой сталинской конституции, в своем письме в «Правду» сопоставляет тяжелую, гнетущую жизнь рабочего при старом режиме со светлой, радостной и зажиточной жизнью в советском обществе.

«Живем мы, - пишет она, - больше чем хорошо, прекрасно живем».

Другая работница, стахановка-ватерщица тов. Шевалова в своем письме в «Правду» пишет:

«Прочла я проект Конституции и, как в зеркале, увидела всю мою теперешнюю жизнь, сильнее почувствовала все то великое и радостное, что нами завоевано. В главе 10-й проекта Конституции говорится об основных правах и обязанностях граждан. Вот статья 113-я. В ней говорится о праве на труд... Конституция утверждает наше право на труд. Я работаю по-стахановски, стараюсь, даю хорошую продукцию, и заработок у меня прекрасный».

Такой заработок и такая зажиточность, добавляют авторы, не являются исключением, а все более становятся общим правилом среди рабочих.

«Победа социализма в нашей стране дала им вместе с правом на труд право на счастливую, зажиточную и культурную жизнь» [8], - заканчивают они свой анализ.

Мы не против попыток связать философию с жизнью, Но делать это так, как мы только что видели, - это все что угодно, но не философия. Но именно такой анализ стали называть «партийным».

Ф. Константинов в статье «Еще раз о политике и философии» привел то место из сатирической комедии Аристофана «Облака», где высмеивается философская проблематика Сократа, занимавшегося якобы подсчетом, «на сколько ног блошиных блохи прыгают». Сатирическую гиперболу Ф. Константинов положил в основу своего вывода, что советские философы не должны заниматься вопросами, напоминавшими «блошиную возню». Но именно Сократ сделал понятия предметом философского исследования. Всесторонний их анализ дает возможность выработать те философские категории, которые становятся узловыми пунктами познания, Маркс за это назвал Сократа «олицетворением философии» [9]. А для Ф. Константинова - это «блошиная возня». Чтобы у читателя не было сомнения, что именно исследование сущности философских категорий при этом имеется в виду, он писал:

«Стоит только вспомнить известную возню вокруг такой, с позволения сказать, проблемы, как расположение категорий логики».

И тут же добавил, что подобного рода занятия не могут «не вызвать к себе отвращения, презрения и вражды» [10]. Это было весьма последовательно со стороны нового философского руководства: все, что не являлось комментированием текущих событий, недостойно было называться философией. Легко понять, как остерегались заниматься всем, что хотя бы отдаленно напоминало абстрактный анализ абстрактных категорий: он всегда был уязвим с точки зрения новых установок, которые с такой настойчивостью внедрялись в жизнь. Остерегались, чтобы не вызвать «отвращения, презрения и вражды»... Ибо, как продолжает Ф. Константинов,

«отвлечение от практики социалистического строительства научной мысли в дебри схоластической абстракции - это тактика врага» [11].

Такое понимание партийности, связи философии с жизнью на долгие годы задержало движение живой философской мысли, являющейся по своему существу абстрактной, отвлеченной, а потому, согласно установкам нового философского руководства, далекой от нужд «пятилетнего плана» и, следовательно, враждебной («Тактика врага»).

Отсутствие такой непосредственной связи с жизнью, исследование теоретических, логических проблем или человеческих отношений будет называться аполитичностью как антипод партийности и явится самым тяжким грехом. И опять мы видим противоречие между общей формулировкой того или иного принципа и смыслом, который в него вкладывали. Когда утверждалось, что, например, писатели не должны находиться в башне из слоновой кости, а должны связать свое творчество со жгучими проблемами современности, то против этого трудно возражать. Но когда партийным называлось, например, то произведение, которое иллюстрировало в художественных образах вы