Алексей Павлюков

 

ЕЖОВ. Биография

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

От автора

 

В НАЧАЛЕ ПУТИ

Глава 1. Юные годы Николая Ежова

Глава 2. Солдат царской армии

Глава 3. Ежов становится большевиком

Глава 4. Военный комиссар

ВВЕРХ ПО СТУПЕНЯМ НОМЕНКЛАТУРНОЙ ЛЕСТНИЦЫ

Глава 5. Посланец центра

Глава 6. Хозяин Семипалатинской губернии

Глава 7. В гуще межгрупповой борьбы

Глава 8. Заместитель заведующего

Глава 9. Будни коллективизации

Глава 10. Снова в аппарате ЦК

Глава 11. По заслугам и честь

У ИСТОКОВ «БОЛЬШОГО ТЕРРОРА»

Глава 12. Декабрь 1934 г. Ленинград

Глава 13. Падение Енукидзе

Глава 14. В борьбе за чистоту партийных рядов

Глава 15. Надзиратель от партии

Глава 16. Телеграмма Сталина

КАРАЮЩИЙ МЕЧ СТАЛИНА

Глава 17. В коридорах Лубянки

Глава 18. Атака с ходу

Глава 19. Дело « параллельного антисоветского троцкистского центра»

Глава 20. Февральско-мартовский пленум

Глава 21. Смена караула

Глава 22. Огонь по штабам

Глава 23. Искусство выживания

Глава 24. Приказ № 00447

Глава 25. Судьба «национальных контингентов»

Глава 26. Кандидат в члены Политбюро

Глава 27. Не останавливаясь на достигнутом

Глава 28. Смерть Слуцкого

Глава 29. Террор на экспорт

Глава 30. Процесс «Антисоветского правотроцкистского блока»

ФИНАЛЬНЫЕ АКТЫ ДРАМЫ

Глава 31. Неожиданное назначение

Глава 32. Бегство Люшкова Глава 33. Проблемы с кадрами

Глава 34. Явление Берии Глава 35. Мавр сделал свое дело...

Глава 36. Беда не приходит одна

Глава 37. Петля затягивается

Глава 38. В застенках Сухановки

Глава 39. «Прошу расстрелять меня спокойно, без мучений»

Глава 40. Вместо эпилога

Примечания

 

М.: «Захаров», 2007. - 576 с. серия «Биографии и мемуары» ISBN 978-5-8159-0686-0

 

 


От автора

 

Массовые репрессии 1937-1938 годов навсегда останутся в истории страны как своеобразный символ того общественного строя, который установился в России в результате победы большевистской революции. «Большому террору», а также его вдохновителю и организатору И.В. Сталину посвящено огромное количество книг и статей. Гораздо меньше написано о человеке, руками которого этот террор осуществлялся, - о народном комиссаре внутренних дел СССР Николае Ивановиче Ежове.

 

В советский период никакие исследования, посвященные ему, были невозможны - большую часть времени его имя вообще находилось под запретом. В годы горбачевской перестройки и в постсоветский период некоторые сведения, касающиеся Ежова, стали достоянием гласности, однако, ввиду закрытости до последнего времени многих архивных фондов, предложенная публике информация неизбежно носила отрывочный характер, а в ряде случаев была просто недостоверной. Фактически история жизни и деятельности человека, обогатившего русский язык таким понятием, как «ежовщина», до сих пор остается неизвестной, широкой общественности, что явно несправедливо, учитывая ту роль, которую он сыграл в истории нашего государства.

 

Основная сложность работы над монографией заключалась в том, что значительная часть документов, касающихся деятельности Ежова на посту наркома внутренних дел СССР, по-прежнему остается не рассекреченной. В этих условиях некоторые важные события хотя и были отражены в книге, но не так всесторонне, как они того заслуживают, и можно лишь надеяться, что в дальнейшем, по мере облегчения доступа исследователей к закрытым для них сейчас источникам информации, удастся прояснить также и те вопросы, которые пока еще остаются без ответа.

Автор выражает благодарность Наталье Михайловне Перемышленниковой и Виктору Дмитриевичу Козлову за помощь в работе над данной книгой.

Часть I.

 

В НАЧАЛЕ ПУТИ

1.              Юные годы Николая Ежова

 

2.              Солдат царской армии

 

3.               Ежов становится большевиком

 

4.               Военный комиссар

Глава 1. Юные годы Николая Ежова

 

О детстве и юности Николая Ивановича Ежова известно немногое, и это обстоятельство способствовало возникновению разного рода слухов и домыслов. Утверждалось, например, что, рано осиротев, он воспитывался в семье известного революционера А.Г. Шляпникова[1] или что его отец работал дворником у одного из петербургских домовладельцев, а юный Коля Ежов был известным на всю округу хулиганом («Любимым занятием его было истязать животных и гоняться за малолетними детишками, чтобы причинить им какой-либо вред. Дети, и маленькие, и постарше, бросались врассыпную при его появлении»[2]).

 

Однако наибольший вклад в искажение собственных биографических данных внес сам Ежов, в результате чего многие факты, относящиеся к раннему периоду его жизни, изменились до неузнаваемости.

 

В своих анкетах и автобиографиях Ежов утверждал, что родился в 1895 году в Петербурге в семье рабочего-литейщика. При новой власти, установившейся в стране в 1917 году, факт рождения в «городе трех революции» (как называли тогда Петербург-Петроград), к тому же в пролетарской семье, открывал дополнительные возможности для служебного роста. Поэтому неудивительно, что свою биографию Ежов решил подправить именно в этой части.

 

На самом же деле, хотя родился он, действительно, в 1895 году, однако вовсе не в Петербурге (туда он переехал позднее) и не в семье рабочего. Его отец Иван Ежов, уроженец села Волхонщино Тульской губернии, проходил военную службу в музыкантской команде 111-го пехотного полка, стоявшего в литовском городе Ковно. Отслужив положенный срок, он остался там же на сверхсрочную и женился на прислуге капельмейстера, литовке по национальности. После выхода в отставку переехал с соседнюю Сувалкскую губернию и устроился на работу в земскую стражу - так в польских землях, входивших в состав Российской империи, называлась полиция.

 

Из четырех родившихся в семье детей выжили, помимо самого Ежова, еще двое: его старшая сестра Евдокия и младший брат Иван.

 

На момент рождения Николая Ежова семья, судя по всему, проживала в селе Вейверы Мариампольского уезда, а три года спустя, когда Ежов-старший получил повышение и был назначен земским стражником Мариампольского городского участка, - переехала в Мариамполь.

 

Это был небольшой уездный городок с населением немногим более четырех тысяч человек. К числу местных достопримечательностей относились мужская классическая гимназия, два кожевенных завода и две фабрики: папиросных гильз и шипучих вод. Громкие названия «завод», «фабрика» не должны вводить в заблуждение: на каждом таком предприятии работало всего по несколько человек.

 

Получивший свое название от расположенного здесь монастыря Марианского ордена, город до 1795 года входил в состав Польши, затем, после ее раздела, достался Пруссии и, наконец, в 1815 году отошел к России. Исторические реалии, а также близость к Литве и расположение в черте оседлости определили весьма пестрый национальный состав горожан, среди которых половину составляли евреи, затем шли в порядке убывания литовцы, поляки, немцы, русские и др. В этой тихой провинции и прошли ранние годы жизни Николая Ежова.

 

Ребенком он рос довольно хилым, что, впрочем, неудивительно: мать была женщиной болезненной, нервной, страдала малокровием; отец много пил - при такой наследственности на хорошее здоровье рассчитывать не приходилось.

 

Когда подошел срок, родители отдали сына в школу. В Мариамполе было три городских начальных училища, из них только одно предназначалось для православных, в нем Ежов, по-видимому, и учился. Продолжительность обучения составляла три года, но Ежов, по его словам, закончил лишь один класс.

 

«Лично меня, - утверждал он в одной из автобиографий, - школьная учеба тяготила, и я всеми способами от нее увиливал»[3].

 

В 1923 г., когда писались эти строки, такое признание не только не компрометировало их автора, но, напротив, свидетельствовало в его пользу, ведь, в отличие от какого-нибудь «гнилого интеллигента», настоящий большевик и должен был познавать окружающую действительность не по учебникам, забивающим голову разным ненужным хламом, а в гуще самой жизни.

 

Однако на самом деле Ежов, похоже, проучился все положенные три года. О том, что он окончил школу, упоминал впоследствии его брат, кроме того, Ежов по части грамотности выгодно отличался от многих своих сверстников, что вряд ли было возможно, отучись он всего один год.

 

Если это предположение верно, то процесс образования должен был завершиться либо в 1905-м, либо в 1906-м, и как раз именно тогда в жизни Ежова происходят важные перемены.

 

К этому времени его отцу пришлось, скорее всего по причине чрезмерного пристрастия к крепким напиткам, оставить службу в земской страже. Какое-то время он работал у местного жителя, занимавшегося убоем скота для армии, а затем открыл чайную в деревне Дегуце в полутора километрах от Мариамполя. Незадолго до этого в Мариамполь из Ковно был переведен его родной 111-й полк, некоторые подразделения которого как раз и разместились в Дегуце, так что основными посетителями чайной стали отпущенные в увольнение солдаты.

 

Особых доходов чайная не приносила, поэтому вскоре Ежов-старший разорился и на последующие десять лет вынужден был переквалифицироваться в маляра. Но еще работая в чайной, он познакомился и подружился с солдатом 111-го полка Николаем Бабулиным, который посватался к сестре Ежова, а впоследствии и женился на ней. Родом он был из Петербурга, и, когда в 1906 г. его служба подошла к концу, вместе с ним в Петербург отправился и одиннадцатилетний Коля Ежов. Брат Бабулина Степан имел в Петербурге небольшую портняжную мастерскую, и было решено, что Ежов поступит к нему в ученье.

 

О годах жизни в Петербурге Ежов в своей автобиографии, написанной в 1923 г., рассказывал так: «С 11 лет отдан был в ученье к портному, родственнику. Через два года (или даже меньше - не помню) по личному настоянию, при содействии отца ушел от портного и поступил в ученье в слесарно-механическую мастерскую. До 1914 года работал на многих заводах Петрограда, в том числе и Путиловском»[4].

 

В своем очерке «Николай Иванович Ежов - сын нужды и борьбы», написанном в начале 1938 г., но так никогда и не опубликованном, известный советский писатель А.А. Фадеев рассказал о том, как проходило становление характера будущего видного деятеля большевистской партии, а тогда четырнадцатилетнего паренька Николая Ежова:

 

«Это был маленький чернявый подросток с лицом открытым и упрямым, с внезапной мальчишеской улыбкой и точными движениями маленьких рук. По условиям тогдашнего заводского обучения, мастер как-то, осердясь, не то толкнул, не то ударил Николая Ежова. Николай схватил клещи, и по мгновенно изменившемуся выражению его лица мастер понял, что надо бежать. Распустив фалды пиджака, вобрав голову в плечи, мастер бежал по цеху, а за ним с клещами в руках, гневно подрагивая тонкими ноздрями, бежал маленький Николай Ежов. За такие дела полагалось бы уволить ученика с завода. Но мастер был человек широких воззрений, дрался не со зла, а больше по привычке. Характер ученика ему понравился. Кроме того, ученик был способным в усвоении материала. И Ежова помиловали»[5].

 

В своей автобиографии Ежов не случайно упомянул Путиловский завод. Его рабочие сыграли важную роль во всех трех русских революциях. Само слово «путиловец» стало синонимом революционера, и после захвата власти большевиками в 1917 г. работа на таком прославленном предприятии была, конечно, очень выигрышным эпизодом в биографии любого партийного или советского функционера.

 

Однако на самом деле никаких достоверных свидетельств того, что Ежов действительно работал на Путиловском или каком-либо другом заводе Петербурга, не существует, а в воспоминаниях брата и племянника о его юношеских годах фигурирует лишь одна освоенная им профессия - портной. По их рассказам выходит, что первые примерно пять лет пребывания в Петербурге Ежов обучался у Степана Бабулина искусству кройки и шитья, а заодно нянчил его маленького сына и выполнял, как это было тогда принято, роль домашней прислуги. Затем в течение некоторого времени работал портным у него же в мастерской, а возможно, и в каких-то других портняжных мастерских. Так что рассказ А.А. Фадеева о четырнадцатилетнем Ежове, гоняющемся с клещами в руках за мастером заводского обучения, можно, судя по всему, отнести к жанру художественной, а не документальной литературы.

 

Из анкет, которые Ежов заполнял в разное время, следует, что в Петербурге он пробыл до 1913-го или до 1914 года, а затем уехал из города. Так, отвечая на вопрос, какие местности России он хорошо знает и сколько лет там прожил, Ежов указывал: «Петроград - с детства до 1913 г., после был наездами»[6]. В другом месте он уточняет: «В 1913 г. за забастовку арестован у резиновой мануфактуры «Треугольник». Выслан из Петербурга»[7]. И, наконец, в автобиографии читаем: «Во время забастовок, связанных с отравлениями в Питере, арестован был на заводе «Треугольник» и выслан из Питера»[8].

 

История, о которой идет речь, началась 12 марта 1914 года, когда около двухсот работниц российско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник» получили отравление при работе с новым клеем. В последующие дни число пострадавших увеличилось в несколько раз, после чего фабрику пришлось временно закрыть.

 

18 марта по инициативе большевистской фракции ситуация на предприятии обсуждалась в Государственной Думе. В эти же дни, в знак протеста против отравления работниц на «Треугольнике» и в связи со второй годовщиной расстрела на Ленских золотых приисках, на многих фабриках и заводах Петербурга, в том числе и на Путиловском, прошли забастовки, в которых приняли участие свыше 70 тысяч человек. Попытки забастовщиков организовать демонстрации с пением революционных песен пресекались полицией, несколько десятков человек было при этом арестовано. Однако напрасно было бы искать в списке задержанных, составленном Департаментом полиции, фамилию Ежова. Но если его не задерживали, значит, не за что было и высылать, тем более что события вокруг «Треугольника» происходили в марте 1914-го, тогда как Ежов чаще всего датирует свой отъезд из Петербурга 1913 годом.

 

Напрашивается предположение, что отъезд Ежова не имел отношения к истории с отравлением, о которой он, видимо, узнал из газет и легко запомнил, ведь фабрика «Треугольник» была ему хорошо знакома, поскольку находилась на той же самой Лейхтенбергской улице, на которой жил в Петербурге он сам. Так как его отъезд из столицы и события вокруг «Треугольника» происходили почти в одно и то же время, трудно, видимо, было впоследствии преодолеть соблазн объединить их причинно-следственной связью. Для молодого и перспективного партийного работника, каким был Ежов в начале 20-х годов, когда заполнял процитированные выше автобиографические документы, его анкета, если писать о ней все, как есть, выглядела бы довольно скромно, и, конечно, упоминание об административной высылке в связи с событием, прогремевшим на всю Россию, делало ее намного солидней.

 

Подлинные причины отъезда Ежова из столицы установить уже невозможно, но судя по всему, никакой политической подоплеки за этим не стояло. Учитывая предрасположенность Ежова к туберкулезу, от которого он пытался излечиться в последующие годы, можно предположить, что петербургский климат был не очень подходящим для его здоровья, и он просто решил вернуться на родину.

 

Погостив у родителей, Ежов отправился на поиски работы, в ходе которых побывал даже за границей. В Сувалкской губернии многие жители уходили в отхожие промыслы за пределы губернии, в том числе и по краткосрочным легитимационным билетам в соседнюю Восточную Пруссию. Ежов также, по-видимому, воспользовался этой возможностью и побывал в восточно-прусском городе Тильзите (о чем он упоминает в одной из анкет), неясно, правда, с какими результатами в смысле трудоустройства.

 

В других же городах он, по его словам, работал у кустарей, а в Ковно - еще и на металлообрабатывающем заводе братьев Тильманс, что, впрочем, вызывает большие сомнения.

 

Возможно, Ежов и дальше оставался бы в родных краях, если бы не начавшаяся война. Территория, на которой он пытался найти применение своим способностям, в одночасье оказалась прифронтовой зоной, и задерживаться здесь стало небезопасно.

 

«Во время войны, - пишет Ежов в автобиографии, - возвратился я обратно в Питер и поступил на работу на Путиловский завод, но через некоторое время (через какое, не помню) попал в число «неблагонадежных», был снят с учета [то есть лишен брони, предоставляемой рабочим оборонных предприятий] и отправлен в армию»[9].

Глава 2. Солдат царской армии

 

В вышедшей в 1937 г. небольшой книжечке «Великая социалистическая революция в СССР» будущий корифей советской исторической науки И.И. Минц, рассказывая о революционном прошлом членов тогдашнего Политбюро ЦК ВКП(б), посвятил несколько строк и Ежову, в частности периоду его службы в царской армии. Минц писал:

 

«Уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны, Ежов был направлен в запасной батальон. Путиловцы в батальоне организовали забастовку - не вышли на занятия и уговорили остальных солдат остаться в казарме. Батальон немедленно расформировали, а зачинщиков забастовки бросили в военно-каторжную тюрьму, в штрафной батальон.

 

Боясь отправки на фронт революционно настроенных солдат, офицеры перевели их в нестроевую команду. Среди переведенных оказалось человек 30 путиловских рабочих. Они организовали выступление солдат против командиров, которое чуть не окончилось убийством начальника команды. В 1916 году в команду приехал начальник артиллерийских мастерских. Ему нужны были токаря и слесаря. Вместе с другими рабочими взяли и Ежова» [10].

 

Стараниями И.И. Минца перед читателем представал образ убежденного противника царского режима, одного из тех, кто в нелегкой борьбе с самодержавием готовил грядущую победу пролетарской революции. Приходится, однако, констатировать, что из всего рассказанного историком действительности соответствуют лишь названия некоторых воинских частей, в которых Ежов и в самом деле служил.

 

Прежде всего следует отметить, что призывался Ежов не из Петербурга, как следует из его автобиографии и из повествования И.И. Минца, а из села Волхонщино Крапивенского уезда Тульской губернии[11]. Здесь, как уже упоминалось, родился и жил до ухода на военную службу его отец, и сюда же, к родственникам по отцовской линии, Ежов переехал после того, как вынужден был в связи с началом войны прервать свои странствия по прибалтийским землям. А это означает, что никакой компании сослуживцев с Путиловского завода, переходящей с ним из одной части в другую и устраивающей там забастовки и подстрекательства к убийству командиров, в солдатской биографии Ежова не было. К тому же «несколько сот путиловцев», о которых упоминает Минц, оказались уволенными и попали в армию только в феврале 1916 г., когда завод из-за забастовок был закрыт, и свыше двух тысяч рабочих призваны на военную службу, причем часть из них, действительно, была отправлена в дисциплинарный батальон. Но Ежов к тому времени давно уже тянул солдатскую лямку.

 

Миф о Ежове - борце против империалистической войны - призван был скрыть подлинные обстоятельства его военной биографии, мало соответствующие тому образу революционно настроенного рабочего, который он создавал в своих анкетах и автобиографиях. Несмотря на то, что Ежов тщательно оберегал свой маленький секрет, Минц, из оказавшихся в его распоряжении документов, знал, как обстояло дело в действительности. Однако, будучи опытным советским историком, он правильно понимал свою задачу и писал не о том, что было, а о том, что должно было быть.

 

Дело в том, что, в отличие от своих сверстников, попавших в армию одновременно с ним, Ежов не был мобилизован, а отправился служить добровольцем (или, как тогда еще говорили, охотником). Из приказа по 76-му запасному пехотному батальону (г. Тула) от 16 июня 1915 г.:

 

«Прибывшего от Крапивенского уездного воинского начальника охотника Николая Ежова... зачислить в списки батальона в 11 роту и на все виды довольствия с 15 сего июня»[12].

 

И везде, в тех частях, где Ежов проходил службу, против его фамилии в списках личного состава всегда указывалось - доброволец.

 

Добровольцем (охотником), согласно тогдашнему Уставу о воинской повинности, можно было стать, либо изъявив желание послужить отечеству раньше положенного срока (к Ежову это не относилось), либо отказавшись от тех или иных льгот, предусматривающих отсрочку или даже освобождение от призыва. Не вполне ясно, какой из льгот Ежов мог воспользоваться, и уж совсем непонятно, что заставило его отказаться от этого подарка судьбы и самому надеть на себя армейский хомут, тем более что все это происходило, напомним, не в мирное, а в военное время. В той среде, к которой он принадлежал, сколько-нибудь заметных патриотических настроений не наблюдалось, и добровольцы среди солдат практически не встречались - на весь Крапивенский уезд таких в тот призыв оказалось, вместе с Ежовым, всего трое. Но так или иначе летом 1915 г. он очутился в запасном батальоне и в течение последующих шести недель осваивал азы солдатской науки: учил уставы, занимался строевой подготовкой, отрабатывал приемы штыкового боя, изучал оружие и участвовал в боевых стрельбах. Наконец, время, отведенное для превращения новобранца в солдата, закончилось, и в конце июля 1915 г. Ежов с маршевой ротой отправился на русско-германский фронт.

 

Прибывшее пополнение было использовано для укомплектования 172-го Лидского пехотного полка, входившего в состав 43-й пехотной дивизии 2-го армейского корпуса 10-й армии Северо-Западного фронта и располагавшегося в тот момент на боевых позициях в районе литовского поселка Людвинов. По иронии судьбы, отсюда до родного Ежову Мариамполя было всего несколько километров.

 

Первые дни пребывания на передовой прошли относительно спокойно, однако затем ситуация изменилась. Взятие немцами в начале августа 1915 г. крепости Ковно, расположенной на правом берегу Немана, значительно осложнило положение русских войск на участке фронта, входящем в зону ответственности 10-й армии. В этих условиях командование армии вынуждено было начать отвод к Неману частей и соединений, держащих оборону южнее Ковно.

 

В ночь на 6 августа, получив приказ на отход, 172-й полк скрытно снялся с занимаемых позиций и после ночного двадцати километрового перехода закрепился на новом рубеже. Однако уже к вечеру передовые отряды немцев подошли вплотную к его позициям и начали окапываться в нескольких сотнях метров от них. В течение последующих трех дней полк подвергался периодическому обстрелу немецкой артиллерии и время от времени отбивал попытки пехоты противника нащупать слабое место в его обороне.

 

Утром 10 августа полк переводится в корпусной резерв. Не участвуя непосредственно в боевых действиях, он перебрасывается из одного опасного района в другой, готовый в любой момент прийти на выручку отступающим частям 2-го корпуса.

 

Вечером 13 августа был получен приказ выдвинуться на позиции в семи километрах восточнее поселка Олита и оказать боевое содействие одному из полков 26-й дивизии, на участке которого обозначилось стремление немцев крупными силами прорвать оборону русских войск.

 

И в этот опасный момент Ежову сильно повезло. Почти две недели, проведенные на передовой, жизнь в окопах, ночные марш-броски, обстрелы и прочие тяготы фронтовой жизни весьма неблагоприятно отразились на его здоровье... и он заболел. Приказом по полку от 14 августа вместе с несколькими другими заболевшими солдатами его отправляют в госпиталь. И очень вовремя, поскольку в ходе начавшихся 14 августа тяжелых боев, продолжавшихся четыре дня, полк потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести свыше тысячи человек, в том числе 16-я рота, куда был зачислен Ежов, - 50 человек.

 

Не исключено, правда, что немного досталось и Ежову. Поскольку его отправка в госпиталь происходила в день начала боев, возможно, при артобстреле позиций русских войск Ежов, не успевший еще эвакуироваться в тыл, был легко ранен. Во всяком случае, в одной из анкет он упоминает о ранении, полученном под Олитой[13], хотя в официальных списках раненных за эти дни его фамилия не значится. Если, однако, Ежов действительно был ранен, то можно предположить, что ясно различимый на всех неотретушированных фотографиях неровный шрам на его правой щеке как раз и является результатом этого ранения.

 

После 14 августа 1915 года следы Ежова на некоторое время теряются. До конца сентября он из госпиталя не вернулся, а за последующий период штабные документы 172-го полка в архиве не сохранились. Возможно, после госпиталя Ежов был направлен в какую-то другую часть, во всяком случае, летом 1916 года он обнаруживается уже в нестроевой команде при штабе Двинского военного округа в Витебске. Нестроевая команда представляла собой своего рода распределительный пункт для тех солдат, которых врачебные комиссии признали непригодными к строевой службе. Отсюда их отправляли во временные командировки или на постоянную работу в тыловые части и подразделения округа (госпитали, хлебопекарни, склады, мастерские и т.д.).

 

Дошла очередь и до Ежова, и в начале июня 1916 года его в составе группы из 135 человек направляют в находящуюся здесь же в Витебске 5-ю подвижную починочную мастерскую.

 

5-я мастерская, занимавшаяся ремонтом артиллерийского вооружения и изготовлением запасных частей к нему, была сформирована летом 1914 года и первое время действительно использовалась в подвижном варианте. После нескольких месяцев работы в Витебске она в начале 1915 года передислоцировалась в Вильно, затем в августе того же года была направлена в Бобруйск, но с полпути переадресована снова в Витебск, где с тех пор и находилась. В сентябре 1916 г. ее переименовали в 5-ю тыловую артиллерийскую мастерскую Северного фронта.

 

В мастерской Ежова ни к какой серьезной работе не приставили, а определили в группу, называвшуюся «рядовые для хозяйственных надобностей». Первые полгода он исполнял эти надобности главным образом в нарядах, заступая чуть ли не через день то дневальным, то в караул. Но наконец ему нашли более подходящее применение.

 

В отличие от большинства своих сослуживцев, Ежов считался грамотным (это специально отмечалось в документах части), и, когда в конце 1916 года в канцелярии мастерской освободилось место писаря, взяли его. Прошло немного времени, и 1 апреля 1917-го Ежову, в числе других солдат, исполнявших в канцелярии обязанности писарей, литографов и переплетчиков, «за отлично-усердную службу при хорошем поведении» было присвоено звание младшего мастерового[14].

 

Четыре месяца спустя - новое повышение. 27 июля 1917 г. с той же, что и прежде, формулировкой ему присваивается звание старшего писаря среднего оклада[15]. (Позднее, стесняясь этой своей писарской должности, малоподходящей для большевика с пролетарским прошлым, Ежов укажет в анкете, что работал в 5-й мастерской сначала мастеровым, а затем старшим мастеровым[16].)

 

Не следует, однако, думать, что круг интересов Ежова ограничивался в это время лишь прилежным исполнением служебных обязанностей. За воротами казармы происходили события, к которым трудно было остаться равнодушным.

Глава 3. Ежов становится большевиком

 

Падение самодержавия встречено было в Витебске, как и во всей стране, с воодушевлением. В ночь на 5 марта 1917 года власть в городе перешла в руки общественного комитета, куда вошли представители от всех основных социальных групп населения. Были приняты решения о разоружении полиции, аресте некоторых должностных лиц прежней администрации, о создании народной милиции и т.д. За сравнительно короткое время официально оформились и развернули бурную деятельность всевозможные партии и движения.

 

18 марта в газетах было помещено объявление организационного комитета Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), извещавшее о предстоящем собрании, на которое приглашались рабочие, солдаты и все прочие граждане. «Товарищи рабочие! - говорилось в обращении. - Ваша старая партия, стоявшая всегда на страже ваших интересов, приглашает вас встать в ее ряды. После долгой борьбы наше красное знамя было наконец выкинуто и в нашем городе, стать под это знамя зовет вас организационный комитет»[17].

 

Самостоятельной социал-демократической организации в Витебске к моменту Февральской революции не существовало, имелись лишь отдельные члены партии и группы сочувствующих, не связанные между собой. В то время левое и правое течения российской социал-демократии - большевики и меньшевики - еще окончательно не размежевались, поэтому организация создавалась как их совместное детище, тем более что в Витебске меньшевики были в основном представлены своим левым крылом - так называемыми меньшевиками-интернационалистами, занимавшими по многим вопросам позиции, сходные с большевистскими.

 

Как и все города России, Витебск стал в то время ареной жарких споров о путях дальнейшего развития страны. На многочисленных митингах и собраниях большевики выступали со страстными зажигательными речами, в которых разоблачали представителей остальных партий как соглашателей и болтунов, неспособных на решительные действия в интересах трудящихся. После пяти или шести таких выступлении за ними укрепилась устойчивая репутация провокаторов и экстремистов, и на собраниях им даже перестали предоставлять слово, так что выступать часто приходилось под прикрытием сочувствующих организаций.

 

Знакомство Ежова с местными большевиками произошло, судя по всему, в начале апреля 1917 года. 3 апреля в помещении городского театра состоялся один из первых общегородских митингов, на котором, в частности, выступил вернувшийся из сибирской ссылки большевик Б.Д. Пинсон - бывший витебский рабочий-печатник. После выступления его окружили на улице человек пятнадцать молодых рабочих и солдат. Они предложили собраться и поподробнее поговорить на интересующие их темы.

 

«Помнится, что среди этих товарищей были... и солдаты починочной мастерской Баранов, Рабкин, Ежов», - вспоминал впоследствии Б. Д. Пинсон[18].

 

Простые и ясные лозунги большевиков пришлись Ежову по душе, и некоторое время спустя, утвердившись в правильности своего выбора, он принимает решение вступить в созданную ими организацию.

 

В большевистской иерархии ценностей время вступления в партию занимало одно из первых мест. Наибольшим уважением пользовались те, кто сделал это еще до Февральской революции 1917 г., то есть когда такой поступок был сопряжен с риском оказаться в тюрьме или ссылке. Важную роль играл также и год вступления - чем ближе ко времени основания партии (1898 г.), тем почетнее. Менее престижным было стать членом партии в период между Февральской и Октябрьской революциями, в этом случае значение имел уже месяц вступления, и тоже, чем раньше, тем лучше.

 

Как следует из анкет, заполненных Ежовым в начале 20-х гг., в партию его приняли 5 мая 1917 г.[19] Это означало, что уже через два месяца после свержения самодержавия он сумел сориентироваться во всем многообразии политических течений и выбрать единственно правильное из них. С другой стороны, можно было, вроде бы, и не тратить время на раздумья, тем более что в своей автобиографии Ежов упоминал не только о знакомстве с большевиками еще с 1912 г., но и о посильном участии в той работе, которую они проводили на Путиловском заводе.

 

Осознав впоследствии, что передовому рабочему ни к чему было тратить на раздумья даже и два месяца, Ежов с 1927 г. начинает в документах датой своего вступления в партию называть уже не май, а март 1917 года.

 

В действительности же ни в мае, ни тем более в марте 1917 г. вступать Ежову в Витебске было просто некуда. Первое организационное собрание большевиков и меньшевиков-интернационалистов удалось провести только 20 июня 1917 г., а второе, на котором и была наконец образована городская организация, названная в уступку меньшевикам- интернационалистам «РСДРП (интернационалистов)», - лишь 2 июля того же года. (В сентябре 1917 г., когда витебская организация уже окончательно перешла на большевистские рельсы, слово «интернационалистов» в ее названии заменили на общепринятое «большевиков», сокращенно РСДРП(б). 1 октября 1917 г. была создана уже и губернская организация РСДРП(б).)

 

Но если обе сообщаемые Ежовым даты вступления в партию не верны, то когда же на самом деле произошло это событие? Как следует из документов витебской организации РСДРП (интернационалистов), в ее ряды Николай Ежов вступил 3 августа 1917 г., став девяносто шестым ее членом[20].

 

Молодой партиец с энтузиазмом включился в работу, которую вели местные большевики. Их главная задача в этот период заключалась в расширении своего влияния на население и, в первую очередь, на солдат гарнизона. С этой целью были созданы агитационные группы, которые занимались распространением большевистских газет и листовок, в большом количестве поступающих из Петрограда, Москвы и Минска. На предприятиях и в частях устраивались митинги и собрания, создавались партийные ячейки. Ежов принимал непосредственное участие во всех этих мероприятиях, действуя как молодой большевик под началом более опытных товарищей по партии.

 

И трудились они не напрасно. Авторитет большевиков, особенно среди солдат, неуклонно возрастал, и в ходе выборов в городскую Думу, состоявшихся в августе 1917 г., они получили в ней довольно много мест.

 

Другим важным участком работы была помощь солдатам-большевикам, содержавшимся в местной тюрьме за агитацию против Временного правительства. Они были арестованы в так называемые «июльские дни», когда по всей стране большевики подверглись гонениям после разгона спровоцированной ими вооруженной демонстрации в Петрограде 4 июля 1917 года. Ежов участвовал в налаживании связи с заключенными, помогал собирать деньги для них.

 

За служебными заботами и партийными поручениями незаметно пролетели август и сентябрь 1917 г., наступил октябрь, и в один из его последних дней партия, к которой принадлежал Ежов, из оппозиционной внезапно превратилась в правящую.

 

После того, как стало известно о событиях в Петрограде, во все части гарнизона были направлены представители агитационной секции губернского комитета партии (губкома) с задачей организовать митинги в поддержку переворота. На состоявшемся 26 октября экстренном заседании губкома был организован Военно-революционный комитет (ВРК), большевистский по своему составу. Опираясь на солдат гарнизона, среди которых большевики имели значительное число своих сторонников, ВРК взял под свой контроль почту, телеграф, железнодорожную станцию, штаб Двинского военного округа, другие объекты, и к 28 октября город был уже полностью в его руках.

 

Поскольку в Витебске значительная часть населения поддерживала меньшевиков и эсеров, действия большевиков были расценены многими как узурпация власти, и даже среди рабочих отношение к перевороту в городе и стране было далеко не однозначным. Один из витебских большевиков вспоминал впоследствии:

 

«Приходилось тогда слышать от лучших рабочих... речи, в духе всего тогдашнего букета истерических выкриков... вроде следующих: «Вы жандармы, вы арестовываете социалистов, вы авантюристы, вы не считаетесь с волеизъявлением народа, вы создаете почву для реакции, для прихода Романовых» и т.д.»[21].

 

«Нужно было развернуть колоссальную энергию, дабы отбить все атаки меньшевиков, - писал другой очевидец событий. - Большевики изнемогали под этой работой, на каждого большевика имелись десятки весьма зубастых меньшевиков и эсеров, нужно было поспеть на каждое собрание, на каждый митинг и везде столкнуться с более опытным оратором»[22].

 

Тем не менее большевики, выставив в качестве главного аргумента войска местного гарнизона, сумели «убедить» всех недовольных. Город был объявлен на осадном положении. Во все важные государственные учреждения были направлены политические комиссары. Такие же комиссары были назначены в войсковых частях с поручением следить за поведением командиров и обо всем подозрительном сообщать Военно-революционному комитету. Была создана специальная группа для осуществления цензуры печати и закрыта газета «Известия», издаваемая городским Советом рабочих и солдатских депутатов, большинство в котором принадлежало эсерам и меньшевикам. Среди чиновников госучреждений и офицеров гарнизона, саботирующих указания большевиков, были произведены аресты.

 

Однако обстановка в войсках не позволяла рассчитывать на то, что этот безотказный пока инструмент будет так же надежно действовать и впредь. Накопившаяся за годы войны усталость, непрерывные разговоры о мире с немцами и роспуске армии, а также атмосфера всеобщей анархии быстро разлагали гарнизон. Демобилизационные настроения вскоре приобрели форму самовольного ухода из частей, и их численность непрерывно сокращалась.

 

Для городской парторганизации вопросом жизни и смерти стало создание собственных военных сил. Опыт такой в стране был. После Февральской революции во многих городах России появились вооруженные отряды из добровольцев - Красная гвардия. Теперь то же самое нужно было сделать и в Витебске.

 

Первыми красногвардейцами записались все члены Военно-революционного комитета и десятка два рядовых коммунистов. Затем добавились человек пятьдесят молодежи из числа рабочих-железнодорожников и около трехсот солдат. Среди них был, возможно, и Ежов, но возглавлял Красную гвардию не он, хотя впоследствии подобные утверждения иногда появлялись в печати.

 

Так, 14 июня 1938 года в газете «Советская Белоруссия» были помещены воспоминания некоего В.С. Романовского как раз об этом периоде жизни Ежова. Вот что он написал, точнее - что было напечатано в газете:

 

«Прослышал я, что есть в Витебске такой слесарь-большевик Ежов, который организует красногвардейские отряды для того, чтобы раз и навсегда прогнать капиталистов. Я туда и записался. Однажды пошел я на сбор отряда, а начальник мне и говорит:

 

Хочешь, Романовский, Ежова послушать?

 

Хочу, - говорю, - товарищ начальник.

 

Ну так иди вот с этими тремя товарищами в пятые артиллерийские мастерские. Там Ежов и выступает.

 

В мастерской мы застали множество народа. «Вот и Ежов», - показали мне на человека небольшого роста. Первое мгновение я даже не поверил. На бочке стоял человек нашего выгляду [так в тексте], в простой потертой одежде и запросто беседовал с рабочими. По тому, как Ежов говорил, понял я нутром, сердцем, что меньшевики - это та погань, которую надо вышвыривать нам, рабочим, из своих рядов.

 

Впечатление на меня митинг произвел огромное. Я не мог молчать и часу. Пришел к себе на линию, собрал рабочих-путейцев и давай им рассказывать о митинге, о товарище Ежове. После этого многие путейцы записались в красногвардейцы».

 

Чтобы у читателя не сложилось после этих слов преувеличенного представления об ораторских способностях Ежова, приведем отрывок из еще одних воспоминаний. Их, примерно в то же время, подготовил для журнала «Партийное строительство» витебский коммунист А.А. Дризул, работавший вместе с Ежовым в 5-й артиллерийской мастерской.

 

«Ежов, - пишет он, - мало выступал. Он два-три слова скажет... Он не любил выступать»[23].

 

В отредактированном, но все равно так и не опубликованном варианте воспоминаний эта особенность Ежова была уже не только упомянута, но и обоснована:

 

«Принимая активнейшее участие в организации огромной политической работы в массах, сам Ежов редко когда выступал на больших митингах. Его характерной чертой было «меньше слов - больше дела»[24].

 

Руководящую роль в создании витебской Красной гвардии приписывал Ежову и уже упоминавшийся советский историк И.И. Минц.

 

«Ежов, - утверждал он, - создавал Красную гвардию, сам подбирал участников, сам обучал их, доставал оружие»[25].

 

На самом же деле, если Ежов и был в Красной гвардии, то, скорее всего, в качестве рядового красногвардейца, да и то лишь в свободное от исполнения своих солдатских обязанностей время. Будь иначе, он не забыл бы упомянуть об этом в анкете или автобиографии.

 

Никаких особо героических дел витебская Красная гвардия за сравнительно недолгий период своего существования совершить не успела. Что касается Ежова, то он вскоре заболел, попал в госпиталь, но полностью поправить там здоровье не смог и по возвращении в часть был 6 января 1918 г. уволен в отпуск по болезни сроком на шесть месяцев. Больше, однако, в Витебск он уже не вернулся, да и некуда было возвращаться, даже если и захотеть. Через несколько недель после его отъезда вместе с окончательно развалившейся русской армией прекратила свое существование и 5-я артиллерийская мастерская.

 

Завершая рассказ о витебском периоде жизни Ежова, стоит привести отрывок из письма, которое он несколько лет спустя прислал своему партийному наставнику Б.Д. Пинсону. Вспоминая об участии в деятельности витебской парторганизации, Ежов писал:

 

«... Ты помнишь, верно, нашу совместную работу в Витебске в 1917 году?.. Я припоминаю свою работу в пятой артиллерийской мастерской, припоминаю технику распространения «Правды», сбор денежных средств и т.д. Каждое большевистское слово воспринималось тогда как нечто незыблемое, святое... Вспоминаю, как ко мне подошел член комитета тов. Шифрес* и сказал: «Нам необходимо, товарищ Ежов, организовать во всех частях ячейки, вы будете работать со мной». Шел я тогда в казарму и ног под собой не чувствовал - мне поручили серьезную работу!

 

Затем вспоминается время военного сбора и другие яркие боевые моменты Октября. Как-то ты ко мне подошел и от имени комитета похвалил мою деятельность - в тот момент я был на «десятом небе». С удовольствием припоминаю, как по поручению комитета я наладил связь с заключенными нашими товарищами...

 

Но больше всего мне запомнился Великий Октябрьский переворот и наша встреча в первом штабе. Ты, заметив меня, быстро подошел и, пожав мне руку, несколько раз крепко поцеловал. Этого мгновения, великого и счастливого, я никогда не забуду»[26].

 

* Шифрес А.Л. - член первого витебского городского комитета РСДРП (интернационалистов)         

 

Приведенный фрагмент письма содержит, на наш взгляд, важные детали, позволяющие понять особенности психологического склада его автора. По-видимому, Ежов не особенно высоко оценивал свои способности и возможности. Наверное, и маленький рост (157 см) тоже не прибавлял ему уверенности в себе. Поэтому привлечение к участию в каком-нибудь важном и ответственном деле воспринималось им как огромное доверие, которое нужно оправдать во что бы то ни стало. Такое отношение к порученному делу способствовало постепенному развитию у Ежова своего рода исполнительского фанатизма, о чем свидетельствует характеристика, которую много лет спустя дал ему один из его непосредственных руководителей, И.М. Москвин.

 

«Я не знаю, - говорил он, - более идеального работника, чем Ежов. Вернее не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным - он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: он не умеет останавливаться. Иногда существуют такие ситуации, когда невозможно что-то сделать, надо остановиться. Ежов - не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить...» [27]

 

Похоже, что фанатичная исполнительность Ежова и объясняет во многом, почему именно на нем и остановился сталинский выбор, когда диктатору потребовался человек, готовый безоговорочно выполнять любые его поручения. И Ежов в очередной и последний раз сумел тогда оправдать оказанное ему «доверие».

 

* * *

 

В 1914 году, спасаясь от начавшейся войны, родители Ежова переселились в

Вышневолоцкий уезд Тверской губернии. Теперь, получив отпуск по болезни, сюда направился и Ежов. Восстановив здоровье и отдохнув, он принялся за поиски работы, в результате чего оказался в расположенном в десяти километрах от Вышнего Волочка селении Ключино, на стекольном заводе Болотина, точнее бывшем заводе Болотина, поскольку после Октябрьской революции предприятие было у владельца отобрано.

 

Завод, как и вся стекольная промышленность России, переживал тогда не лучшие времена. Не связанная с военными заказами отрасль, постоянно сталкивающаяся с нехваткой сырья, рабочих рук, транспортными проблемами и т.д., постепенно деградировала, следствием чего явилось резкое сокращение стекольного производства. Уже к концу 1916 году на заводе Болотина из четырех стекловаренных печей действовала лишь одна. За 1917-1918 гг. ситуация, естественно, не улучшилась, так как в результате социально-экономической политики новых властей хозяйственная жизнь и страны в целом и отдельного предприятия в частности была окончательно дезорганизована. В единственной из работающих печей рабочие время от времени, заготовив всем коллективом дрова, варили оконное стекло, которое затем обменивали в деревнях на хлеб и картофель.

 

На заводе Ежов, по словам его брата, работал охранником. Правда, сам Ежов позднее в анкетах указывал, что выполнял на предприятии обязанности председателя и секретаря заводского комитета профсоюза, а по партийной линии - заведующего партийным клубом[28]. Учитывая, однако, его любовь к приукрашиванию своей биографии, можно предположить, что и эти утверждения, скорее всего, являются очередными фантазиями на биографические темы.

 

Но кем бы Ежов на заводе Болотина ни трудился, закончилось все это в апреле 1919 г., когда партия призвала его стать на защиту социалистического отечества, которое в тот момент подвергалось очередному испытанию на прочность на фронтах длящейся уже больше года Гражданской войны.

 

В результате начавшегося в марте 1919 г. наступления войск адмирала Колчака на Восточном фронте, обстановка здесь значительно осложнилась, и уже к середине апреля был утерян контроль над территорией в 300 тысяч квадратных километров, на которой проживало свыше пяти миллионов человек.

 

В этих условиях было принято решение о проведении общепартийной мобилизации и направлении в армию не менее 10-20% коммунистов. Одновременно профсоюзным организациям было рекомендовано провести проверочную регистрацию своих членов и отправить на фронт тех, без кого можно обойтись на производстве.

 

Сочетание всех этих обстоятельств и привело к тому, что пробывший на «гражданке» чуть больше года Ежов снова оказался под ружьем. В 1937 году в многотиражке стекольного завода, называвшегося тогда уже «Красный май», появилось идиллическое описание сцены прощания Ежова с товарищами по работе.

 

«Когда над всей Россией нависла темная туча белогвардейщины и интервентов, - вспоминала одна из работниц, - Николай Иванович по зову партии первым пошел с завода на защиту нашей великой страны. Я никогда не забуду последние прощальные слова товарища Ежова. Когда мы, молодежь, собрались вместе, он встал и тепло сказал: «До свидания, товарищи! Меня зовет партия. Я уезжаю защищать ваше счастливое будущее»[29].

 

С этими, а может быть, с какими-то другими словами, которые уже никогда не станут известны, Ежов покинул стекольный завод и отправился на войну с Колчаком.

Глава 4. Военный комиссар

 

Шел класс против класса. Земля полыхала.

И родина кровью в те дни истекала.

Сжимали враги нас зловещим кольцом –

Железом и сталью, огнем и свинцом.

Я прошлое помню. В закатах багровых

Я вижу сквозь дым комиссара Ежова.

Сверкая булатом, он смело ведет

В атаки одетый в шинели народ.

 

Джамбул. «Нарком Ежов» (1937 г.)

 

В официальной биографии Ежова его деятельность в первые годы Советской власти описывается так: «Принимал активное участие в Октябрьской революции и Гражданской войне... был военным комиссаром ряда красноармейских частей»[30].

 

Александр Фадеев, работая над уже упоминавшимся очерком «Николай Иванович Ежов - сын нужды и борьбы», такими скупыми сведениями довольствоваться, конечно, не мог и взялся дополнить их описанием ратных подвигов Ежова на Восточном фронте. Для начала писатель решил дать портретно-психологическую характеристику своего героя:

 

«Очень еще юный чернявый парень с густыми черными бровями: мечтательное выражение глаз при сильной складке губ, лицо одухотворенное, волевое... В бою не проявлял никаких черт показного героизма. Героизм его был так же прост и естественен, как он сам»[31].

 

Красноармейская часть, куда Ежова назначили комиссаром, входила, по словам Фадеева, в состав Южной группы войск, которой командовал прославленный полководец Гражданской войны М.В. Фрунзе. И вот однажды...

 

«Дивизия, в которой он служил комиссаром, штурмовала важный стратегический пункт - деревню Иващенково. Противник сосредоточил в ней отборные части. Много раз деревня переходила из рук в руки. Ежов несколько дней не выходил из боев. В последней решающей атаке под сильным пулеметным и артиллерийским огнем противника Ежов был ранен тремя осколками, один из которых пробил ему челюсть. Деревня была взята красными.

 

Тяжелое ранение надолго вывело Ежова из строя. На всю жизнь у него сохранился шрам правее подбородка. Но этот человек не мог долго жить в бездействии...»[32]

 

Выше уже приводился рассказ И.И. Минца о службе Ежова в царской армии и отмечалось, что действительности в нем соответствовали лишь названия некоторых воинских частей, в которых Ежов и в самом деле служил. Фадеев пошел дальше. В его очерке действительности соответствует, до какой-то степени, только описание внешнего вида Ежова в ту пору. Все остальное - плод богатого воображения то ли автора, то ли самого Ежова, поскольку боевые эпизоды у деревни Иващенково пересказаны, судя по всему, с его слов. Нечто похожее Ежов примерно в это же время рассказывал и своим сослуживцам. Один из них вспоминал позднее, как в 1937 г. на банкете, устроенном по случаю награждения группы работников НКВД, подвыпивший Ежов поведал присутствующим о своем героическом прошлом периода Гражданской войны. Речь, в частности, шла о ранении в лицо, полученном в одном из боев, а также о том, как за выполнение ответственного боевого задания он был награжден орденом Красного Знамени. Примечательной была концовка этого рассказа. Когда лежащему в госпитале Ежову принесли для вручения орден, он, узнав, что приказ о награждении подписан председателем Реввоенсовета республики Л.Д. Троцким, отказался получать награду и даже бросил орден на пол[33]. Уже тогда - должны были сделать вывод слушатели - он, Ежов, понимал, что Троцкий - это враг партии.

 

В реальной жизни, однако, все было намного проще, поскольку в Красной Армии Ежов служил исключительно в тыловых частях и ни в каких боях участия никогда не принимал.

 

Военная служба складывалась у него таким образом. Выехав из Вышнего Волочка, Ежов и мобилизованные одновременно с ним партийные и профсоюзные активисты, прежде чем попасть на Восточный фронт, сделали остановку в г. Зубцове той же Тверской губернии, где их должны были распределить по отдельным частям в соответствии с присланными заявками. Помимо прочего, пришел заказ на пополнение для Красного запасного электротехнического батальона, дислоцированного в Саратове. Затребованное количество людей почти уже набрали, нужен был еще один человек. Предложили Ежову. Он согласился.

 

Перед отъездом из Зубцова Ежов зашел на местный базар прикупить продуктов, благо сослуживцы, провожая, собрали ему в дорогу немного денег. Попутчики же Ежова оказались без копейки, но, как вспоминал впоследствии один из них, Ежов не стал жадничать и разделил купленное на всех[34]. По тем временам и тем обстоятельствам (у Ежова начиналась цинга, и свежие продукты были ему крайне необходимы) это был, конечно, поступок.

 

Без особых сложностей добрались до Саратова, и 28 апреля 1919 г. Ежов был зачислен в состав Красного запасного электротехнического батальона, в команду слухачей, в которой обучали радиоделу будущих радистов.

 

Батальон, сформированный в 1915 г., первоначально размещался в Петрограде, затем был переведен в Саратов. В его задачу входила подготовка разнообразных специалистов военно-технического профиля: радистов, мотористов, минеров, прожектористов и т.д. К весне 1919 г. в батальоне насчитывалось около полутора тысяч человек, из них около ста человек командного, а остальные - переменного состава.

 

10 мая 1919 г. на очередном общем партийном собрании Ежов был включен в состав батальонной парторганизации. На этом же собрании было рассмотрено предложение военного комиссара Приволжского военного округа об учреждении в ротах и командах должности политических руководителей (политруков). Предполагалось, в частности, что они будут ежедневно по одному часу заниматься политграмотой с красноармейцами своего подразделения. Из двадцати кандидатур выбрали одиннадцать политруков, одним из которых стал Ежов. По-видимому, были приняты во внимание его работа на знаменитом своими революционными традициями Путиловском заводе, о чем он наверняка сообщил новым товарищам по партии, и дореволюционный партстаж. Кроме Ежова, еще один избранный политрук оказался из команды слухачей, поэтому по взаимной договоренности Ежов был переведен в другое подразделение - в команду по формированию полевых радиостанций.

 

Прошло немного времени, и выяснилось, что собственная политическая подготовка политруков оставляет желать лучшего. В связи с этим было принято решение самостоятельных докладов не читать, а воспитывать красноармейские массы методом собеседований, выбирая такие темы, которые представляли бы интерес для слушателей. Впрочем, особых иллюзий по поводу заинтересованности солдат в такого рода разговорах никто не питал, поэтому рекомендовалось «в случае надобности употреблять некоторое понуждение для привлечения их на собеседования»[35].

 

Однако принуждение оказалось не самым удачным способом для приобщения красноармейцев к разговорам «по душам». В результате все в конце концов свелось к чтению газет и традиционным докладам о текущем моменте. Такими же докладами коммунисты батальона регулярно просвещали на Партсобраниях друг друга. Дошла очередь и до Ежова. Как отмечалось в протоколе партийного собрания от 24 мая 1919 г., «т. Ежов в своем докладе обрисовал все важнейшие социалистические партии: социал- революционеров, анархистов и социал-демократов, их строение, на кого они опираются и какие цели преследуют»[36].

 

С момента появления Ежова в батальоне прошло не так уж много времени, но он уже успел завоевать авторитет в парторганизации, и, когда в начале мая 1919 г. проводились довыборы президиума партийной ячейки взамен убывших коммунистов, кандидатура Ежова получила наибольшее число голосов - 36 из 48. На состоявшемся на следующий день заседании президиума он был избран его председателем.

 

Между тем, оставаясь еще де-факто в составе электротехнического батальона, и сам Ежов, и значительная часть его сослуживцев де-юре числились уже в списках другой части. Именовалась она 2-й базой радиотелеграфных формирований, и в ее составе Ежову предстояло провести два года - весь оставшийся срок его военной службы.

 

Создание радиобаз началось в конце 1918 года. В наследство от старой армии Красная Армия получила некоторое количество действующих радиостанций, еще часть радиостанций нуждалась в ремонте. Одновременно ощущалась острая нехватка кадров квалифицированных радистов, масштабы подготовки которых не соответствовали возрастающим потребностям, в особенности в свете запланированного резкого увеличения численности армии. Поэтому приказом Реввоенсовета республики от 22 ноября 1918 г. для скорейшего формирования радиотелеграфных частей и более рационального использования радиотелеграфного имущества, оставшегося после войны, было предписано приступить к созданию баз радиотелеграфных формирований. В состав каждой радиобазы должны были входить дивизион формирований, радиотелеграфная школа, лаборатория с учебно-опытной радиостанцией, а также склад-мастерская для ремонта и сборки радиостанций всех типов.

 

Дивизион формирований, получая радиостанции со склада и подготовленных специалистов из радиошколы, должен был в течение года формировать и отправлять в действующую армию порядка 80 радиостанций различных типов, полностью укомплектованных личным составом.

 

1-я радиобаза была создана во Владимире зимой 1919 года. 2-я база начала создаваться в мае в Саратове на основе тех подразделений Красного запасного электротехнического батальона, в которых готовили специалистов радиотехнического профиля, так что в начале июня 1919 г. команда формирования полевых радиостанций, где служил Ежов, была зачислена в штат радиобазы в качестве 1-й роты дивизиона формирований.

 

А тем временем обстановка на театрах военных действий оставалась сложной и противоречивой. На Восточном фронте Красная Армия, громя Колчака, стремительно продвигалась к Уралу, на Южном - сама отступала под ударами Деникина. Расположенная на правом крыле деникинских войск Кавказская армия генерала Врангеля 30 июня 1919 г. овладела Царицыном, обеспечив себе плацдарм для дальнейшего наступления на Саратов.

 

3 июля Саратовская губерния была объявлена на осадном положении. Некоторые из размещенных здесь тыловых частей получили распоряжение подготовиться к эвакуации, в их числе оказалась и 2-я радиобаза, которой было приказано передислоцироваться в Арзамас. Предполагалось личный состав и имущество перевезти по Волге в Нижний Новгород, а оттуда доставить к месту назначения железнодорожным путем.

 

31 июля 1919 г., погрузившись на пароход и две баржи, радиобаза отправилась в путь. Однако в это время посланные в Арзамас квартирьеры установили, что в городе, переполненном частями и подразделениями Восточного фронта, в распоряжение радиобазы могли быть выделены лишь несколько помещений казарменного типа. Лицам командного состава и семейным военнослужащим жить было негде - снять в городе частную квартиру было практически невозможно.

 

Срочно оповестили руководство в Москве, и приказ радиобазе был изменен. Конечным пунктом маршрута была теперь определена Казань, к которой небольшой караван из трех судов в это время как раз и приближался.

 

Сразу же по прибытии в Казань Ежов получил новую должность - стал переписчиком при комиссаре управления базы. Однако на этом посту, не совсем подходящем для коммуниста с дореволюционным партстажем, он пробыл недолго, и уже два месяца спустя, 18 октября 1919 г., его назначают военным комиссаром радиотелеграфной школы, входившей в состав радиобазы.

 

Институт военных комиссаров, или, сокращенно, военкомов, был введен весной 1918 г. в качестве меры, позволяющей партии осуществлять политический контроль над армией в целом и над военными специалистами (военспецами), доставшимися от старой армии, в особенности. Учитывая важность задачи, комиссары должны были отбираться из числа «безупречных революционеров, способных в самые критические минуты и в самых трудных обстоятельствах оставаться воплощением революционного долга»[37].

 

Сначала военкомы назначались, главным образом, в центральный военный аппарат, а также фронтовые и армейские органы управления, но к 1919 г. они уже действовали во всех соединениях и частях Красной Армии. В связи с этим расширились и их функции. Комиссары должны были заниматься политико-моральным воспитанием личного состава, насаждать и укреплять дисциплину, вникать во все стороны административной и хозяйственной деятельности воинских частей, жизни и быта военнослужащих. Утвержденная в январе 1919 г. инструкция парторганизациям армии и флота закрепила за военкомами также и функции руководителей партийных ячеек.

 

В документах 2-й базы радиотелеграфных формирований, хранящихся в Российском государственном военном архиве, нет никаких материалов, позволяющих судить о деятельности Ежова в качестве военного комиссара радиошколы базы. Можно предположить, что его работа не очень отличалась от того, чем занимались в это время комиссары во всех остальных частях Красной Армии. Правда, контроль за военспецами, в данном случае преподавателями школы, затруднялся тем, что из-за отсутствия специальных знаний Ежов не мог квалифицированно разбираться в правильности тех или иных решений, касающихся учебного процесса. Поэтому в эти вопросы он старался особенно не вмешиваться, проводя большую часть рабочего времени в мастерской радиобазы, а свободного - в библиотеке за чтением специальной или общеобразовательной литературы.

 

Неожиданно в начале 1920 года спокойная жизнь радиошколы оказалась нарушена. Ежову и начальнику радиошколы, бывшему подпоручику царской армии А.Я. Магнушевскому, Особым отделом Запасной армии были предъявлены обвинения в нарушении установленного порядка приема в школу, в результате чего среди обучающихся оказалось несколько человек, дезертировавших ранее из Красной Армии. Учитывая, что ни Магнушевский, ни Ежов не преследовали личных корыстных целей, а руководствовались лишь желанием укомплектовать школу, военный трибунал Запасной армии, рассматривавший этот вопрос на своем заседании 5 февраля 1920 г., ограничился сравнительно мягкими мерами воздействия. Магнушевский был приговорен к двум годам условно, а Ежову был объявлен строгий выговор с предупреждением, при этом, в отличие от Магнушевского, ему удалось сохранить занимаемую должность[38].

 

Исполняя обязанности комиссара школы, Ежов сначала эпизодически, а затем и постоянно замещал комиссара базы, когда тот был болен или находился в командировке. В этом качестве ему время от времени приходилось представлять коллектив радиобазы на различных районных или городских собраниях, выполнять отдельные поручения районного комитета партии, например выступать с политическими докладами на том или ином предприятии города. Однако до начала 1921 г. его участие в деятельности городской, а тем более областной парторганизации было, в общем, малозаметным.

 

Ситуация изменилась в феврале 1921 года. 6 февраля в местной газете были в дискуссионном порядке напечатаны от имени шести коммунистов тезисы о партийном строительстве (так называемые «тезисы шести»). Одним из тех, кто подписал документ, был Ежов, другим - его непосредственный начальник, комиссар 2-й радиобазы Я.Г. Савцов. В тезисах излагались взгляды авторов на принципы взаимодействия всех звеньев партийной организации - от первичной ячейки до областного комитета (обкома) - на основе четкого разграничения функций и полномочий каждого звена. Высказывались также критические замечания в адрес обкома. В частности, указывалось на оторванность высших партийных органов от низших, на перегруженность руководящих партработников другими ответственными должностями, что мешает им сосредоточиться на партийной работе и служит предметом всевозможных нареканий на оторванность «верхов» от масс. В связи с этим было высказано мнение о необходимости освобождения членов бюро областного комитета партии от любых других обязанностей.

 

Таким образом, «тезисы шести» как бы переносили на местную почву ту дискуссию о партийном строительстве, которая за несколько месяцев до этого, в сентябре 1920 г., состоялась на IX конференции РКП(б)*.

 

* В РКП(б), то есть в Российскую коммунистическую партию (большевиков) РСДРП (б) была переименована в 1918 г.

 

После опубликования тезисов началось их триумфальное шествие по партийным организациям Казани. К ним присоединялись и отдельные ячейки, и целые районные комитеты. На прошедшей 20 февраля 1921 г. казанской общегородской партийной конференции после заслушивания доклада о партийном строительстве, сделанного представителем обкома, слово для содоклада было предоставлено одному из авторов «тезисов шести», начальнику политуправления Запасной армии и по совместительству заведующему агитационно-пропагандистским отделом обкома С.З. Слуцкому. В своем выступлении он заявил, что после IX партконференции не было принято никаких мер по оздоровлению партии и что нужны не только хорошие программы работы, но и гарантии того, что они будут выполняться. К числу таких гарантий относятся: выдвижение коммунистов в состав руководящих партийных структур в зависимости от способности к партийной работе, а не занимаемого высокого поста в советских органах, как это часто бывает; предоставление общим партийным собраниям их полных прав, из-за отсутствия которых эти собрания превращены теперь в фикцию; отчеты районных комитетов перед ячейками и вынесение последними по этому поводу тех или иных решений, направляемых затем в областной комитет; ежемесячная оценка ячейками деятельности прикрепленных к ним руководящих работников, чтобы те не игнорировали своей обязанности работать в массах и т.д.

 

Конференция приняла решение взять «тезисы шести» за основу и с учетом платформы обкома выработать единую позицию. Неделю спустя состоялась 2-я татарская областная партконференция. В принятых на ней решениях по организационному вопросу все основные предложения, содержащиеся в «тезисах шести», были учтены.

 

Прошедшая в феврале 1921 г. трехнедельная дискуссия сыграла важную роль в дальнейшей судьбе Ежова. Его подпись под получившими такую популярность «тезисами шести» не осталась незамеченной, и в ходе состоявшихся на заключительном этапе областной партконференции выборов руководящих органов Ежов получил свою первую, хотя и самую низшую в областной иерархии, партийную должность - был избран кандидатом в члены ревизионной комиссии.

 

Два месяца спустя, 21 апреля 1921 г., он избирается членом Кремлевского районного комитета партии г. Казани, а на следующий день на первом организационном собрании райкома, оставаясь военным комиссаром радиошколы, назначается по совместительству заведующим агитпропотделом райкома.

 

13 мая 1921 г., в связи с отбытием комиссара 2-й радиобазы к новому месту службы, Ежов был назначен на освободившуюся должность. Его авторитет продолжает расти. В местной газете публикуются заметки, в которых работа партийной организации радиобазы рассматривается в качестве примера для подражания. И как закономерный итог - 24 июня на 3-й областной партконференции Ежова избирают членом бюро Татарского областного комитета РКП(б). При распределении обязанностей между членами бюро ему было поручено возглавить агитпропотдел обкома.

 

Не оставался Ежов в стороне и от советской работы. В начале июня того же года он в очередной раз избирается в казанский городской Совет, а в конце того же месяца на 2-м Всетатарском съезде Советов становится членом президиума Всетатарского Центрального исполнительного комитета (ЦИК).

 

Активно участвуя в проводившихся в тот период избирательных кампаниях, Ежов, как и положено политическому борцу партии, проводит разъяснительную работу среди личного состава радиобазы, активно разоблачает «чуждые» взгляды и «обывательские» суждения. Вот характерная зарисовка с натуры, относящаяся к периоду выборов в Казанский горсовет:

 

«Клуб радиобазы полон красноармейцев. Оживленный говор, шум, - чувствуется необычный день. Представитель избирательной комиссии открывает собрание... По докладу т. Ежова выступило несколько ораторов. Особенно интересным было выступление гражданина Фотиева. Он, видите ли, вполне политически грамотный человек, но «никак не может разобраться в партиях» и думает, что «можно работать и не вступая в партии». Так пытался заговорить зубы товарищам из радиобазы «беспартийный» (так он себя называет) Фотиев.

 

Настоящий его облик разоблачил затем т. Ежов. Фотиев, оказывается, меньшевик. Собранию больше никаких объяснений от Фотиева не нужно было. Все было ясно. И с твердой революционной решимостью радиобазники выбрали в Совет Ежова Николая - бывшего рабочего Путиловского завода, коммуниста, военкома базы...»[39], а также еще нескольких вполне благонадежных своих сослуживцев.

 

Пока Ежов политически просвещал личный состав вверенной ему радиошколы, а затем и радиобазы, Гражданская война успела закончиться, и для Красной Армии наступил один из наиболее сложных периодов ее существования - этап демобилизации и реорганизации.

 

В соответствии с изданной тогда инструкцией, члены партии могли быть демобилизованы при наличии соответствующего запроса со стороны губернских или областных парторганизаций и отсутствии возражений по месту службы коммуниста. 30 июня 1921 г. такое ходатайство по поводу Ежова, сделавшего уже к этому времени свой выбор и решившего целиком посвятить себя партийной работе, было направлено Татарским обкомом партии в адрес ЦК РКП(б). На следующий день и сам Ежов выехал в Москву «для выяснения очередных задач, возлагаемых на базу, и вопроса о ее реорганизации», а заодно, чтобы ускорить принятие решения, касающегося его собственной судьбы.

 

5 июля 1921 года Учетно-распределительный отдел ЦК РКП(б) направил ходатайство Татарского обкома в Политуправление Реввоенсовета Республики с просьбой дать свое заключение. В тот же день находящийся в Москве Ежов подал рапорт на имя помощника начальника Управления связи Красной Армии (УСКА) по политической части А.Ф. Боярского, в котором, во избежание волокиты, связанной с прохождением ходатайства о демобилизации по всем инстанциям, просил сообщить ему напрямую, имеются ли какие-либо обстоятельства, препятствующие его откомандированию в распоряжение Татарского обкома.

 

«Прошу, - писал Ежов, - принять во внимание следующее: в настоящее время я занимаю около восьми советских и партийных должностей, так, например: член президиума Татарского ЦИК, член горисполкома, член бюро областного комитета РКП(б) и член его секретариата, член бюро районного комитета РКП(б), зав. агитпропотделом областного комитета РКП(б), редактор «Известий» областкома РКП(б), зав. секцией Истпарта* по изучению истории Гражданской войны и Красной Армии - и, таким образом, уделять все внимание радиобазе при всем желании не могу и особой ценности в данном случае не представляю как работник УСКА»[40].

 

* Истпарт - комиссия по изучению истории партии.                                                        

 

Несмотря на отрицательную резолюцию комиссара радиотелеграфного отдела УСКА П.Н. Новобранова («Я, конечно, не согласен отпустить специалиста радио, т.к. и сейчас уже военный радио распыляет массу коммунистов по другой и партработе, и, наконец, мы можем оставить военный радио совершенно без коммунистов»[41], Ежова пришлось отпустить. 15 июля 1921 года он перестал быть военным комиссаром, превратившись с этого момента в профессионального партийного функционера.

 

Вернувшись в Казань, Ежов энергично принялся за дело. Уже 2 августа на бюро обкома был заслушан его доклад о работе агитпропотдела и планах на ближайший период. Как выяснилось из доклада, отдела как такового фактически не существовало. Из обследованных к этому времени четырех районных комитетов в трех дела обстояли неудовлетворительно. Работа секций национальных меньшинств замерла: «мне даже не удалось собрать секретарей», - сообщил Ежов. Обрисовав ситуацию, он предложил вниманию присутствующих обширный план организационных мероприятий, призванных исправить положение. Предложения Ежова коллеги поддержали, представленный им план утвердили, и можно было, казалось бы, приступить к его реализации. Однако этого не произошло.

 

Ежов и прежде не отличался крепким здоровьем, тем более не пошли ему на пользу последние годы. В разоренной Гражданской войной стране, охваченной эпидемиями и голодом, трудно было не растерять даже те небольшие запасы жизненных сил, которые достались ему от природы. Приобретя за это время целый букет болезней, он сейчас остро нуждался в том, чтобы хорошенько отдохнуть и подлечиться. Еще в марте Ежов обратился к командованию с просьбой о предоставлении отпуска. «Отпуском совершенно не пользовался с Февральской революции, все время работая на советской, партийной и профессиональной работе»[42], - писал он. Разрешение на трехнедельный отпуск было тогда получено, однако воспользоваться им не удалось.

 

Теперь такая возможность появилась. 20 августа 1921 г. бюро Татарского обкома РКП(б), рассмотрев заявление Ежова об отпуске и выдаче пособия, постановило:

 

«Дать отпуск на один месяц с правом выезда в Москву на предмет поступления в одну из санаторий г. Москвы и выдать пособие в размере 300 000 руб.»[43].

 

Узнав о предстоящем отъезде Ежова из Казани и словно догадываясь, что больше увидеться уже не придется, коммунисты радиобазы передали ему напутственное письмо.

 

«Мы, коммунисты 2-й базы радиотелеграфных формирований, - говорилось в нем, - провожая в лице твоем одного из старых товарищей, основателя нашего коллектива, несем тебе глубокую благодарность за понесенные труды по воспитанию в нас коммунистического духа. Мы не забудем наших общих собраний, где под твоим руководством путем бесед, дискуссий, рефератов мы получили, благодаря твоему умению передать понятным рабочему словом, ясное представление по вопросам о «верхах» и «низах», «профсоюзах», «продналоге» [темы внутрипартийных дискуссий] и пр.

 

Мы, рабочие нашего коллектива, не забудем нашего дорогого путиловца Кольку-книжника, благодаря которому наша ячейка по работе стояла первой по Кремлевскому району казанской (партийной] организации, и, расставаясь, надеемся, что многим из нас еще придется встретиться с тобой на поле борьбы за светлое будущее коммунизма»[44].

 

Завершив текущие дела, Ежов выехал в Москву. По прибытии он был сначала направлен на отдых и лечение в один из санаториев, а затем, в январе 1922 г., с диагнозом «колит, малокровие и катар легких» помещен в Кремлевскую больницу. 13 февраля срок лечения подошел к концу, но в сопроводительном удостоверении ординатор Кремлевской больницы указал, что по состоянию здоровья Ежов нуждается в дополнительном месячном отпуске.

 

Больше, однако, отдыхать уже не пришлось.

Часть II.

 

ВВЕРХ ПО СТУПЕНЯМ НОМЕНКЛАТУРНОЙ ЛЕСТНИЦЫ

5. Посланец центра

6. Хозяин Семипалатинской губернии

7. В гуще межгрупповой борьбы

8. Заместитель заведующего

9. Будни коллективизации

10. Снова в аппарате ЦК

11. По заслугам и честь

 

Глава 5. Посланец Центра

 

В то время как Ежов поправлял свое пошатнувшееся здоровье, в соседней с Татарией Марийской автономной области происходили события, последствия которых сказались на его судьбе самым непосредственным образом.

 

Марийская автономная область (МАО) была образована в ноябре 1920 года из территорий, входивших в состав Казанской, Вятской и Нижегородской губерний. Проживающие здесь марийцы в процессе своего исторического развития разделились на две группы: на луговых (80% от общего числа) и горных (20%), между которыми существовали определенные языковые, культурные и бытовые различия. Представители обеих групп активно участвовали в установлении советской власти в этих краях, и в тот период особых расхождений между ними не возникало. Разногласия начались позже, когда в повестку дня встал вопрос о создании Марийской автономной области.

 

Горные марийцы, проживавшие на территории Козьмодемьянского уезда Нижегородской губернии, предлагали центром будущей автономии сделать Козьмодемьянск, тогда как луговых марийцев устраивал только г. Краснококшайск (ныне Йошкар-Ола) - центр одноименного уезда Вятской губернии.

 

Конечно, Козьмодемьянск лучше мог выполнять роль автономного центра, здесь проживало семь тысяч человек, а в Краснококшайске - лишь около двух тысяч, но луговых марийцев было больше, и их мнение победило.

 

Напряженность в отношениях между партийными и советскими работниками обеих национальных групп продолжала в дальнейшем усиливаться в связи с тем, что аппарат органов управления МАО был сформирован в основном из луговых марийцев и русских. Противоречия и взаимная неприязнь постепенно накапливались, и наконец произошло то, что вошло в историю марийской парторганизации под названием «Козьмодемьянский конфликт».

 

Летом 1921 г. в Поволжье засуха уничтожила почти все посевы. Начался голод. Распределением продуктов, поступающих в Марийскую область из государственных фондов, занимался областной продовольственный комитет (облпродком), который пересылал на места распоряжения центра и наряды на отпуск хлеба. В октябре, в связи с нехваткой продовольствия, облпродком распорядился сократить число потребителей, обеспечиваемых питанием за счет государства. Однако то ли это указание было в Козьмодемьянском кантоне* проигнорировано, то ли вовремя туда не дошло (регулярной связи с областным центром тогда еще не было), но так или иначе кантонный продовольственный комитет (кантпродком) продолжал обеспечивать местное население по старым нормам, в результате чего произошел перерасход продуктов питания.

 

* После образования МАО уезды были переименованы в кантоны.

 

Этой ситуацией было, по-видимому, решено воспользоваться для того, чтобы проучить строптивых козьмодемьянцев. Для выяснения всех обстоятельств незаконного расходования Козьмодемьянским кантпродкомом продовольственных ресурсов была создана специальная комиссия, и 24 декабря, обсудив ее доклад, бюро Марийского обкома РКП(б) постановило распустить Козьмодемьянскую парторганизацию, предать партийному суду ее руководителей и арестовать некоторых из них.

 

Однако руководство кантонного комитета партии отказалось подчиниться этим распоряжениям и даже попыталось организовать вооруженное сопротивление. Кроме того, оно направило в адрес ЦК РКП(б), ВЦИК и ВЧК телеграмму, в которой потребовало принять меры к прекращению арестов местных партработников и немедленно прислать комиссию из центра.

 

В Марийскую область был направлен представитель ЦК РКП(б) Н.А. Кубяк. Ознакомившись с ситуацией, он отменил решение о роспуске Козьмодемьянского канткома, как не имеющее достаточных оснований. Вместе с тем на состоявшемся 18-20 января 1922 г. расширенном заседании областного комитета партии Кубяк подверг критике и ошибки, допущенные Козьмодемьянскими руководителями.

 

10 февраля 1922 г. доклад Н.А. Кубяка о положении в марийской парторганизации был заслушан на заседании Оргбюро ЦК РКП(б). В принятом постановлении в числе других мер, направленных на нормализацию обстановки, было указание Учетно-распределительному отделу ЦК подыскать нового секретаря для Марийского областного комитета партии.

 

Поиски были непродолжительными. По-видимому, кандидатура бывшего заведующего агитпроп отделом Татарского обкома, которому пора уже было излечиться и приступить к работе, всплыла почти сразу. В пользу этого выбора говорило, вероятно, и то, что Ежов около двух лет проработал в Поволжье и хорошо был знаком с местной спецификой, в том числе и национальной.

 

15 февраля 1922 года Секретариат ЦК РКП(б) постановил командировать Ежова в Марийскую область, рекомендуя его в качестве секретаря местного обкома партии. Вероятно, предполагалось, что он успеет туда приехать еще до завершения 3-й областной партконференции, открытие которой было намечено на 17 февраля. Это позволило бы ему занять предназначенную для него должность наиболее естественным путем в ходе выборов на первом после окончания конференции организационном пленуме обкома.

 

Известие о новом назначении вряд ли доставило только что выписавшемуся из больницы Ежову большую радость. Вероятно, он предпочел бы не возвращаться в охваченное голодом Поволжье, но раз партия считала это необходимым... Сразу, однако, Ежов выехать не смог, так что ответственным секретарем Марийского комитета остался занимавший эту должность и до конференции Н.Ф. Бутенин. Информация о его повторном избрании была сразу же направлена в Москву, сопровождаемая просьбой об утверждении этого решения.

 

Далее события развивались так. 6 марта 1922 года Оргбюро ЦК рассмотрело вопрос об утверждении Бутенина ответственным секретарем Марийского обкома и по непонятным причинам, вопреки своему прежнему решению, постановило: не возражать. Однако предыдущее постановление отменено почему-то не было, и, таким образом, по одному и тому же вопросу было принято два взаимоисключающих решения, первое из которых (о направлении в МАО Ежова) находилось уже в стадии исполнения. В результате, когда ничего не подозревающий Ежов прибыл наконец в Краснококшайск, выяснилось, что его здесь никто не ждет.

 

15 марта ситуация с двумя кандидатами на один пост была рассмотрена на заседании бюро Марийского обкома РКП(б), проходившем с участием Ежова. Из пяти членов бюро на заседании присутствовало четверо. Обсуждение проходило бурно. Суть разногласий сводилась к тому, что Ежов был «назначенец» и русский, а Бутенин - свой и мариец. Договориться не удалось, и вопрос был поставлен на голосование. Сам Н.Ф. Бутенин, по-видимому, из этических соображений, участия в нем не принимал, а голоса остальных разделились следующим образом: за Ежова - два (оба русские), за Бутенина - один (председатель исполкома областного Совета И.П. Петров, мариец). Ввиду таких расхождений, было решено послать телеграмму в ЦК РКП(б) с мотивированными заявлениями обеих сторон для того, чтобы окончательное решение приняла Москва. Однако на очередном заседании бюро, состоявшемся 20 марта, И.И. Петров, понимая, видимо, что ЦК не станет отзывать прибывшего уже к месту назначения Ежова, тем более получившего при голосовании «большинство» голосов, снял свои возражения и присоединился к мнению остальных членов бюро. С этого момента Ежов официально вступил в должность ответственного секретаря Марийского областного комитета РКП(б).

 

Хотя внешне все окончилось благополучно, этот эпизод имел далеко идущие последствия, положив начало конфронтации между двумя наиболее влиятельными фигурами областного масштаба - секретарем партийного комитета и председателем исполкома областного Совета, что привело в дальнейшем к расколу всего марийского руководства на две противоборствующие группировки.

 

Марийская парторганизация была намного меньше татарской, в ней к моменту приезда Ежова насчитывалось лишь около шестисот членов и кандидатов в члены партии, причем половину их составляла молодежь до 18 лет. Выше уже говорилось о сложных взаимоотношениях между горными и луговыми марийцами, однако достаточно непростыми были и отношения между руководящими партработниками марийцами и русскими.

 

Как отмечалось в сообщении Организационного отдела ЦК РКП(б) за сентябрь и октябрь 1921 г., «в Марийской области на последней областной конференции [август 1921 г.] в обком вошли одни марийцы, почему русские стремятся бросить работу, говоря о национальном засилье»[45].

 

К моменту приезда Ежова ситуация несколько изменилась, и соотношение русских и марийцев в руководстве областной парторганизации стало более пропорциональным. Но проблема не исчезла. Правда, марийская организация не была здесь каким-то исключением, аналогичные или подобного рода конфликты имели место в этот период почти во всех национальных парторганизациях страны.

 

Приезд Ежова, как уже говорилось, положил начало и новому для области конфликту - между партийными и советскими структурами. В МАО, так же как и во многих других местах в то время, основные рычаги власти принадлежали исполнительному комитету областного Совета. Партийный комитет немногочисленной областной организации, не имевший устоявшейся структуры и возглавляемый не особенно известными деятелями, не мог составить конкуренции исполкому, который держал в руках все нити хозяйственного управления на подведомственной территории и председатель которого, И.П. Петров, являлся наиболее известным руководителем в области. Поэтому областной партийный комитет фактически представлял собой придаток исполкома, действующий в интересах и под руководством последнего. Этого нетрудно было добиться еще и потому, что руководящие работники исполкома обязательно входили в бюро областного комитета партии. В описываемый период, кроме И.П. Петрова, членом бюро являлся областной продовольственный комиссар И.А. Шигаев (мариец по национальности) - тот самый пятый член бюро, из-за случайного отсутствия которого при голосовании по кандидатуре Ежова Петров оказался в меньшинстве.

 

С приездом Ежова отлаженная система взаимоотношений обкома партии и исполкома пришла в полное расстройство. Не исключено, что, если бы Ежов встретил иное к себе отношение, он не стал бы так круто менять сложившиеся до него порядки, и хотя вряд ли бы согласился быть на вторых ролях, но, возможно, постарался бы не доводить дело до открытого конфликта. Однако об этом можно теперь лишь гадать, поскольку, получив в первые же дни пребывания в МАО ощутимый удар по своему самолюбию, «изи Миклай» («маленький Николай»), как прозвали его марийские товарищи по партии, принял вызов и, как показали дальнейшие события, в долгу не остался.

 

Свою борьбу с оппозицией, центром которой являлся исполком, Ежов повел по двум основным направлениям. Прежде всего он стал добиваться, и добился, превращения областного комитета партии в реальный орган власти, без санкции которого не могло быть принято ни одно важное решение, касающееся местных проблем. Это было не так уж трудно сделать, поскольку, с формальной точки зрения, именно обком как полномочный представитель правящей партии и должен был осуществлять общее политическое руководство, направляя и контролируя деятельность всех остальных организаций и органов власти.

 

Кроме того, Ежов энергично занялся решением кадровых вопросов, стремясь расставить на ключевых постах преданных ему людей и отстранить тех, кто не вызывал у него доверия или находился в открытой оппозиции. С этой целью был предпринят поиск порочащих материалов на руководящих работников исполкома, и по мере обнаружения соответствующих фактов каждый из них становился предметом обстоятельного и нелицеприятного разбирательства на бюро обкома. После этого следовали подчеркнуто принципиальные и суровые оргвыводы.

 

А обнаруживать было что. Многие руководящие марийские работники, не обладая необходимыми профессиональными знаниями и не имея достаточного опыта управленческой деятельности, далеко не лучшим образом справлялись со своими служебными обязанностями. Сквозь пальцы посматривали они иногда и на не совсем законные действия своих подчиненных. Все это создавало благоприятную возможность для того, чтобы скомпрометировать часть марийского руководства и внести тем самым раскол и сумятицу в его ряды.

 

В этой своей борьбе Ежов мог рассчитывать на русскую часть областной парторганизации, на Козьмодемьянских коммунистов, недовольных засильем в областном центре луговых марийцев, а также на партийную молодежь из луговых марийцев, заинтересованную в том, чтобы оттеснить засидевшихся на своих постах руководителей и занять их место. Кроме того, уже с самого начала он мог опереться на такие возглавляемые русскими областные организации, как милиция, рабоче-крестьянская инспекция (РКИ), ревтрибунал и областная контрольная комиссия.

 

Первый удар Ежов нанес месяц спустя после своего утверждения в должности секретаря обкома. 21 апреля 1922 года областная РКИ совместно с Марревтрибуналом внезапно начала ревизию областного продовольственного комитета, а его председатель, член президиума облисполкома И.А. Шигаев, был вызван в ревтрибунал для допроса.

 

На следующий день обеспокоенный И.П. Петров направил в рабоче-крестьянскую инспекцию и ревтрибунал официальные запросы с требованием объяснить случившееся. В своем ответе, выдержанном в спокойных тонах, управляющий РКИ разъяснил, что, поскольку некоторые работники продовольственного комитета уличены в злоупотреблениях и поскольку вообще продком как экономическая организация не может не обращать на себя внимания РКИ, то ничего необычного в предпринятой ревизии нет.

 

Ответ ревтрибунала, напротив, был дерзким по форме, и из него можно было бы сделать безошибочный вывод о том, что спокойная жизнь для облисполкома закончилась. Указав на то, что исполком может только просить информацию, но не требовать ее, председатель ревтрибунала сообщил, что участие его организации в проверке вполне оправдано и что все результаты ревизии будут представлены в областной комитет партии.

 

Однако в облисполкоме, похоже, не поняли, что вызывающий ответ ревтрибунала не ошибка и не случайность, а официальное объявление об открытии военных действий. Председателю ревтрибунала «за его нетактичные действия, направленные в сторону умаления и дискредитации облисполкома» был вынесен строгий выговор с предупреждением, что повторение подобной нетактичности повлечет за собой отстранение от должности.

 

Ответ не заставил себя долго ждать. На состоявшемся в тот же день заседании бюро обкома партии был заслушан доклад другого члена исполкома - председателя областного совета народного хозяйства (совнархоза) С.А. Чернякова. По предложению Ежова бюро, констатировав «полную неработоспособность облсовнархоза в настоящем составе», постановило ходатайствовать перед центром о командировании в Марийскую область коммунистов-хозяйственников, и в первую очередь на должность председателя совнархоза. Спустя два дня коллегия ревтрибунала вынесла постановление о привлечении С.А. Чернякова к уголовной ответственности за развал работы совнархоза и взяла с него подписку о невыезде.

 

Прошло несколько дней, и очередь дошла еще до одного члена исполкома - областного военного комиссара М.М. Товашова, в отношении которого было возбуждено дело по обвинению в халатном исполнении служебных обязанностей. В связи с этим коллегия ревтрибунала внесла предложение освободить его от занимаемой должности.

 

Было бы, однако, неправильным сделать вывод, что борьба с местными руководящими кадрами являлась основным занятием Ежова на посту секретаря областного комитета партии. Гораздо больше времени уходило на решение разного рода хозяйственных и социальных проблем (борьбу с последствиями голода и лесных пожаров, организацию медицинской помощи населению и т.д.), тем более что Ежов, не доверяя исполкому, значительную часть относящихся к его компетенции вопросов взял под свой контроль. Приходилось также участвовать в мероприятиях, проводимых центральной властью, и иногда, кстати, это позволяло Ежову продемонстрировать свои качества политического бойца, не боящегося принимать самостоятельные решения в сложных ситуациях. Одна из таких возможностей представилась, например, в начале апреля 1922 г., когда на бюро обкома обсуждался вопрос об изъятии церковных ценностей. Выступая с докладом на эту тему, Ежов сообщил, что телеграмма ЦК РКП(б) о порядке изъятия до сих пор не расшифрована, из-за чего задерживается вся работа, и предложил изъятие ценностей начать немедленно, взяв всю ответственность на себя, о чем и сообщить в ЦК[46]. Бюро инициативу Ежова поддержало. В короткий срок удалось собрать почти 700 кг золота, серебра и драгоценных камней.

 

Но все эти и другие текущие вопросы приходилось решать в условиях обостряющегося конфликта с руководством исполкома, что значительно осложняло работу. В информационном письме, отправленном в ЦК РКП(б) в начале июля 1922 г., Ежов писал: «Расхождения между активными парттоварищами становятся ясно видными. Настроение напряженное, в скором времени должен быть определенный взрыв»[47]. Так оно и случилось.

 

Еще будучи в Казани, Ежов женился. Его избранница, Антонина Титова, в то время работала заведующей бюро производственной пропаганды Татарского совета профсоюзов. Уехав из Казани, Ежов с ней вынужденно расстался, но теперь, прочно обосновавшись в Марийской области, решил вызвать к себе. В июне 1922 г., будучи в командировке в Москве, он договорился в Учетно-распределительном отделе ЦК РКП(б) о переводе Титовой (в то время она тоже находилась в Москве, перейдя на работу в Центральный совет профсоюзов) в Марийскую область и назначении ее на должность заведующей организационным отделом обкома партии. На таком важном посту ему, конечно, хотелось видеть своего человека, и Титова как нельзя лучше подходила для этой роли. Вместе с женой Ежов вернулся в Краснококшайск, и на состоявшемся 9 июля заседании бюро обкома Титову утвердили заворготделом.

 

Однако простота, с которой удалось провести это решение, оказалась обманчивой. Возможно, первоначально марийские оппозиционеры не разобрались в характере отношений Ежова и прибывшего по направлению ЦК нового заворга, возможно, просто растерялись от неожиданности, но, как бы там ни было, выяснив, что Ежов разводит заурядную «семейственность», они пришли, видимо, к выводу, что это подходящая возможность поставить зарвавшегося секретаря обкома на место. Еще одним поводом для выступления против Ежова стала деятельность созданного им в соответствии с указаниями ЦК марксистского кружка, куда вошло полтора десятка молодых партработников. На заседании кружка рассматривались не только теоретические вопросы, поэтому сразу же поползли слухи о создании в парторганизации «ежовской группировки».

 

На это можно было бы, наверное, и не обращать внимания, но шумок, поднятый вокруг назначения Титовой, оставлять без ответа не следовало, это был вопрос принципа, и Ежов решил идти ва-банк. На очередном заседании бюро обкома, состоявшемся 14 июля, он выступил с предложением об откомандировании его в распоряжение ЦК РКП(б), поскольку, как выяснилось в процессе работы и как можно судить по распускаемым слухам, он доверием всех членов областного комитета партии не пользуется.

 

В ходе разгоревшейся дискуссии противники Ежова попытались максимально ослабить его позиции. Приглашенный на заседание Н.С. Паткиевич, уступивший накануне свое место Титовой, принялся оспаривать свое освобождение от должности заведующего орготделом. И.И. Петров предложил провести в парторганизации дискуссию по национальному вопросу. Было также высказано предложение не препятствовать откомандированию Ежова в распоряжение ЦК.

 

В то же время оппозиция понимала, что согласиться с предложением Ежова - значило бы оказаться в роли людей, выживших из области посланца ЦК, и, следовательно, заслуживающих лишь того, чтобы им прислали еще более свирепую «московскую няньку». Другое дело, если бы центр, учитывая возникший конфликт, сам бы принял решение отозвать Ежова, и тогда его место, возможно, удалось бы снова занять кому-то из местных старожилов.

 

Принятое по итогам заседания постановление бюро обкома носило компромиссный характер. Ходатайство Ежова было отклонено, прежнее решение об освобождении Паткиевича от должности заворга и назначении на его место Титовой оставлено в силе, но в то же время принято предложение Петрова о проведении дискуссии по национальному вопросу и партийной этике.

 

Такие итоги полностью устроить Ежова не могли, необходимо было нанести оппонентам более серьезное поражение, и сделать это можно было на предстоящем пленуме обкома партии, тем более что на нем предполагалось обсудить предварительное заключение по делу членов коллегии областного продовольственного комитета, пользовавшихся покровительством И.П. Петрова.

 

Начатое в конце апреля расследование выявило различные злоупотребления и хищения в системе облпродкома, и на состоявшемся 27 июля 1922 года пленуме речь зашла, в частности, о том, чтобы по завершении следствия передать дело в суд.

 

«Подлежит ли суду коллегия [областного продовольственного комитета]? - задавал Ежов риторический вопрос. И отвечал: - Да, подлежит. Ревтрибуналу необходимо дело скорее кончить. В отношении подсудимых партийных- выяснить вопрос о виновности и ввиду громадного общественного значения процесса быть беспощадными. Процесс должен вывести из спячки все советские органы, всех работников»[48].

 

Эта точка зрения нашла поддержку в выступлениях и других участников заседания. В принятом постановлении пленума указывалось на необходимость закончить расследование по делу областного продовольственного комитета в ускоренном порядке. Было решено исключить областного продкомиссара И.А. Шигаева и его заместителя из партии. Кроме того, в связи с заявлением И.П. Петрова о пристрастном ведении следствия предлагалось возбудить ходатайство перед Верховным трибуналом ВЦИК о присылке своих представителей для участия в предварительном и судебном расследовании.

 

Другим важным вопросом, рассмотренным на пленуме, было положение в областной парторганизации. В своем выступлении Ежов обрисовал сложившуюся ситуацию и вновь поставил вопрос об откомандировании его обратно в ЦК. Поскольку трения с Петровым, заявил он, будут, видимо, продолжаться и дальше, то кому-то одному надо уезжать. Если уедет Петров, то такого же опытного работника из марийцев найти будет сложно, поэтому лучше уехать ему, и тогда разногласия, возможно, изживутся.

 

Расчет оказался правильным - обеспокоенный такой перспективой пленум принял довольно жесткую резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Констатируя определенные разногласия, существующие в бюро обкома и в значительной степени мешающие работе, пленум настаивает на изжитии этих разногласий самым решительным образом, принимая репрессивные меры, вплоть до исключения из партии, к уклоняющимся от общей принципиальной линии партстроительства членам обкома»[49].

 

Через несколько дней после окончания пленума Ежов уехал на XII Всероссийскую конференцию РКП(б). Находясь в Москве, он побывал в Организационно-инструкторском отделе ЦК, где рассказал о положении дел в марийской парторганизации. В своей докладной записке информатор Оргинструкторского отдела Г.А. Губанская, упоминая о состоявшемся разговоре, в частности, писала:

 

«Тов. Ежов физически измучен... Создалась такая обстановка, что двоим, Ежову и Петрову, работать в одном обкоме невозможно. Отозвать же Ежова невозможно уже по одному тому, что за него крепко держится здоровая часть организации. Как видно из письма товарища к Ежову, несколько партийных работников самым решительным образом собираются бросить Маробласть в случае ухода тов. Ежова. Но оставаться дальше без сильной поддержки тов. Ежову больше не под силу. Необходимо во что бы то ни стало дать Маробкому трех крепких работников, засидевшегося тов. Петрова - отозвать.

 

Новых товарищей необходимо поставить: предисполкома, вместо Петрова, во главе облпродкома и земотдела. Присылку туда работников необходимо приурочить к созываемой 23 августа областной партконференции, которую необходимо использовать в целях изжития ненормальных явлений и оздоровления организации. Тов. Ежов убежден, что при помощи трех новых выдержанных работников, поставленных во главе облисполкома и главных хозяйственных органов, удастся довести до конца и закрепить уже наполовину проделанную работу по оздоровлению организации и налаживанию партийно-советской работы»[50].

 

И помощь людьми была оказана. Правда, Петрова отзывать не стали, но прислали человека на должность его заместителя, еще одного - для занятия должности областного продкомиссара, и, самое главное, для работы в обкоме прибыл старый знакомый Ежова Б.С. Лурье.

 

Они познакомились еще в Витебске в 1917 г. - солдат Ежов и молодой рабочий- кожевенник Лурье. Вместе вступали в витебскую парторганизацию, вместе участвовали в ее деятельности. Затем их пути разошлись. Лурье после Октябрьской революции почти сразу стал партийным работником и к моменту перевода в Марийскую область занимал должность заведующего агитпропотделом Астраханского губкома.

 

Вряд ли перевод Лурье в МАО был случайностью, наверное, Ежов просил об этом, и теперь его позиции значительно усиливались, тем более что Лурье приехал не один, а с женой, тоже партийным работником, которая, как и он, была прислана для укрепления аппарата обкома.

 

4-я областная партконференция, о которой упоминала в своей докладной записке Г.А. Губанская, открылась 26 августа 1922 г. В качестве наблюдателя от Москвы на ней присутствовал ответственный инструктор ЦК РКП (б) А.Д. Авдеев, в своем отчете о пребывании в МАО так охарактеризовавший сложившуюся там обстановку:

 

«Атмосфера, в которой велась подготовка к конференции, была сложная, доходившая до личных счетов включительно. Центром разногласий явились две фигуры: предоблисполкома Петров, мариец, и вокруг него небольшая группа исключительно марийцев, и с другой - секретарь обкома Ежов, вокруг которого - подавляющее большинство организаций и часть мари-коммунистов, исключительно молодняка. Для того, чтобы разрядить атмосферу на конференции, перед открытием мною было созвано заседание пленума обкома с двумя представителями от каждой делегации, где и дали всем высказаться по душам. Абсолютное большинство требовало отвода Петрова не только из кандидатов в президиум конференции, куда я выдвинул его, не видя серьезных обвинений, но и немедленного снятия его с должности предисполкома. Причины тому - мелкобуржуазный национализм, но тут же все соглашаются, что с деловой стороны Петров незаменим и в беспартийных крестьянских массах пользуется авторитетом. После двухчасового обсуждения кандидатуры Петрова в президиум [конференции] голоса раскололись пополам, и вопрос остался открытым. После заседания открылась снова дискуссия, и противная сторона согласилась, что Петрова надо попробовать ввести в обком, если он даст слово, что бросит перегибать палку в сторону «национализма».

 

И на конференции, - писал далее Авдеев, - кандидатура Петрова прошла единогласно, это положило начало к единству на конференции, правда, по докладу обкома пытались заварить дебош, но твердое руководство не давало возможности разгораться страстям...

 

При [обсуждении вопроса о] составе будущего обкома также возникли бурные прения, но не на конференции, а на совещаниях по делегациям, где мной было предложено, чтобы они назвали кандидата на пост предисполкома и в конкретной форме дали мне те обвинения, которые предъявляются Петрову. Ни того ни другого сделано не было, и после ряда совещаний Петров единогласно введен в состав бюро обкома. Надо отметить, что недостатки за Петровым были и прочистить его было дело нелишнее, но со стороны тов. Ежова палка перегнута в другую сторону, он чересчур восстановил организацию против не только как личности Петрова, но и как марийца, и на конференции ему же, Ежову, стоило больших усилий сдерживать своих сторонников, настроенных великодержавно.

 

Остальные вопросы прошли без особых трений и единодушно, а Петров и Ежов оба вместе дали слово, что в будущем такой недоговоренности у них не будет, и они всю организацию в этом направлении будут призывать...

 

Тов. Ежов среди большинства организации пользуется авторитетом, есть наклонности к единоличному ведению работы, но как секретарь в Маробкоме вполне пригоден...

 

Петров, оттого что не обком им руководил, а он - обкомом, нормальные условия работы принимает за «великорусский шовинизм», упуская из виду, что беспартийные дельцы часто берут его в сети, в чем он сам сознался и после острастки, которую получил на конференции, обещал исправиться, а потому был с этим условием взят в обком нового состава»[51].

 

Среди одиннадцати человек, вошедших в состав обкома, большинство было за сторонниками Ежова. На руководящие посты в аппарате обкома также были расставлены свои люди: Б.С. Лурье был назначен заведующим орготделом (и, кроме того, введен в бюро обкома), его жена, М.Б. Смоленская, стала заведующей общим отделом, жена Ежова, А.А. Титова, возглавила агитпропотдел.

 

Результатами конференции Ежов мог быть доволен. В записке, направленной в начале сентября 1922 г. А.Д. Авдееву, он писал: «Работаю вовсю. Нужно сказать, что работа нового бюро идет дружно и, само собой разумеется, продуктивно. То, что сделал в эту неделю, не сделал бы раньше и за месяц»[52].

 

Теперь, когда работа наконец наладилась, можно было подумать и о здоровье. 13 октября Ежов обратился в бюро обкома с просьбой о предоставлении отпуска и денежного пособия для лечения. «С Февральской революции не пользовался отпуском, - писал он, запамятовав, видимо, что уже отдыхал осенью прошлого года. - В феврале месяце с.г. прямо из больницы направлен в Маробласть. Измотан вконец. В настоящее время болею чуть ли не 7 видами болезней»[53].

 

Рассмотрев заявление Ежова, бюро обкома постановило предоставить ему месячный отпуск, выдать денежное пособие и просить ЦК РКП(б) обеспечить возможность лечения на одном из курортов республики.

 

Перед тем, как отправиться в Москву, Ежов решил заглянуть в соседнюю Татарию, навестить старых друзей, с. которыми не виделся уже целый год. Встреча была очень теплой. Ежова даже хотели тут же ввести в состав бюро Татарского обкома, благо как раз в эти дни проходила областная партконференция, и должны были состояться выборы нового бюро. От этой затеи Ежову удалось отбиться. В принципе он был не против того, чтобы вернуться в Казань, но беспокоило то, что без него конфликт в марийской парторганизации может вспыхнуть с новой силой. Кроме того, обстановка в Татарии была в этот период тоже непростой. Поэтому, погостив несколько дней в Казани, Ежов направился, как и собирался, в столицу.

 

1 ноября 1922 года он пишет одному из своих друзей в Марийской области:

 

«Уже 4 дня, как я живу в Москве... Всё доклады да дела, бегаю вовсю, сегодня иду в Наркомпрод*, говорить насчет оставления у нас части продналога. В ЦК почти все вопросы разрешены, прокурора, наверное, скоро пришлют, не знаю только кого.

 

Ну, теперь насчет себя, вот что так и быть тебе только и скажу,смотри, пока никому не говори. Меня убрать отсюда согласны... С Сырцовым** уже сговорились окончательно по этому вопросу, с Куйбышевым*** тоже. Дело обстоит так. Сейчас я еду на месяц отдохнуть, за это время мне подбирают парня в секретари обкома Марландии [так Ежов в шутку называет Марийскую область], а меня перебросят. Предлагают Орел, Брянск, Северодвинск, Урал, Юго-Восток - выбирай любое, но об этом пока еще не думал, по приезде с отдыха уж будет толк. Между прочим, тянут ребята в Витебск...

 

ЦК предложил, не хочу ли перейти на какую-либо другую работу, вроде руководящей советской или хозяйственной. Пока отказался, ну ее к черту». [54]

 

* Наркомпрод - Народный комиссариат продовольствия.

** Сырцов С.И. - заведующий Учетно-распределительным отделом ЦК РКП(б).

*** Куйбышев B.B. - секретарь ЦК РКП(б).

 

6 ноября Ежов отбыл, наконец в один из кисловодских санаториев. Отдохнув и подлечившись, он вернулся в Москву и здесь узнал, что его собираются послать в раздираемый склоками Пензенский губком партии. Затем в качестве дополнительных вариантов появились Астрахань, Псков, а также Семипалатинск. Именно туда Ежов в конце концов и отправился.

Глава 6. Хозяин Семипалатинской губернии

 

Когда над степями поднялся восход,

И плечи расправил казахский народ,

Когда чабаны против баев восстали,

Прислали Ежова нам Ленин и Сталин.

Приехал Ежов и, развеяв туман,

На битву за счастье поднял Казахстан.

Аулы сплотил под знамена Советов,

Дал силу и мудрость кремлевских декретов.

Ведя за собой казахстанский народ,

На баев и беков* возглавил поход.

Народ за Ежовым пошел в наступленье.

Сбылись наяву золотые виденья.

Ежов мироедов прогнал за хребты,

Отбил табуны, их стада и гурты.

Расстались навеки мы с байским обманом,

Весна расцвела по степям Казахстана.

 

Джамбул. «Нарком Ежов» (1937 г.)

 

Пока Ежов восстанавливал свои силы, а затем ожидал нового назначения, ответственный инструктор ЦК РКП(б) А.Д. Авдеев, продолжая инспектировать региональные партийные организации, прибыл в конце 1922 г. в Семипалатинскую губернию, входившую в состав Киргизской автономной республики (так в то время назывался Казахстан). Знакомство с деятельностью местных партработников произвело на него удручающее впечатление. В своем отчете в ЦК Авдеев писал:

 

«Сколько в губернии волкомов** и ячеек, сведений в губернии нет, за исключением трех уездов, материалы которых взяты непосредственно мной. Президиум губкома я застал в лице двух товарищей - отв. секретарь губкома Егоров, который отдался полностью работе по продналогу и советской работе и в аппарате губкома бывал случайно и работы не вел. Второй член губкома, он же зав. губоно***, бывает в губкоме только на заседаниях, и фактически президиума губкома как такового не было. Инструкторов в губкоме не имелось. Учет какой бы то ни было отсутствовал. Вся организация была отдана в распоряжение продинспекторов и беспартийных профработников»[55].

 

* Баи, беки (казах.) - крупные и средние земельные собственники, богачи.

** Волком - волостной комитет партии.

*** Губоно - губернский отдел народного образования.

 

28 января 1923 года доклад Авдеева был заслушан на пленуме Киргизского областного комитета партии (Киробкома)*. Пленум постановил освободить ответственного секретаря Семипалатинского губкома Я.Г. Егорова от занимаемой должности и просить ЦК РКП(б) прислать вместо него другого работника.

 

* В описанный период партийная организация Киргизской республики имела еще статус областной, и, соответственно, ее руководящим органом являлся областной (а не республиканский) комитет партии, сокращенно Киробком.

 

16 февраля вернувшийся в Москву Авдеев выступил с сообщением о своей поездке на заседании Секретариата ЦК РКП(б). Просьбу киргизских товарищей решено было удовлетворить, и Учетно-распределительный отдел ЦК получил задание в недельный срок подыскать соответствующую замену.

 

Вот тут-то Авдеев, вероятно, и вспомнил об энергичном секретаре Марийского обкома, с которым познакомился летом на областной партконференции в Краснококшайске, а вспомнив - порекомендовал его кандидатуру на должность руководителя семипалатинской организации. Она была в несколько раз крупнее марийской и самой крупной среди губернских парторганизаций Киргизии, так что новое назначение было бы для Ежова несомненным повышением.

 

1 марта 1923 г. Секретариат ЦК постановил направить Ежова в Семипалатинск, рекомендуя его на должность секретаря местного губкома партии.

 

Заехав ненадолго в Краснококшайск для сдачи дел своему преемнику, Ежов в конце марта прибыл в Семипалатинск и 2 апреля 1923 г. постановлением президиума губкома партии был утвержден его ответственным секретарем. Приехавшая с мужем А.А. Титова также была трудоустроена - возглавила подотдел печати агитпропотдела. Правда, проработала она на этом посту недолго, так как осенью 1923-го уехала в Москву учиться в Тимирязевской сельскохозяйственной академии.

 

Первым делом Ежов занялся партийным аппаратом. До его приезда работа губкома и его отделов не носила планового характера и велась в основном в русле исполнения директив, спускаемых вышестоящими инстанциями. Теперь же отделы губкома получили указание составить перспективные планы своей работы. На бюро губкома партии стали регулярно заслушивать руководителей подразделений исполкома губернского Совета. Им указывалось на ошибки, имеющиеся в работе, после чего намечались пути исправления выявленных недостатков.

 

К концу лета 1923 года Ежов более или менее разобрался в местных проблемах и на состоявшейся 7 августа 1923 семипалатинской городской конференции РКП(б) мог уже выступить перед партийным активом с изложением своих взглядов на перспективы развития губернии.

 

«Чрезвычайно интересный доклад, - писала газета «Степная правда», - начался оговоркой докладчика, что он излагает не мнение губкома, а личное мнение по затронутым вопросам. Может быть, поэтому докладчик, чувствуя себя совершенно свободным, высказал конференции много необыкновенно оригинальных мыслей»[56].

 

Какие же именно оригинальные мысли высказал Ежов? Подробно остановившись на местных географических, климатических и почвенных условиях и продемонстрировав соответствующие карты и диаграммы, развешанные в зале, он поделился со слушателями выводом о том, что в условиях засушливого климата земледелие в губернии никогда не станет основным занятием населения, и наоборот, богатейшие запасы полезных ископаемых (золота, железа, меди, угля и т.д.) ясно указывают на благоприятные перспективы промышленного развития региона. «Нужно не ковырять золото, - заявил он, - а копать поглубже, чтобы добыть зарытый в ней клад - вот задача и лозунг развития губернии». Ну а основой сельского хозяйства, учитывая обилие лугов, должно оставаться скотоводство, сырье которого (кожа, шерсть, жиры) станет источником развития обрабатывающей промышленности. В ближайшее время, - сообщил Ежов, - предполагается обратиться в вышестоящие инстанции с ходатайством о переводе в Семипалатинскую губернию лучших кожевенных заводов. Это удешевило бы производство и дало толчок к общему экономическому подъему губернии.

 

Конечно, такие мысли трудно назвать «необыкновенно оригинальными», поскольку условия хозяйствования в здешних краях секретом ни для кого не являлись. Сельское хозяйство всегда ориентировалось тут на скотоводство, известно было и о больших запасах полезных ископаемых, но их эксплуатация сдерживалась удаленностью месторождений, слабым развитием дорожной сети, недостаточной заселенностью губернии вообще и районов месторождений в особенности. Поэтому выступление Ежова можно, видимо, рассматривать лишь как свидетельство того, что к этому времени он уже сориентировался в обстановке и готов был со знанием дела выполнять свою руководящую роль.

 

Пленум губернского комитета партии, проходивший 11-12 сентября 1923 г., узаконил избрание Ежова ответственным секретарем местной парторганизации. Орган губкома журнал «Коммунист» так описывал выступление Ежова на пленуме:

 

«Докладчиком тов. Ежовым было отступлено от обычного, принятого у нас построения отчетных докладов, которое, к сожалению, господствует на губернских съездах и конференциях. Вместо традиционных цифр, что бюро имело такое-то количество заседаний, на которых было разрешено столько-то вопросов, разделяющихся по своему характеру на такие-то и такие-то, что канцелярией было пропущено столько-то входящих и исходящих, вместо обычных ссылок в слабых местах на «тяжелые объективные условия», доклад дал картину политического и экономического состояния губернии, беспристрастную оценку стоящих перед ней задач и также беспристрастно показал, насколько бюро губкома проявило чуткость обстановки, насколько правильно оно в ней ориентировалось и применяло к ней свои практические мероприятия»[57].

 

Пленум поддержал те изменения в деятельности местной парторганизации, которые начались здесь с приходом Ежова. В принятой резолюции, в частности, отмечалось:

 

«Пленум... всецело одобряя политическую линию бюро губкома, с особым удовлетворением отмечает рост сплоченности организации, решительное изживание имеющихся в недавнем прошлом в организации партизанских уклонов, общее оживление как партийной, так и советской работы, а также переход организации к плановой работе, давшие в совокупности максимальные результаты работы...»[58]

 

В Семипалатинске Ежов, похоже, пришелся ко двору. Работа у него ладилась, и после напряженных и изматывающих марийских конфликтов здесь можно было немного отдохнуть душой, расслабиться. И все бы хорошо, но росло понимание, что для занимаемых им достаточно уже высоких постов имеющегося багажа знаний становится явно недостаточно. Хотя в одной из анкет того времени в графе «По каким темам можете читать лекции?» Ежов и написал: «По истории РКП и революционного движения, политэкономии, философии»[59], - но в глубине души он не мог не сознавать, что с его подготовкой работать дальше будет все сложнее и сложнее.

 

В январе 1924 г., будучи делегатом XIII партийной конференции, Ежов встретился в Москве с секретарем ЦК РКП(б) В.М. Молотовым и попросил предоставить ему возможность продолжить образование. Как раз незадолго до этого при Коммунистической академии открылись курсы марксизма, на которых повышали свою квалификацию руководящие партработники, и Ежов чувствовал, что это именно то, что ему нужно.

 

Однако планам его не суждено было сбыться. Прошло всего несколько дней после окончания конференции, и партию постигла тяжелая утрата - умер В.И. Ленин. Сознавая всю серьезность и ответственность момента, Ежов пишет Молотову:

 

«Во время последней конференции в разговоре с Вами мною был задет вопрос о возможности моей переброски и о моем желании поучиться. Хотя этот вопрос мною не ставился официально в обычном порядке, а в порядке обычных товарищеских разговоров, тем не менее считаю необходимым в том же порядке сказать следующее:

 

В настоящий момент в связи с общим положением в партии и, главным образом, смертью Владимира Ильича, я думаю, не может быть никаких разговоров о личных желаниях в моей переброске и тем более на учебу. Если же принять во внимание вообще затруднения для ЦК в подборке работников для окраин, то, мне кажется, вопрос станет вполне ясным. Я хочу сказать, тов. Молотов, что в настоящее время должно каждому партийцу оставаться на слабо защищенных позициях РКП (а я все же считаю Киргизию слабо защищенной позицией), и тем самым, я думаю, Вы наш разговор не будете принимать во внимание»[60].

 

Успешная деятельность Ежова в самой крупной в Киргизии губернской парторганизации не осталась незамеченной. В Киробкоме ему оказывают поддержку, и постепенно складывается мнение о целесообразности его перемещения с губернской на общекиргизскую партийную работу. Об этом свидетельствует, например, письмо, которое 14 сентября 1923 г. направил в ЦК РКП(б) тогдашний исполняющий обязанности ответственного секретаря Киробкома Г.М. Дунаев. Рассказывая о ситуации, сложившейся в отдельных регионах, он, в частности, писал:

 

«Безусловно, на своем месте стоит тов. Ежов - секретарь Семипалатинского губкома, сумевший сплотить вокруг себя все здоровые силы организации, совершенно разложенной политикой старого секретаря тов. Егорова. В целях окончательного оздоровления организации и постановки работы тов. Ежов во всяком случае должен быть удержан в Семипалатинской губернии до весны 1924 г., причем весной, на очередной партконференции, будет уместно выдвинуть его в состав обкома»[61].

 

Помимо прочего, руководству Киробкома нравилось, по-видимому, и умение Ежова работать с кадрами. Партийные организации Киргизии были в тот период расколоты на всевозможные группировки, враждующие между собой, но Ежов в своей кадровой политике старался не давать преимуществ ни одной из них. Выдвигая, например, кандидатов на руководящие посты в уездах, он стремился, чтобы должности председателя исполкома уездного Совета и секретаря партийного комитета достались представителям разных группировок. Занятые борьбой между собой, местные руководители не только не могли объединиться против губернского начальства, но, напротив, вынуждены были постоянно искать у него защиты от происков соперников.

 

Такие организаторские способности были не лишними и на республиканском уровне, где потребность в работниках, владеющих методом «разделяй и властвуй», ощущалась не менее остро.

 

11-16 мая 1924 г. в Оренбурге (тогдашней столице республики) проходила IV общекиргизская партийная конференция. На состоявшемся 16 мая первом пленуме обкома нового состава Ежов был избран членом его президиума, и при распределении обязанностей ему было поручено возглавить организационный отдел.

 

В Семипалатинске это известие было встречено в штыки. Президиум губкома на своем заседании 27 мая постановил: «Ввиду избрания тов. Ежова в рабочий аппарат Киробкома на должность заведующего орготделом и неизбежности его отзыва, просить ЦК об оставлении тов. Ежова для работы в качестве секретаря Семгубкома»[62].

 

Однако ничего уже сделать было нельзя. Хотя Ежов еще какое-то время оставался в Семипалатинске, завершая некоторые из начатых им дел, было ясно, что Центральным комитетом просьба местных товарищей удовлетворена не будет. Поэтому семипалатинцам ничего не оставалось, как смириться с неизбежным расставанием и на прощание предоставить своему бывшему руководителю месячный отпуск с правом лечения на одном из курортов Крыма.

 

Провожали его тепло. В благодарность за помощь и поддержку, оказываемую органам печати, губернское бюро корреспондентов постановило зачислить Ежова почетным корреспондентом газеты «Степная правда» и вручить ему почетный корреспондентский билет. На собрании рабочих и служащих губернского отдела местного хозяйства было решено за большой вклад в развитие экономики региона в период пребывания в Семипалатинске присвоить имя Ежова городской электростанции. Были и другие проявления симпатии к уезжающему секретарю, всего лишь год назад возглавившему здешнюю парторганизацию.

 

В августе 1924 года Ежов отправился в отпуск. Вернувшись из него в начале сентября, он приступил наконец к работе в Киробкоме и сразу же оказался в самом центре той борьбы, которую в это время вели между собой различные группировки республиканской парторганизации.

Глава 7. В гуще межгрупповой борьбы

В процессе исторического развития территория Казахстана (так с апреля 1925 г. станет называться Киргизия)* оказалась разделена на три более или менее обособленных региона (жуза) - Младший (западная территория Казахстана), Средний (центральные и восточные районы) и Старший (южные и юго-восточные земли). Старший жуз являлся центром складывавшейся на протяжении многих веков казахской нации. Относящиеся к нему территории (Сырдарьинская и Джетысуйская губернии) входили в состав Туркестанской АССР, однако вопрос об их присоединении к Киргизии активно обсуждался на протяжении всего 1924 года, в связи с намеченным национально-территориальным размежеванием в этом регионе.

 

* В Российской империи казахи именовались киргизами-кайсаками, и когда после революции на данной территории была образована автономная республика в составе Российской Федерации, она получила название Киргизия. Историческое название коренного народа - казахи - было восстановлено в 1925 г., и тогда же республика была переименована в Казахскую АССР. Прежнее ее название - Киргизская АССР (также в составе Российской Федерации) было присвоено в 1926 г. части территории упраздненной Туркестанской АССР, населенной преимущественно киргизами. В дальнейшем и Казахстан, и Киргизия получили статус союзных республик и вошли в состав СССР.

 

 

Существовавшее в прошлом соперничество между феодальными группировками разных жузов трансформировалось после революции в такое же противостояние по территориальному признаку, но уже внутри новой власти. Выходцы из различных регионов Казахстана, занявшие те или иные руководящие должности в партийных и советских структурах, старались подбирать себе окружение главным образом из числа земляков, в результате чего местная парторганизация оказалась расколота на несколько противоборствующих группировок. К моменту перехода Ежова в аппарат Киробкома (лето 1924 г.) основная борьба шла между двумя такими группировками - западной, объединявшей выходцев из западных губерний Казахстана, и восточной. Первую из них возглавлял председатель Центрального исполнительного комитета республиканского съезда Советов С. Мендешев. За годы своего нахождения у власти он растерял уже многих своих сторонников, недовольных как его деятельностью, так и образом жизни - «пьянством и пиршествами, часто с участием беспартийных, даже чуждых элементов», как отмечалось в одном из писем, направленных в ЦК РКП(б)[63]. В этих условиях Мендешев вынужден был постоянно искать поддержку у представителей русской или, как тогда говорили, «европейской» части парторганизации, которых он стремился убедить в своем интернационализме и готовности вести решительную борьбу с «буржуазно-националистическими элементами». И хотя возглавлявшее обком русское руководство не особенно доверяло идейности и лояльности Мендешева, оно тем не менее старалось, по возможности, защищать его от нападок противоборствующей группировки, возглавляемой в тот период тогдашним председателем республиканского Совета народных комиссаров С. Сейфуллиным.

 

В отличие от Мендешева, Сейфуллин и его сторонники, представлявшие более развитые в экономическом отношении восточные губернии Казахстана, где заметное влияние на общественную жизнь оказывала национальная интеллигенция, старались в большей степени учитывать особенности и традиции коренного населения. Они выступали против искусственного разжигания классовых противоречий, а также против засилья «европейцев» в руководящих партийных органах республики. В силу этих причин восточная группировка, в отличие от группировки Мендешева, не могла рассчитывать на благосклонность русского руководства Киробкома, и это не давало ей возможности использовать свое численное превосходство для достижения решающей победы над соперниками.

 

В мае 1924 года 20 видных представителей восточной группировки, недовольных создавшимся положением, направили в ЦК РКП(б) письмо с просьбой отозвать из Казахстана Мендешева и пятерку русских руководителей обкома, поддерживающих его, или же, в случае невозможности удовлетворить это пожелание, отозвать из республики их самих.

 

13 июня 1924 года данный вопрос был рассмотрен на заседании Оргбюро ЦК РКП(б). В принятом постановлении отмечалось, что коммунисты, подписавшие обращение в ЦК, вместо того чтобы усиливать работу в партийных и беспартийных массах, направляют свое внимание на межгрупповую борьбу, что лишь затрудняет работу партийной организации республики. Киробкому было поручено принять меры по изживанию имеющихся внутрипартийных группировок, в частности предлагалось послать ряд руководящих казахских работников из республиканского центра на периферию (прежде всего в рабочие районы) и выдвинуть новых работников с мест.

 

Получив указание Оргбюро, в Киробкоме составили план переброски ведущих деятелей восточной группировки на второстепенные участки работы. Однако в этот момент в руководстве обкома произошли важные перемены. Во-первых, был отозван прежний ответственный секретарь обкома Г.А. Коростелев, а сменивший его В.И. Нанейшвили, работавший до этого в Перми, как человек посторонний и не имевший каких-либо предпочтений, ознакомившись с ситуацией, посчитал необходимым вести борьбу с обеими группировками сразу.

 

Во-вторых, в сентябре 1924 г., в связи с присоединением к Казахстану Сырдарьинской и Джетысуйской областей Туркестанской АССР, казахская парторганизация увеличилась более чем на треть, и три представителя новых областей были введены в состав президиума обкома, что сразу же изменило расстановку сил в нем.

 

Присоединенные южные области являлись, как уже говорилось, историческим ядром Казахстана. Признанным лидером здешних коммунистов был С. Ходжанов, работавший до последнего времени наркомом земледелия Туркестанской республики. Возглавляемая им южная группировка сразу же превратилась в одну из наиболее влиятельных в казахской партийной организации, тем более что намеченная борьба с группировками на нее не распространялась и только должна была ослабить ее потенциальных конкурентов.

 

Несколько месяцев спустя первый секретарь Киробкома В.И. Нанейшвили так писал о Ходжанове:

 

«Взаимоотношения этих двух группировок [западной и восточной] осложняются появлением тов. Ходжанова. Он среди киргиз, пожалуй, один из самых способных, но зато самый беззастенчивый, самый циничный, он не побрезгует никакими средствами для своих целей... У него ярче всего выражен национальный уклон, он считает, что Сырдарьинская и Джетысуйская области есть ядро Киргизии, вокруг этих областей и должна оформляться, по его мнению, Кирреспублика»[64].

 

Вот в такой обстановке Ежов, вернувшийся в начале сентября из отпуска и тогда же введенный в состав секретариата обкома, приступил к работе. 16 сентября была создана комиссия под его председательством, которая стала готовить новый план реализации июньского постановления Оргбюро ЦК РКП(б), который бы учитывал необходимость ослабления не только восточной, как это предполагалось ранее, но также западной группировки.

 

4 ноября 1924 г. Ежов представил подготовленный комиссией план переброски казахских руководящих работников из центра на периферию и списки региональных работников, намеченных для замещения освободившихся должностей. Предложения комиссии были одобрены, а ее деятельность рекомендовано было продолжить.

 

Работа закипела. Как жаловался позднее Мендешев, план Нанейшвили и Ежова претворялся в жизнь «с такой головокружительной быстротой, что многие застали проводимую пертурбацию в отпусках и командировках и были поставлены перед свершившимся фактом... Работники, имеющие опыт и навыки, - писал он, - сняты с работы и выброшены за борт общественной жизни, которых [так в тексте] как безработных ныне рассовывают в первые попавшие места, дабы убрать с поля своего зрения, без всякого учета целесообразности и даже годности к предстоящей работе»[65].

 

По мере ослабления западной и восточной группировок южная группировка во главе с Ходжановым все более укреплялась, и это стало вызывать растущую обеспокоенность руководства крайкома*, тем более что Ходжанов и не пытался скрывать своих притязаний на роль «первого киргиза республики». Ежов, отвечавший за кадровые вопросы, старался не допустить чрезмерного усиления южной группировки, и, хотя в конце марта 1925 года Ходжанову удалось добиться своего назначения вторым секретарем Киркрайкома (Ежов тогда же был назначен третьим секретарем), дальнейшая экспансия южной группировки была приостановлена.

 

* В феврале 1925 г. республиканская парторганизация получила статус краевой и, соответственно, обком стал именоваться крайкомом.

 

Раздосадованный Ходжанов в начале апреля жаловался в письме к Сталину:

 

«Тов. Нанейшвили, несмотря на то, что он старый член партии, имеет нетерпимую в его положении умственную ограниченность, он никем и ничем управлять не способен, а им управляет тов. Ежов. Следовало бы самого тов. Ежова и назначить первым секретарем крайкома, чтобы он не только делал, но и отвечал непосредственно сам»[66].

 

Сходные мысли высказывал в письме, направленном в адрес ЦК РКП(б), и другой обиженный - С. Мендешев. «Нанейшвили, - писал он, - оказался совершенно не в состоянии руководить аппаратом, а тов. Ежов повел явно неправильную линию, направленную к разжиганию борьбы между киргизскими работниками, носящую характер демагогии... Остальные члены бюро из русских просто механически следовали за ним»[67]. Из сказанного Мендешев делал вывод о необходимости отозвать из республики как Нанейшвили, так и Ежова.

 

Однако иронические рекомендации Ходжанова относительно Ежова, так же как и вполне серьезные пожелания Мендешева, в ЦК РКП(б) оставили без внимания. Делать Ежова первым секретарем крайкома было в любом случае рановато (эта номенклатурная ступенька предназначалась для более заслуженных и авторитетных партийцев), не было никакой необходимости и убирать его из Казахстана. А вот местному партийному лидеру Нанейшвили и в самом деле стоило, видимо, подыскать другую работу, и 31 июля 1925 года Секретариат ЦК РКП(б) принимает решение отозвать его из республики, а в качестве замены направить в Казахстан тогдашнего секретаря Самарского губкома Ф.И. Голощекина, видного партийного работника, члена РСДРП с 1903 г., известного, помимо прочего, и своей причастностью к расстрелу в 1918 г. царской семьи.

 

Для Ежова, оказавшегося в начале августа 1925 г. в Москве и тогда же, вероятно, узнавшего о намеченных кадровых изменениях, наступил момент принятия решения. Возможно, он рассчитывал стать преемником Нанейшвили и был теперь разочарован сделанным в ЦК выбором или просто понял, что при Голощекине неизбежно окажется на вторых ролях, но так или иначе 9 августа 1925-го он подает заявление с просьбой зачислить его на курсы марксизма при Коммунистической академии.

 

В январе 1924 г. он, напомним, уже обращался с аналогичной просьбой к В.М. Молотову, но в связи со смертью Ленина посчитал необходимым отказаться тогда от этой идеи. Теперь же ничто не препятствовало ее осуществлению.

 

Вернувшись в Казахстан и ожидая приезда Голощекина, Ежов подготовил для Молотова письмо с анализом обстановки в республиканской парторганизации. Коснувшись предполагаемого отъезда из Казахстана С. Ходжанова, он предложил не торопиться с этим решением, так как поспешность в данном вопросе могла бы только осложнить ситуацию. Поскольку группировка Мендешева к этому времени практически уже распалась, а в случае отъезда Ходжанова и его группировка тоже неизбежно утратит свои позиции, руководству крайкома пришлось бы в этом случае опираться в своей работе на единственную остающуюся более или менее дееспособной восточную группировку, хотя она ничем не отличается в лучшую сторону от двух других. Кроме того, ставка на одну лишь восточную группировку привела бы к появлению накануне предстоящей республиканской партийной конференции мощного оппозиционного крыла, объединяющего представителей обеих отвергнутых группировок. При нынешнем же положении Ходжанову, лишенному уже к этому времени реальных полномочий, но формально остающемуся секретарем крайкома, приходится сохранять хотя бы и вынужденную лояльность и удерживать своих людей в узде.

 

На случай, если ЦК все же сочтет необходимым отозвать Ходжанова еще до конференции, Ежов предложил ряд мер, которые могли бы ослабить последствия такого решения.

 

В конце письма Ежов остановился и на своих личных проблемах.

 

«Последний вопрос о себе, В[ячеслав] М[ихайлович], - писал он. - В Киргизии я работаю уже два с половиной года в архитяжелых условиях окраинной национальной обстановки. Если учесть то, что я до этого времени работал два года в Тат[арской] республике и год в Марийской области, то, мне думается, я имею некоторое моральное право на изменение обстановки. С приездом тов. Голощекина этот вопрос, по-моему, разрешить очень не трудно.

 

Перед отъездом из Москвы я подал заявление о командировании меня в Комакадемию. У меня величайшая просьба, В.М., не препятствовать этому, а помочь мне немного хоть поучиться. Чувствую я себя недостаточно подготовленным, заниматься систематически марксистской учебой на работе нет никаких возможностей, и я думаю (приложу все силы), что мне удастся оправдать надежды ЦК на подготовку работников в академии.

 

В том случае, если по каким-либо причинам ЦК не найдет возможным командировать меня в академию, мне бы очень хотелось хотя бы год поработать в Москве, в иной обстановке, где бы я смог немного себя поднакачать, лучше всего это в аппарате ЦК на какой-либо орграспредовской работе*...»[68]

 

 

 

* Под орграспредовской работой имеется в виду работа в аппарате Организационно-распределительного отдела ЦК РКП(б).

 

Препятствовать стремлению Ежова повысить свой теоретический уровень Молотов не стал, и на состоявшемся в конце октября 1925 г. заседании приемной комиссии ЦК Ежов был зачислен на курсы марксизма. Среди его будущих сокурсников оказались жена Молотова П.С. Жемчужина, помощник Сталина Л.З. Мехлис и ряд других уже известных в партии людей или ставших известными впоследствии.

 

Занятия начинались в середине января следующего года, а пока Ежов оставался в Казахстане, помогая прибывшему Голощекину разбираться в непростой кадровой обстановке. В начале декабря 1925 г. была проведена республиканская партконференция, а в конце того же месяца состоялся XIV съезд партии, на который Ежов был избран делегатом. Вернувшись со съезда, он заканчивает самые неотложные дела и 25 января 1926 г. отправляется на учебу в Москву, в город, где ему предстояло провести все оставшиеся четырнадцать лет жизни.

Глава 8. Заместитель заведующего

 

Курсы марксизма при Коммунистической академии были созданы в 1921 г. с целью «дать партийцам-рабочим, несшим на себе со времени Октябрьской революции ответственную практическую работу, возможность систематизировать накопленный опыт и подвести под него теоретическую базу»[69].

 

В момент поступления Ежова продолжительность обучения на курсах была определена в полтора года, однако, пока он учился, этот срок был увеличен до двух лет.

 

Учитывая уровень подготовки слушателей (79% из принятых в тот год имели лишь низшее образование), учебный план включал и общеобразовательные предметы: русский язык, математику (действия с дробями, вычисление пропорций, процентов и т.д.), а также основы природоведения. Но главными были, конечно, специальные дисциплины. На первом году обучения - политэкономия, история капитализма и классовой борьбы в России, история партии, на втором - диалектический материализм, основы ленинизма, мировое хозяйство, основы советской экономики и основные проблемы социалистического строительства. Кроме того, слушателям читали лекции по истории мирового революционного движения, общей теории статистики и некоторые другие.

 

Никаких заслуживающих доверия сведений о том, насколько Ежов преуспел в изучении марксистских наук, обнаружить не удалось. Правда, А.А. Фадеев в своей рукописи «Николай Иванович Ежов - сын нужды и борьбы», рассказывая об этом периоде жизни своего героя, упоминает, что «и в теоретических занятиях он проявил то же качество, что и в практической работе: любой вопрос изучал всесторонне, до дна. Товарищи, учившиеся вместе с ним, - продолжает Фадеев, - рассказывают о его работе над докладом по теории стоимости Маркса. Доклад был выдающимся по глубине овладения темой и по эрудиции»[70].

 

Оставив это утверждение без комментариев, отметим, что, судя по некоторым данным, Ежов умел не только напряженно учиться, но и не менее интенсивно отдыхать в свободное от занятий время. Как вспоминал в конце 50-х годов бывший комендант Коммунистиеской академии А.Л. Дорогов, Колька (так он называл Ежова) был известен тем, что довольно регулярно «закладывал за воротник» и частенько отсыпался после этого у него, Дорогова, в караулке[71]. Конечно, полностью доверять таким свидетельствам, может быть, и не стоит, но что-то похожее, наверное, и в самом деле могло иметь место. Во всяком случае, это первое по времени упоминание о симпатиях Ежова к крепким напиткам, и надо сразу сказать, что данной своей привязанности он не изменял до конца жизни. Возможно, тут сказалась и наследственность - отец его, как уже говорилось, тоже был весьма неравнодушен к алкоголю.

 

Перебравшись из Казахстана в Москву, Ежов, помимо того что воссоединился со своей женой, продолжавшей учиться в Тимирязевской сельскохозяйственной академии, забрал также к себе мать (отец умер в 1919 г.) и двух племянников - детей сестры Евдокии - пятнадцатилетнюю Людмилу и тринадцатилетнего Анатолия*. Они по-прежнему проживали в Вышневолоцком уезде Тверской губернии и уже много лет не имели никаких вестей от Ежова. Мать, думая, что он погиб в Гражданскую войну, даже выхлопотала себе пенсию за него как за погибшего красноармейца. Теперь все недоразумения благополучно разрешились, и после двадцатилетнего перерыва мать и сын снова стали жить под одной крышей.

 

*   Позднее сестра Ежова с остальными своими детьми также переехала в Москву.

 

В летние месяцы слушатели курсов марксизма, как и все учащиеся, отдыхали. В 1926 г. Ежов, по совету врачей, провел каникулы на бальнеологическом курорте в Железноводске, а в 1927 г. отправился в Башкирию в известный кумысолечебный санаторий Шафраново, специализирующийся на лечении больных туберкулезом легких. Однако полностью выполнить предписанный курс лечения в этот раз не удалось.

 

Организационно-распределительный отдел ЦК (Орграспред), присматривающий за слушателями курсов марксизма и подбирающий им места будущей работы, к этому времени, вероятно, уже наметил забрать Ежова после окончания учебы к себе, тем более что он и сам высказывал в свое время такое пожелание. Но неожиданно обнаружилось, что отдел - не единственный претендент на данную кандидатуру. Устав от межгрупповой борьбы и связанных с ней склок, первый секретарь Татарского обкома партии М.М. Хатаевич обратился в Секретариат ЦК ВКП(б)* с просьбой подобрать ему замену, указав при этом, что сам он в качестве преемника хотел бы видеть именно Ежова. Его, судя по всему, еще помнили в татарской парторганизации, несмотря на шестилетнюю разлуку, и, наверное, кто-то убедил Хатаевича, никогда с Ежовым по работе не пересекавшегося, что это именно тот человек, который сумеет помочь татарским коммунистам справиться с их трудностями.

 

*   В конце 1925 г. название партии было в очередной раз изменено, и из Российской она превратилась во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков), сокращенно ВКП(б).

 

Узнав, вероятно, о замыслах Хатаевича и не дожидаясь, пока его идея получит поддержку у руководства, в Орграспреде решили досрочно отозвать Ежова с курсов марксизма и принять на работу в отдел. 5 июля 1927 г. заместитель заведующего Орграспредотделом Н.А. Богомолов направил Ежову в Шафраново телеграмму с просьбой сообщить о времени возвращения в Москву и о согласии на назначение помощником заведующего Орграспредом. Не получив ответа (Ежов в это время находился в больнице в Уфе), Богомолов неделю спустя посылает новую телеграмму с просьбой срочно подтвердить согласие на предложенное назначение. 13 июля вернувшийся в санаторий Ежов известил Богомолова о своем выезде в Москву. В тот же день опросом секретарей ЦК вопрос об утверждении Ежова в должности помощника заведующего Орграспредом был решен положительно, и 15 июля это решение было оформлено соответствующим постановлением Секретариата ЦК. Так что, когда два дня спустя Ежов прибыл, наконец, в Москву, он был уже полноправным работником одного из самых могущественных отделов Центрального комитета партии.

 

Организационно-распределительный отдел, являвшийся составной частью Секретариата ЦК ВКП(б), состоял из двух основных подотделов: организационного и учетного. В задачу первого из них входила разработка циркуляров, положений и инструкций по вопросам организационной работы партии, инспектирование и инструктирование местных парторганизаций, изучение и обобщение их опыта и т.д. Учетный или, как его еще называли, распределительный подотдел занимался учетом, подбором, распределением или перемещением партработников, входящих в номенклатуру ЦК; осуществлял общее руководство аналогичными подразделениями местных парторганизаций и центральных государственных учреждений; выполнял конкретные задания Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б) по всем вопросам распределительной и учетной работы.

 

Именно в учетный подотдел Ежов и был зачислен, и первое время ему было поручено руководить «наиболее путанным», по его словам, сектором, курирующим издательства, учреждения культуры, добровольные общества, кооперативные организации и т.д. Основная трудность работы здесь заключалась в том, что многие из этих организаций и учреждений не имели своих учетно-распределительных отделов, и поэтому сектору приходилось заниматься подбором и расстановкой кадров не только высшего, но и среднего звена или же мириться с тем, что их распределение будет пущено на самотек.

 

Для того, чтобы успешно противостоять встретившимся трудностям, Ежов, наряду с глубоким изучением партийных директив по вопросам распределения кадров, решил обратиться к «первоисточнику» и сделал выписки из работ Ленина, в которых рассматривался данный вопрос. А надо отметить, что к этому времени Ежов прочел все или почти все 20 томов изданного в 1920-1926 гг. первого многотомного собрания сочинений Ленина, причем сделал это не столько по обязанности, сколько по душе.

 

Такое усердие начинающего орграспредовца не осталось незамеченным, и на одном из совещаний заведующий отделом И.М. Москвин поставил его всем в пример.

 

Отношения с Москвиным у Ежова сложились вполне товарищеские, хотя на первых порах он, видимо, чувствовал себя в новой среде не вполне уверенно. Во всяком случае, таким он выглядит в описании Л.Э. Разгона, встречавшегося с ним в гостях у Москвина:

 

«Ежов... был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел он за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, мало пил, не влезал в разговор, а только вслушивался, слегка наклонив голову. Я теперь понимаю, что такой - тихий, молчаливый и с застенчивой улыбкой - он и должен был понравиться Москвину. Был Ежов когда-то туберкулезником, и Софью Андреевну [жену Москвина] очень беспокоило его здоровье. Она его опекала, хлопотала вокруг него, приговаривая:

 

- Воробушек, ешьте вот это. Вам надо больше есть, воробушек»[72].

 

Приход Ежова в Орграспред совпал по времени с решением о его реорганизации. Практика показала, что в прежнем виде отдел во многих случаях оказывался не в состоянии выполнять возложенные на него обязанности. Несмотря на свое могущество, Орграспред являлся лишь одним из подразделений Секретариата ЦК, а его руководитель И.М. Москвин, хотя и был известным в партии человеком, но по номенклатурной лестнице продвинулся не очень высоко, являясь всего-навсего кандидатом в члены ЦК ВКП(б). (В декабре 1927 г. его, правда, введут в состав ЦК, изберут членом Оргбюро и кандидатом в члены Секретариата ЦК.) В то же время многие ведомства, контролировать которые должен был Орграспред, возглавлялись членами и кандидатами в члены высшего партийного органа - Политбюро ЦК ВКП(б), и когда вставал вопрос о необходимости проверить работу таких ведомств, заслушать отчет их руководства, запросить в Рабоче-крестьянской инспекции или Центральной контрольной комиссии материалы на сотрудников этих организаций и т.д., сделать это было очень и очень непросто. В то же время Секретариат ЦК, в состав которого входили, в частности, Сталин и Молотов, мог легко разобраться с любым строптивым руководителем, что и приходилось делать, когда с этой задачей не справлялся Орграспред. В конце концов было признано целесообразным, чтобы Секретариат ЦК не от случая к случаю, а постоянно занимался теми вопросами, которые решает Орграспред. Последний получил в связи с этим возможность выходить со своими предложениями не только на курирующего отдел секретаря ЦК С.В. Косиора, но и на других секретарей, в зависимости от характера рассматриваемых вопросов. Решено было также упростить схему подготовки решений, принятую в Орграспреде. Прежде, например, кадровые вопросы прорабатывались сначала помощниками заведующего отделом (то есть Ежовым и его коллегами), затем согласовывались ими с заместителями заведующего, те - с заведующим, заведующий - с С.В. Косиором, Косиор - с секретарем ЦК, отвечающим за конкретный участок работы. Затем согласованные вопросы возвращались назад и готовились для рассмотрения на Оргбюро и Секретариате ЦК. На весь этот круговорот уходило очень много времени, и такую технологию решения вопросов нельзя, конечно, было признать оптимальной. Теперь всех помощников заведующего Орграспредом решено было сделать его заместителями с правом выхода непосредственно на секретарей ЦК, курирующих те или иные ведомства.

 

К середине ноября 1927 года намеченная реорганизация была проведена, и Ежов из помощника превратился в заместителя заведующего Орграспредом. Одновременно со структурной перестройкой в отделе были произведены и некоторые кадровые замены, в результате чего Ежов возглавил теперь сектор, контролирующий местные партийные комитеты, профсоюзные органы, Верховный суд, Прокуратуру, ОГПУ, военное ведомство, наркоматы труда, юстиции и некоторые другие организации. Нужно было готовить постановления ЦК по кадровым вопросам, касающимся этих ведомств, обеспечивать их исполнение, налаживать работу учетно-распределительных отделов там, где они еще только создавались, контролировать выполнение директив ЦК об усилении партийной и рабочей прослойки и т.д. и т.п. Дело осложнялось тем, что, по стечению обстоятельств, сотрудники в отдел подобрались не очень квалифицированные, и первое время Ежову приходилось весь воз работы тянуть чуть ли не в одиночку. И тем не менее кое-каких результатов удалось добиться уже в первые месяцы. Об этом Ежов упомянул, выступая на одном из совещаний в Орграспреде в начале 1928 г. «Мы имеем, - отметил он, - ряд наркоматов, которые еще этими вопросами [учетнораспределительными] туго занимаются, за исключением НКЮ*, где удалось поставить работу, где удалось вовлечь всех членов коллегии... За десять лет революции впервые на коллегии НКЮ стоял вопрос о кадрах работников НКЮ, и вынесли соответствующую резолюцию. Даже, если бы мы стали принимать, мы бы жестче не приняли. Они сами себя бичевали, указывали, что вот здесь мы проглядели, здесь и т.д.»[73]

 

* НКЮ - наркомат юстиции.

 

В дальнейшем Ежов сумел добиться того, что и в других ведомствах, подконтрольных его сектору, учетно-распределительная работа была поставлена на должную высоту.

 

В середине 1928 г. Орграспред получил нового куратора. Им стал восходящая звезда советской политической сцены Л.М. Каганович. На состоявшемся 4-12 июля пленуме ЦК ВКП(б) он был избран секретарем ЦК, членом Оргбюро ЦК и освобожден от обязанностей генерального секретаря ЦК компартии Украины. Ставший вакантным пост в Харькове занял прежний опекун Орграспреда С.В. Косиор.

 

В 1924-1925 гг. Каганович уже занимал должность секретаря ЦК ВКП(б). Затем он был направлен Сталиным на Украину для укрепления местной парторганизации, которая недостаточно энергично, по мнению вождя, боролась с оппозиционными группировками. С поставленной задачей Каганович успешно справился, восстановив, правда, против себя большинство украинских коммунистов, недовольных практиковавшимися им методами голого администрирования.

 

Теперь Каганович снова понадобился в Москве. Вынашиваемые Сталиным идеи форсированной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства встретили энергичное сопротивление части партийного актива. Противники Сталина, которых он окрестил «правыми уклонистами», имелись и в Политбюро (Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, М.П. Томский), и на местах, причем особую оппозиционность демонстрировала столичная парторганизация. В этих условиях на посту секретаря ЦК, занимающегося организационно- партийной работой, учетом, подбором и расстановкой кадров, Сталину нужен был не только стопроцентно надежный человек, но также жесткий администратор, каковым Каганович и являлся. Кстати, на том же июльском пленуме 1928 г., избравшем Кагановича секретарем ЦК ВКП(б), Сталин впервые познакомил партийную общественность с наметками своей печально знаменитой в будущем теории об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму, и Каганович был едва ли не первым, кто подхватил эту идею и начал активно ее пропагандировать.

 

Как секретарь ЦК, отвечающий за работу Орграспреда, Каганович, приступив к работе, сразу же, конечно, познакомился с Ежовым, тем более что наблюдение за региональными парторганизациями, осуществляемое сектором Ежова, входило и в его, Кагановича, прямые обязанности. Особенно их отношения укрепились в процессе подготовки снятия одного из лидеров «правых», М.П. Томского, с поста председателя Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (май 1929 г.) и в последующие месяцы, когда Каганович стал по совместительству руководителем этого высшего профсоюзного органа.

 

Но все это в будущем, а пока Ежов продолжал заниматься обычной рутинной орграспредовской работой: контролировал местные партийные комитеты, редактировал проекты докладов и резолюций профсоюзных форумов, готовил кандидатов на замещение вакантных должностей в государственных, партийных и профсоюзных организациях, составлял планы переподготовки руководящих кадров разных отраслей народного хозяйства и т.д. Какие-то из рассматриваемых вопросов были относительно простыми, не требующими больших затрат времени и сил, к другим приходилось возвращаться по несколько раз, прежде чем удавалось добиться выполнения тем или иным ведомством решений, принятых партийными инстанциями.

 

Вот, например, история с кадровой чисткой в Наркомате труда СССР. После Шахтинского процесса (18 мая - 5 июля 1928 г.), вскрывшего якобы существовавшую в Шахтинском районе Северо-Кавказского края контрреволюционную организацию, занимавшуюся вредительством в угледобывающей промышленности, во всех звеньях управленческого аппарата стали активно выискивать и увольнять специалистов, в отношении которых существовали сомнения относительно их политической благонадежности и преданности советской власти. Список подлежащих увольнению работников был подготовлен и в наркоматах труда СССР и РСФСР, опекаемых сектором Ежова. Кадровые службы обоих наркоматов при участии представителей ОГПУ в этих ведомствах, подобрав соответствующие материалы, направили их в Орграспред. В начале декабря 1928 г. Ежов ознакомился с представленными документами, встретился с их составителями и убедился в обоснованности предлагаемых мер: несколько человек были в прошлом дворянами, белыми офицерами, другие - меньшевиками, эсерами или участниками внутрипартийной оппозиции, третьи - беспартийными, а занимали должности, на которых хотелось бы видеть членов партии и т.д.

 

7 января 1929 г. данный вопрос был заслушан на Оргбюро ЦК, и в принятом постановлении наркоматам труда СССР и РСФСР было предложено в месячный срок уволить из центрального аппарата обоих ведомств 32 человека в соответствии с утвержденным тогда же персональным списком увольняемых.

 

Что, казалось бы, должно делать ведомство, получив распоряжение одной из высших партийных инстанций? В кратчайший срок выполнить все предписанное и отчитаться о проделанной работе. Поначалу все так и выглядит:

 

«Орграспред ЦК ВКП(б) тов. Ежову

28 февраля 1929 г.

 

Народный комиссариат труда СССР сообщает, что решение Оргбюро от 7/1 с. г. в части снятия работников выполнено, несмотря на то что для замещения ряда должностей не имеется заместителей, что вредно отражается на работе отделов, и в особенности на работе Цусстраха*, где отсутствие юристов задерживает ряд законодательных актов и не дает возможности приступить к подготовительным работам к предстоящему Всесоюзному страховому съезду...

 

Зам.наркома труда СССР Толстопятов»[74].

 

* Цусстрах - Центральное управление социального страхования.                                   

 

Хотя, судя по содержанию письма, ответственный руководитель Наркомата труда был не очень доволен результатом совместного творчества его кадровиков и прикрепленных к наркомату чекистов (отсюда и эти недостойные большевика жалобные интонации), но главным для Ежова было то, что дело сделано - постановление выполнено.

 

Однако, как оказалось, снимать данный вопрос с повестки дня было еще рано. 23 марта 1929 г. тот же И.А. Толстопятов направляет в адрес Ежова новое послание. Сообщив, что ряд вакансий по-прежнему не заполнен, он перечисляет фамилии специалистов из Института красной профессуры и ЦК профсоюзов совторгслужащих и медработников, которых хотел бы заполучить в свое ведомство на место выбывших специалистов, а заодно запрашивает согласие на отсрочку увольнения двух сотрудников, ввиду якобы невозможности подыскать им равноценную замену.

 

Проходит еще полмесяца, и 9 апреля 1929 г. в докладной записке в Оргбюро ЦК ВКП(б) руководство Наркомата труда СССР выставляет ходатайство об оставлении на работе уже четырех человек из числа подлежащих увольнению и об отсрочке снятия еще одного сотрудника все под тем же предлогом отсутствия работников соответствующей квалификации.

 

Дело продолжало оставаться на контроле Орграспреда и в июне 1929 г., и в августе, и вместо того чтобы спокойно заниматься другими, гораздо более важными вещами, Ежову приходилось снова и снова возвращаться к одному и тому же, казалось бы, давно уже решенному, вопросу. И таких случаев было не один и не два. Все это замедляло, загромождало работу, и нужно было трудиться не покладая рук, чтобы распутать весь этот клубок наслаивающихся одна на другую проблем.

 

Одним из пунктов утвержденного в этот период плана работы Оргбюро ЦК был вопрос «Проверка состава и меры укрепления кадров работников сельского хозяйства с точки зрения успешного выполнения пятилетнего плана в области сельского хозяйства». Для предварительной проработки этого вопроса была создана комиссия, которую возглавил заведующий Орграспредом И.М. Москвин, а его заместителем был назначен Ежов.

 

В принципе, Ежов и раньше привлекался к изучению кадровых проблем на селе. В начале 1929 г., когда решался вопрос о направлении в Наркомат земледелия РСФСР группы коммунистов для усиления партийного влияния в центральных и региональных подразделениях наркомата, Ежов принимал участие в работе соответствующей комиссии, докладывал возглавлявшему ее Л.М. Кагановичу свои соображения по данному вопросу, в частности, в одной из записок он информировал Кагановича, что почти все крупные областные земельные управления возглавляют коммунисты с очень небольшим партийным стажем, большей частью состоявшие раньше в партии эсеров. В аппарате этих организаций тоже на важнейших участках находятся коммунисты из бывших эсеров либо беспартийные, ну а окружными земельными управлениями и вовсе руководят бывшие крестьяне, главным образом из кулаков. Все это, отмечал Ежов, не может не влиять на четкость классовой линии в политике земельных органов и приводит к массовому извращению этой самой линии, а в ряде случаев - и к прямому противодействию политике партии в деревне[75].

 

Еще одна комиссия, работа которой была рассчитана на несколько месяцев, проанализировала ситуацию с кадрами во всех отраслях сельского хозяйства, проверила положение дел в управленческих организациях, отвечающих за определенные участки сельскохозяйственного производства, группы экспертов выезжали на места и изучали кадровые вопросы в конкретных регионах. Не ограничиваясь констатацией существующих проблем, комиссия разрабатывала предложения по их преодолению, и Ежов принимал в этой работе самое активное участие.

 

Так, выступая на одном из заседаний комиссии, он призывал не замыкаться на традиционном подходе к кадровой политике, когда во главу угла ставилось увеличение среди руководящих работников процента коммунистов и выходцев из рабочей среды. В промышленности, например, указал Ежов, почти все руководители соответствуют данному критерию, что не помешало, как теперь выясняется, массовому распространению вредительства, поскольку не обладающие достаточными профессиональными знаниями директора предприятий и учреждений вынуждены были во всем полагаться на «буржуазных» специалистов, которые пользовались этим для достижения своих преступных замыслов. Сейчас уже недостаточно, чтобы руководитель был политически грамотным, подчеркивал Ежов, нужно, чтобы он соответствовал занимаемому посту также и по уровню своей специальной подготовки, культуры и т.д., «чтобы разбирался в деле, а не был бы только комиссаром»[76].

 

К концу 1929 г. Ежов стал уже большим специалистом по сельскохозяйственным кадрам. Возможно, именно это обстоятельство и предопределило новый, несколько неожиданный поворот в его карьере.

Глава 9. Будни коллективизации

 

1929 год вошел в историю страны как «год великого перелома». На состоявшемся в ноябре пленуме ЦК ВКП(б) было рассмотрено положение дел в деревне и принято решение форсировать переход к сплошной коллективизации сельского хозяйства.

 

На пленуме отмечалось, что удельный вес колхозов во всей товарной продукции сельского хозяйства вырос с 1,4% в 1927/28 г. до 4,9% в 1928/29 г. Эти скромные достижения, обусловленные начавшимся в конце 1928 года прямым и косвенным принуждением к вступлению в колхозы, были расценены как «небывалый темп коллективизации, превосходящий все оптимистические проектировки» и свидетельствующий о том, что «в движение пришли вслед за бедняцкими хозяйствами деревни подлинные массы середняцких хозяйств, убеждающихся на практике в преимуществе коллективных форм земледелия»[77].

 

«Мы имеем столь бурный рост коллективизации, - утверждалось в резолюции пленума, - столь стремительную тягу бедняцко-середняцких хозяйств к социалистическим формам хозяйства, что колхозное движение уже начало на практике перерастать в сплошную коллективизацию целых районов»[78].

 

Это требовало изменения методов руководства сельскохозяйственным производством, и был сделан вывод, что одних республиканских наркоматов земледелия уже недостаточно и что необходимо создание объединенного Наркомата земледелия СССР. Он и был образован постановлением ЦИК СССР от 7 декабря 1929 г. Еще раньше Политбюро утвердило нового наркома земледелия, а 15 декабря и четырех его заместителей, одним из которых, с поручением «работать по кадрам», стал Ежов. По-видимому, это назначение рассматривалось как временное, поскольку пост заместителя наркома имел, конечно, более низкий номенклатурный статус, по сравнению с должностью заместителя заведующего Орграспредотделом ЦК, а наказывать Ежова было вроде бы не за что. Вероятно, предполагалось, что после того, как он наведет в новом наркомате образцовый кадровый порядок, можно будет опять вернуть его на партийную работу.

 

Все эти соображения были Ежову, безусловно, известны, однако согласиться с ними он не мог и даже подал соответствующее заявление на имя Сталина. Когда же и это не возымело действия, Ежов решил прибегнуть к последнему средству.

 

«Так как вопрос о моем назначении был решен против моего желания, - вспоминал он позднее, - то я пришел [в секретариат Сталина] и просил, чтобы Сталин меня принял. Мне в секретариате отказали. В это время вошел Сталин сам. Видя, что я ругаюсь в секретариате, он пригласил меня к себе в кабинет, где и состоялась беседа. Он меня пожурил за мое нехорошее поведение и сказал, чтобы я работал»[79].

 

После этого ничего уже не оставалось, как только подчиниться и надеяться на то, что ударным трудом удастся заслужить право скорейшего возвращения в аппарат ЦК.

 

В Наркомате земледелия Ежов возглавил сектор кадров, в задачу которого входили учет, подготовка и распределение специалистов сельскохозяйственного производства. Наиболее сложным элементом в этой триаде являлась подготовка, так как переход к сплошной коллективизации предполагал совершенно новый подход к воспроизводству сельскохозяйственных кадров. Прежде всего ставилась задача резко увеличить их численность, поскольку спешно создаваемые колхозы и органы управления ими нуждались в огромном количестве агрономов, инженеров, зоотехников, землеустроителей, финансово- счетных работников и т.д. Считалось также, что крупным общественным хозяйствам нужны будут уже не специалисты-универсалы, которых в прежние годы выпускали сельскохозяйственные вузы и техникумы, а узкие специалисты по отдельным отраслям производства - не просто, например, животноводы, а коневоды, овцеводы, свиноводы и т.д., а это означало, что необходимо коренным образом изменить структуру учебных заведений сельскохозяйственного профиля и систему преподавания в них.

 

Кроме того, остро ощущалась потребность в квалифицированных кадрах трактористов, комбайнеров, чабанов, скотников, приемщиков зерна, других низовых работников массовых профессий, и необходимо было срочно решать, где и каким образом можно их всех подготовить.

 

Вес эти и многие другие проблемы обрушились на Ежова сразу после его вступления в должность заместителя наркома. Вот лишь некоторые из вопросов, которыми ему пришлось заниматься в первые же недели работы: организация курсов руководящего состава Наркомата земледелия СССР, разработка новой структуры наркоматов земледелия союзных республик и областных земельных управлений, подготовка кадров массовой квалификации для колхозов через РККА, реорганизация сельскохозяйственных вузов и системы подготовки научно-исследовательских кадров для сельского хозяйства и т.д. и т.п.

 

А тем временем в стране назревал политический и экономический кризис, порожденный ударными темпами принудительной коллективизации. То в одном, то в другом месте вспыхивали крестьянские восстания, массовый характер принял на селе убой скота.

 

Пришлось давать обратный ход. В опубликованной в «Правде» 2 марта 1930 г. статье «Головокружение от успехов» Сталин обвинил местных работников в головотяпстве и указал, что «принцип добровольности является одной из серьезнейших предпосылок здорового колхозного движения».

 

Начался массовый выход из колхозов. К июню 1930 г. доля коллективизированных крестьянских хозяйств сократилась по сравнению с мартом с 56% до 23,6%[80]. Однако вышедших на волю крестьян ждало сильное разочарование. Поскольку колхозу предоставлялись в пользование ближайшие земли, располагающиеся вокруг него сплошным кольцом, то единоличникам либо не выделяли обратно землю, либо выделяли, но в непригодных или разных местах, небольшими кусками, часто без прогонов к пастбищу и воде. Не возвращали семена, не оплачивали уже выполненную в колхозе работу, угрожали конфискацией имущества и т.д.

 

В поисках защиты от притеснений тысячи крестьян устремились с жалобами в районные, областные и краевые центры, в столичные организации и учреждения. Многие из них добрались до Наркомата земледелия, и его руководящие работники вынуждены были встречаться с крестьянами и разбираться с их проблемами.

 

В одном из таких разбирательств участвовал и Ежов, встретившийся 1 июня 1930 г. с группой бывших колхозников из Армавирского и Донского округов Северо-Кавказского края. Пришедшие на встречу крестьяне жаловались на то, что в ходе коллективизации были в нарушение закона обобществлены засеянные ими осенью 1929 года площади под озимой пшеницей, и теперь, когда они вышли из колхоза, им эти земли обещают отдать только после того, когда силами колхоза будет произведена уборка урожая, которую им придется оплачивать, хотя они со своих участков урожай и сами легко соберут, лишь бы отдали побыстрее землю.

 

Выслушав крестьян, Ежов пообещал послать местным властям указание исправить допущенные нарушения и действовать строго в соответствии с Уставом сельскохозяйственной артели (регулирующим все основные правила колхозной жизни).

 

Однако крестьяне, прежде чем попасть к Ежову, уже успели кое в чем разобраться, и таким простым способом от них было трудно отделаться.

 

 

«Крестьяне: Товарищ, есть Устав, но есть и разъяснение ОКРЗУ*... о том, что кто насильно втянут в колхоз и не желает там оставаться, то выделить ему имущество и посев лишь при конце отчетного года.

 

Ежов: Устав целиком обеспечивает ваши интересы, и каждому понятно, что насильно в колхоз втягивать нельзя, и если не хотят оставаться в колхозе, то таких товарищей выделить.

 

Крестьяне: Это так, но выделить в конце отчетного года, а мы просим нас выделить сейчас.

 

Ежов: Устав защищает ваши интересы и, безусловно, также интересы колхозников.

 

Крестьяне: Вы, товарищ, правильно говорите, но мы пришли с просьбой, чтобы по Уставу и по изданным законам нам посев был выделен не в конце отчетного года, а сейчас. Наши местные организации говорят, что наш посев будет выделен лишь после снятия урожая... Наши посевы засорены, и никто их не полет. Нужно отделить сейчас же, чтобы мы ухаживали за своей площадью, а то у нас никаких результатов работы не получится. Мы приехали добиться у высших органов, чтобы нам сейчас же, немедленно, выделили наши посевы»[81].

 

* ОКРЗУ - Окружное земельное управление.                                                                    

 

Поняв, что с ходу избавиться от назойливых посетителей не удастся, Ежов предложил заслушать всех собравшихся, а потом уже принять общее решение.

 

После того, как все высказались, Ежов пообещал прислать представителей Наркомата земледелия для выяснения всех обстоятельств и принятия соответствующих мер. Однако отпускать крестьян в убеждении, что они оказались правы и что на местах проводят неверную политику, было нельзя. Хотя вожжи коллективизации пришлось несколько ослабить, было ясно, что это лишь временное отступление и что новая волна колхозного строительства не за горами. В этих условиях важно было внушить крестьянам мысль, что в своих бедах они сами в основном и виноваты.

 

«Это только одна сторона дела, - пояснил Ежов, выслушав многочисленные жалобы. - Другая сторона - что и вы, товарищи, во многом не правы. Трудностей, действительно, много, а вы не хотите помочь их разрешению. Ваша неправота исходит из одного основного греха: что вы не прониклись сознанием, что в колхозе можно построить жизнь гораздо лучше, чем в единоличном хозяйстве. Вы, если можно так выразиться, не доросли до колхоза, поэтому вы начинаете сомневаться, колебаться. Никто вас в колхозе насильно не имеет права держать. Мы думаем, что через год-два вы осознаете это и вернетесь в колхоз. Держать насильно тем более не надо, потому что притянутые за волосы люди не имеют желания работать и только портят колхоз, вместо того чтобы налаживать жизнь колхоза...

 

Много у вас жалоб на бесхозяйственность и другое, а, может быть, это зависит не только от колхоза, но и от всех вас. Возьмите, например, такой случай: вы говорите, что вас обманули, обещали, а посев не выделили, и поэтому мы не пойдем полоть, не хотим трудиться, пусть наши посевы остаются неполотыми. Это хорошо с точки зрения гордости, но, по-моему, это в корне неправильно. Кому это на пользу? Ни себе, ни колхозу. По-моему, здесь вам нужно было договориться, а вы этого сделать не сумели, часть бы поехала разрешать вопрос дальше, а часть бы стала работать и не нарушала общественную жизнь колхоза. Я повторяю, что вы недостаточно убедились, что колхоз - дело хорошее. Вы продолжаете друг друга кусать. Кусать и бить нужно, но только за дело, а вы, не пытаясь хорошо разрешить вопрос, как-нибудь уладить его, проявляете друг к другу большое недовольство»[82].

 

Впечатление крестьян от состоявшейся беседы подытожил один из них:

 

«Мы сначала ездили в край [т. е. в краевой центр], но так как там ничего не решили, то поехали в Москву, считая, что... вопрос разрешим и примемся за работу. Теперь же мы видим, что все-таки окончательного решения мы не имеем»[83].

 

На том и расстались. Тратить много времени на всякие частные вопросы, к тому же не относящиеся непосредственно к его компетенции, у Ежова не было ни возможности, ни желания. Он нес ответственность за кадровую политику, а здесь и своих проблем было более чем достаточно.

 

В соответствии с правительственными решениями по всей стране, ломая устоявшиеся организационные структуры, велась активная перестройка учебных заведений, готовящих кадры для сельского хозяйства. Универсальные многопрофильные вузы и техникумы расформировывались и на их месте создавались специализированные заведения, призванные обслуживать отдельные отрасли производства.

 

К середине 1930 г. вместо прежних 25 универсальных вузов было создано уже 84 специализированных института. Кроме того, ставилась задача резко, в два-три раза, увеличить в 1930 г. набор учащихся в вузы и техникумы, строго соблюдая при этом классовый подход - не менее 75% первокурсников должны были быть рабочими и колхозниками (если не сами, то по происхождению).

 

Все эти вопросы постоянно находились в центре внимания Ежова, но даже его организаторских способностей оказалось недостаточно для того, чтобы поставленная задача была выполнена качественно и в срок.

 

Из-за отсутствия необходимых условий для занятий учебный год во многих институтах и техникумах начался не в сентябре, а в ноябре и даже в декабре. Сами занятия, в связи с нехваткой помещений, проходили в страшной тесноте, порой в неприспособленных помещениях, сараях и даже в палатках. Еще хуже было положение с общежитиями. В некоторых из них в каждую комнату набивалось по 60-70 человек, и учащимся приходилось спать на койках по двое.

 

Не хватало преподавателей, подбор их во многих случаях проводился бессистемно. Не было должным образом налажено питание учащихся - не хватало ни продуктов, ни столовых. Многие вузы и техникумы приступили к работе, не имея учебных программ, учебников и пособий.

 

Выкручивались, кто как мог. Например, студенты Института инженеров-механиков социалистического земледелия, случайно узнав, что в Москве находится представитель американской фирмы «Катерпиллер», обратились непосредственно к нему с просьбой прислать руководство по выпускаемому фирмой комбайну, поскольку полученных институтом описаний и схем было совершенно недостаточно. В других институтах приспособились изучать те или иные дисциплины по газетным и журнальным статьям.

 

Соответствующим было и качество обучения. Поэтому спустя два года правительству пришлось принимать специальное постановление об учебных программах и режиме работы институтов и техникумов. В этом постановлении чрезмерное дробление специальностей и однобокое увлечение ростом числа учебных заведений и численностью учащихся при недостаточном внимании к вопросам качества подготовки было охарактеризовано как извращение.

 

Однако не только в сфере подготовки сельскохозяйственных кадров, но и на других участках социалистического строительства дела обстояли далеко не блестяще. Некомпетентное руководство экономикой приводило к крупным диспропорциям в развитии промышленности, сельского хозяйства, транспорта. Ударные темпы строительства народнохозяйственных объектов, пренебрежение техникой безопасности при их эксплуатации становились причиной многочисленных аварий на производстве, в том числе и сопряженных с человеческими жертвами.

 

Официальное объяснение происходящему было найдено еще в 1928 г., и на состоявшемся тогда так называемом «Шахтинском процессе» виновные были названы. Ими оказались «буржуазные специалисты» - инженеры и экономисты старой школы, работающие на советских предприятиях и в учреждениях и якобы занимающиеся вредительством по заданию своих прежних хозяев или по собственной инициативе.

 

В 1929 г. ОГПУ сфабриковало дело о контрреволюционной вредительской организации в военной промышленности СССР, ряд дел на «военспецов», проходивших службу в Красной Армии.

 

В 1930 г. была арестована большая группа видных специалистов из центральных хозяйственных ведомств. Одним из них был Н.Д. Кондратьев - бывший директор Конъюнктурного института Наркомата финансов СССР и профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Он якобы возглавлял «Трудовую крестьянскую партию» - мифическую подпольную организацию, занимавшуюся, по версии чекистов, подготовкой крестьянских восстаний и вредительством в сельском хозяйстве.

 

К этому времени Ежов меньше года руководил кадрами в Наркомате земледелия и не мог нести ответственность за засоренность подведомственных учреждений чуждыми элементами. Тем не менее подстраховаться не мешало. Деятельность руководителя любого ранга все больше оценивалась по тому, насколько активно он борется с «вредителями» на вверенном ему участке работы, и, учитывая это, Ежов счел необходимым внести свой посильный вклад в разоблачение «классовых врагов», действующих в системе Наркомзема. Так появилась его статья «Кондратьевщина в борьбе за кадры», помещенная в октябрьском номере журнала «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» за 1930 г.[84]

 

В начале статьи Ежов обрисовал тревожную ситуацию с кадрами, которая, по его мнению, сложилась в стране:

 

«Одновременно с ростом внимания партии и всей широкой рабочей общественности к вопросу укомплектования пролетарскими кадрами наших государственных учреждений и хозорганизаций, к вопросу подготовки своих собственных кадров специалистов, со стороны враждебных нам слоев буржуазной интеллигенции, находящейся в аппарате, возрастало сопротивление, направленное против орабочивания этого аппарата. В то же время буржуазная профессура наших вузов развила бешеное наступление против подготовки пролетарских специалистов, всеми мерами стремясь направить ее (подготовку) по такому руслу, которое бы совершенно не отвечало задачам строительства СССР.

 

Весь этот процесс борьбы за кадры, - продолжал Ежов, - совершенно понятен и выражает обостренную классовую борьбу, развивающуюся на всех участках социалистической стройки».

 

Проанализировав затем данные о социальном происхождении специалистов сельского хозяйства, работающих в земельных органах, в научно-исследовательских организациях и вузах, и выявив засоренность этих учреждений представителями непролетарских слоев населения, Ежов на конкретном примере показал, к чему это может привести:

 

«В Нижней Волге, - писал он, - учащиеся лесного техникума в 1928 г. создали подпольную организацию «Черная роза», работавшую под лозунгом «долой большевиков и комсомольцев». Эта организация, существовавшая полулегально, не встретила достаточно твердого отпора даже со стороны комсомольцев, ряды которых в этом техникуме тоже были достаточно засорены чуждыми элементами. Характерно, что те же комсомольцы, против которых ополчилась «Черная роза», не один раз выставляли требования о ликвидации работы Осоавиахима*, работы кружка военных знаний, политического кружка, мотивируя это тем, что все это мешает учебе. Кроме того, они же выставляли требования об уравнении учащихся детей дворян и прочих с учащейся рабочей молодежью».

 

* Осоавиахим - Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.         

 

Поудивлявшись странному поведению нижневолжских комсомольцев, Ежов перешел затем к анализу собственно вредительской деятельности представителей старой интеллигенции.

 

Оказалось, что эта деятельность ведется в двух основных направлениях. Характерными признаками первого являются борьба за сохранение идеологически близких кадров старых специалистов и «бешеное сопротивление выдвиженчеству в аппарате, борьба против молодых специалистов и их затирание». «Если раньше, - замечает Ежов, - все эти факты казались разрозненными и ничем не связанными попытками со стороны представителей отдельных групп специалистов в отдельных учреждениях оказать то или иное сопротивление, то сейчас на фоне раскрытой вредительской организации кондратьевцев эта разрозненность исчезает, и отдельные попытки выливаются в единую целеустремленную систему».

 

Другим направлением деятельности так называемых вредителей стала их «бешеная борьба» против реформы высшей школы, и в частности, против создания узкоспециализированных учебных заведений. С этим направлением «вредительской деятельности» справиться было, видимо, не очень сложно, поскольку, как явствует из приводимых в статье фактов, «вредители» и не думали скрывать своих взглядов.

 

Например, профессор Московской сельскохозяйственной академии им. Тимирязева А.Г. Дояренко («один из наиболее крупных вождей правой профессуры») совершенно открыто заявлял, что реорганизация сельскохозяйственного образования - это упразднение высшей школы и что узкая специализация сельскохозяйственных вузов дает не высокообразованных специалистов, а техников. Другой «вредитель» - профессор А.С. Саноцкий из Белорусской сельхозакадемии утверждал: «школа [высшая] должна дать широкое энциклопедическое образование. Специалист сам складывается в жизни. Крестьянское хозяйство - сложный организм, требующий проявления основательных общих знаний».

 

Или вот еще высказывание «классового врага»: «Основная масса работников, переходящая на протяжении хозяйственного года в силу сезонного характера с/х производства от одной производственной функции к другой, должна иметь производственную подготовку по нескольким отраслям сельского хозяйства».

 

«Такова точка зрения вредителей на тип специалиста, - подытоживает Ежов приводимые им примеры и добавляет: - Кондратьев, Дояренко и др. арестованы, но корни кондратьевщины еще есть в наших земорганах, научных учреждениях и вузах. Перед нами стоят громадные задачи по окончательному выкорчевыванию этих корней кондратьевщины. Об этом, - пообещал он, - мы поговорим в следующей нашей статье».

 

Однако продолжить разговор не удалось. Ежова ждала новая, гораздо более ответственная работа, так что о каких именно «громадных задачах по выкорчевыванию вредителей» автор собирался им рассказать, читатели журнала так и не узнали.

Глава 10. Снова в аппарате ЦК

 

Конец 1930 г. ознаменовался серьезными перестановками в верхних эшелонах власти. Сложившаяся к этому времени ситуация позволяла нанести еще один, на этот раз окончательный, удар по так называемой правой оппозиции, завершив тем самым ее разгром, начатый в прошлом году. Тогда из состава Политбюро был выведен «застрельщик и руководитель правых уклонистов» Н.И. Бухарин, в июле 1930 г. на XVI съезде партии не был избран в состав Политбюро другой лидер «правых» - М.П. Томский, а теперь наконец появилась возможность избавиться и от последнего представителя правых в Политбюро - А.И. Рыкова.

 

Занимавший должность председателя правительства, называвшегося тогда Советом Народных Комиссаров (сокращенно Совнарком, или СНК), Рыков, хотя и не мог уже открыто противиться сталинскому курсу на форсированную индустриализацию и коллективизацию сельского хозяйства, однако и порывать публично со своими «ошибочными» взглядами тоже не спешил. Атмосфера скрытой оппозиционности царила и в подведомственных ему учреждениях Совнаркома, отвечающих за экономическую политику правительства.

 

Учитывая высокий авторитет Рыкова в партии и стране, его большой профессиональный опыт (в СНК он работал уже девять лет), Сталин терпеливо сносил его присутствие рядом с собой, ожидая, когда представится случай решить эту кадровую проблему.

 

Такая возможность обозначилась летом 1930 г. Как уже говорилось, ОГПУ арестовало в это время очередную группу «вредителей» из числа так называемых буржуазных специалистов, которые на этот раз оказались работниками различных подразделений Совнаркома и научно-исследовательских учреждений, обслуживающих правительство. Уже упоминавшийся в предыдущей главе Н.Д. Кондратьев возглавлял Конъюнктурный институт, еще один арестованный, В.Г. Громан, был членом президиума Госплана СССР, П.А. Садырин - членом правления Госбанка СССР и т.д. Не исключено, что все эти аресты были заказными с самого начала, поскольку Сталин, испытывавший в тот период острую нужду в материалах, компрометирующих руководство Совнаркома, вполне мог дать ОГПУ соответствующее поручение.

 

По распоряжению Сталина брошюру с выдержками из показаний арестованных разослали широкому кругу руководящих партийных, советских и хозяйственных работников, и теперь можно было уже приступать к прямой атаке на Рыкова.

 

«Я думаю, - писал отдыхающий в Сочи Сталин секретарю ЦК ВКП(б) В.М. Молотову в августе 1930 г., - что следствие по делу Кондратьева-Громана-Садырина нужно вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело очень важное... Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь... между этими господами и правыми (Бух[арин], Рыков, Томский)»[85].

 

В письме тому же адресату от 13 сентября 1930 года Сталин переводит разговор уже в практическую плоскость:

 

«Центральная советская верхушка больна смертельной болезнью. СТО [Совет Труда и Обороны, тоже возглавляемый Рыковым] из делового и боевого органа превратился в пустой парламент. СНК парализован водянистыми и по сути дела антипартийными речами Рыкова... Ясно, что так дальше продолжаться не может. Нужны конкретные меры, какие, - расскажу по приезде в Москву»[86].

 

Однако дожидаться возвращения в Москву Сталин не стал и в очередном письме к Молотову разъяснил свои намерения:

 

«Надо... прогнать Рыкова и его компанию. Это теперь неизбежно. Нельзя больше терпеть эту гниль на советско-хозяйственной верхушке. Но это пока между нами»[87].

 

И наконец, 22 сентября 1930 г. сталинский план обретает уже законченный вид:

 

«Вячеслав!

 

1) Мне кажется, что нужно к осени разрешить окончательно вопрос о советской верхушке...

 

а)     Нужно освободить Рыкова и Шмидта [заместитель Рыкова] и разогнать весь их бюрократический консультантско-секретарский аппарат.

 

б)      Тебе придется заменить Рыкова на посту Пред[седателя] СНК и Пред[седателя] СТО. Иначе - разрыв между советским и партийным руководством. При такой комбинации мы будем иметь полное единство советской, и партийной верхушек, что, несомненно, удвоит наши силы»[88].

 

Со второй половины октября 1930 г. на верхних этажах советской хозяйственной пирамиды начинаются крупные кадровые подвижки, в ходе которых члены команды Рыкова постепенно заменяются людьми, пользующимися доверием Сталина. Наконец доходит очередь и до самого Рыкова. 19 декабря 1930 г. пленум ЦК ВКП(б) освобождает его от обязанностей председателя Совнаркома СССР и члена Политбюро. Новым председателем правительства становится, как и было задумано, В.М. Молотов.

 

Происходившие наверху перемены повлекли за собой и некоторые перестановки в партийном аппарате. В соответствии с решением Политбюро от 14 ноября 1930 г. бывший руководитель Ежова по Орграспреду И.М. Москвин, возглавлявший к этому времени Распределительный отдел ЦК*, был освобожден от своих обязанностей и переведен на сравнительно скромную должность начальника сектора кадров Высшего совета народного хозяйства. На его место, по рекомендации Л.М. Кагановича, был назначен Ежов.

 

 

* Распределительный отдел ЦК ВКП(б) образовался в январе 1930 г. после того, как из Орграспреда был выделен специальный Отдел распределения административно-хозяйственных и профсоюзных кадров (Распредотдел). Оставшаяся часть Орграспреда была названа Организационно-инструкторским отделом, которому было поручено заниматься партийными кадрами.

 

 

Л.Э. Разгон, хорошо знавший Москвина, видел причину случившегося в его личных качествах. «Сталин, - писал Разгон, - делал все, чтобы Москвина приблизить. Звал на охоту, приглашал на свои грузинские пиры, приятельски приезжал к нему во время отдыха на юге. Но трудно было найти более неподходящего партнера для этих игрищ, нежели Москвин. Он был ригористом и непокладистым человеком. Иван Михайлович в своей жизни не выпил ни рюмки вина. Не выкурил ни одной папиросы. Не любил «соленых» анекдотов, грубоватых словечек. Не ценил вкусной еды, был равнодушен к зрелищам. И не желал менять своих привычек. Поэтому он отказывался от августейших приглашений на застолья, от участия в автомобильных налетах на курортные города, от ночных бдений за столом Сталина. Нет, он был совершенно неподходящим «соратником», и его падение было неизбежным»[89].

 

Сомнительно, однако, чтобы Сталин, всегда во главу угла ставивший принцип политической целесообразности, стал бы при принятии такого важного вопроса руководствоваться столь несущественными мотивами. В условиях кардинальной чистки, которой решено было подвергнуть все контролировавшиеся Рыковым правительственные структуры, во главе отдела, занимающегося административно-хозяйственными кадрами, Сталину был нужен человек, готовый безоговорочно выполнять любые поставленные перед ним задачи. По-видимому, Каганович убедил его, что Ежов именно таким человеком и является, в то время как в отношении Москвина этой уверенности, вероятно, уже не было.

 

Итак, Ежов снова оказался в аппарате Центрального комитета партии и занялся все той же хорошо ему знакомой кадровой работой. На новом посту он пробыл с ноября 1930-го по февраль 1934 г., и каждый день из этих трех лет был наполнен напряженным поиском оптимальных кадровых решений. Вот, например, перечень вопросов, в подготовке которых Ежов принимал участие в течение только одной произвольно взятой недели, с 16 по 22 мая 1932 г.:

 

     О квалифицированной рабочей силе для черной металлургии;

 

     О руководящих кадрах для Липецкого металлургического комбината;

      

     О составе правления банка долгосрочного кредитования промышленности;

 

        Об утверждении начальников штабов Сибирского и Северо-Кавказского военных округов, помощника командующего войсками Кавказской Краснознаменной армии, командира и военного комиссара 9-го стрелкового корпуса, помощника начальника Военной академии механизации и моторизации РККА по политической части;

 

         О командировании представителя Наркомата земледелия в Париж на очередную сессию международного эпизоотического бюро;

 

        Об утверждении комиссии по приему первой очереди завода «Фрезер» (Москва);

 

     Об утверждении члена Верховного Суда СССР;

 

          Об утверждении полномочного представителя ОГПУ по Центрально­-Черноземной области и Татарии[90].

 

И это лишь половина тех вопросов, которые Ежов в течение данной недели один или вместе с другими заинтересованными лицами докладывал на заседании Оргбюро ЦК или готовил для утверждения опросом*. Но кроме Оргбюро, Ежов готовил также материалы для рассмотрения на Секретариате ЦК и в Политбюро, а еще его периодически включали в состав различных комиссий, создаваемых Политбюро для решения тех или иных конкретных задач, поскольку почти всегда при этом затрагивались кадровые проблемы.

 

* В последнем случае членам Оргбюро рассылался предлагаемый проект решения, на котором они расписывались в подтверждение своего согласия.

 

Кому-то такая работа покажется скучной и неинтересной, однако профессиональному кадровику осознание возможности непосредственно влиять на судьбы людей, понимание, что именно от него зависит, как будет складываться карьера того или иного человека, давало ни с чем не сравнимое ощущение собственной значимости.

 

Работая в 1927-1929 гг. в Орграспреде, а теперь в Распредотделе, Ежов достаточно близко познакомился с руководящими административными и хозяйственными работниками, и это знание очень помогло ему в дальнейшем, когда он занял пост наркома внутренних дел. Весьма полезным для будущей деятельности оказалось и тесное знакомство с чекистской верхушкой, которая почти вся прошла за эти годы через его руки. Повышенный интерес Ежова к кадровому составу органов государственной безопасности стал особенно заметным после партийной чистки 1933 года, когда в качестве члена Центральной комиссии по чистке ему пришлось много времени уделять работе, связанной с проверкой ОГПУ. К этому времени Ежов уже довольно неплохо разбирался в проблемах главного охранного ведомства страны и при необходимости мог давать вполне квалифицированные (в политическом смысле) советы его работникам.

 

Так, отправляя в июле 1933 г. к месту дальнейшего прохождения службы нового полномочного представителя ОГПУ по Уральской области И.Ф. Решетова, Ежов рекомендовал ему учиться на ошибках своего предшественника Г.Я. Рапопорта, при котором уральские чекисты погрязли в мелочах, настоящей работой не занимались, превратившись в подсобный орган Уральского обкома партии. Вместо того, заявил Ежов, чтобы основные силы бросить на борьбу с вредительством, на предотвращение диверсий на производстве, они увлеклись разного рода гигантскими стройками [где использовался труд заключенных] или же выполняли те или иные поручения, связанные с текущими хозяйственными кампаниями.

 

«Это очень хорошо, - предостерегал Ежов Решетова, - что мирно живете с обкомом, помогаете обкому, может, вы почетными людьми будете. Вас будут выбирать [в партийные и советские органы], хвалить и т. д. Но с точки зрения чекистской работы - провалитесь»[91].

 

Наставляя подведомственные кадры, Ежов не забывал и о своих собственных сотрудниках, стараясь и личным примером, и воспитательными беседами развивать в них чувство ответственности за порученное дело. Выступая, например, на состоявшемся 2 декабря 1933 г. партийном собрании, Ежов призвал подчиненных всячески оберегать авторитет Распредотдела в партии, не допуская тех ошибок, которые порой еще встречаются в работе.

 

Перед назначением любого человека, напоминал он, следует со всех сторон проверять и прошлое его, и настоящее, так как дальнейшая проверка на уровне Секретариата или Оргбюро ЦК является уже чисто формальной. Необходимо, указывал Ежов, занимать принципиальную партийную позицию, не поддаваясь нажиму со стороны отдельных наркомов, ходатайствующих за своих людей.

 

С другой стороны, не менее важно уметь сопротивляться требованиям самих распределяемых, добивающихся того или иного назначения. «А вместо этого люди начинают иногда крутить, боятся обидеть человека, хотят добренькими стать, а это, по существу, выражает гнилой либерализм, который недостоин нашего аппарата ЦК. Большевистская прямота в отношении к людям, которые приходят сюда, - это второе качество, которое вы должны соблюдать.

 

Третья черта, - продолжал Ежов, - это чуткость в отношении к человеку. Тут можно, знаете ли, в наших условиях, благодаря нечуткости, очень многого наворочать, так что может создаться впечатление об аппарате и о самом ЦК очень неблагоприятное. Чуткость в отношении к людям - большое качество»[92].

 

* * *

 

Конец 1933 года запомнился Ежову надолго. Как раз в те дни, когда он учил подчиненных чуткому отношению к людям, в Москву поступил очередной, 23-й, номер издающегося в Берлине эмигрантского журнала «Социалистический вестник» со статьей «Ближайшее окружение диктатора», написанной в форме письма из СССР. В ней упоминались некоторые лица из сталинского окружения, в том числе и Ежов, который впервые удостоился в эмигрантской прессе такого пристального внимания к своей персоне. Другим сталинским соратникам тоже досталось от анонимного автора, но то, что было написано о Ежове, явно выходило за рамки даже традиционно жесткой и нелицеприятной эмигрантской критики. Наверное, еще никогда в своей жизни Ежов не сталкивался со столь уничижительными оценками своей личности, как в данной статье, где ему были посвящены, в частности, такие строки:

 

«Во главе этого отдела [Распредотдела] стоит некто Ежов. Бывший питерский рабочий-металлист, едва ли не с Путиловского завода, он принадлежит к тому типу рабочих, который хорошо знаком каждому, кто в былые годы вел пропаганду в рабочих кружках Петербурга. Маленький ростом, почти карлик, с тонкими кривыми ножками, с асимметрическими чертами лица, носящими явный след вырождения (отец - наследственный алкоголик), со злыми глазами, тонким пискливым голосом и острым язвительным языком... типичный представитель того слоя питерской «мастеровщины», определяющей чертой характера которых была озлобленность против всех, кто родился и вырос в лучших условиях, кому судьба дала возможность приобщиться к тем благам жизни, которых так страстно, но безнадежно желал он...

 

Озлобленность против интеллигенции, и партийной в том числе, огромная: надо видеть, каким удовольствием сияют его глазки, когда он объявляет какому-нибудь из таких интеллигентов о командировке его на тяжелую работу в провинцию...»[93].

 

Тон статьи явно свидетельствовал о наличии у писавшего какого-то личного счета к Ежову. Впоследствии Ежов пришел к выводу (неясно, правда, насколько обоснованному), что автором ядовитых строк является заместитель наркома тяжелой промышленности СССР Ю.Л. Пятаков, побывавший в конце 1932 г. по служебным делам в Берлине и, возможно, тогда же передавший статью в местные эмигрантские круги.

 

В свое время они были с Пятаковым в приятельских отношениях и частенько свободное от работы время проводили в дружеских пирушках, сопровождавшихся не всегда умеренными возлияниями. Однако у Пятакова была одна очень неприятная черта. Подвыпив, он любил «пошутить» над окружающими и однажды во время очередного застолья пару раз кольнул Ежова булавкой. Ежов юмора не оценил и, обозлившись, ударил Пятакова по лицу, рассек ему губу. Трещина, возникшая после этого в их отношениях, не мешала им в дальнейшем общаться, но прежней близости уже не было.

 

Теперь Пятаков, если это действительно был он, сумел рассчитаться со своим обидчиком за рукоприкладство. Эмигрантскую прессу, и в частности «Социалистический вестник», получала вся партийная верхушка, и Ежову было, конечно, крайне неприятно сознавать, что члены Политбюро и Оргбюро будут читать этот пасквиль и, может быть, даже поверят тому, что в нем написано.

 

Не зря, однако, говорят, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. А последним в этом дуэте предстояло смеяться как раз Ежову, хотя и выяснилось это только спустя три года.

Глава 11. По заслугам и честь

 

Наиболее ярким событием начала 1934 года стал для Ежова XVII съезд партии, проходивший в период с 26 января по 10 февраля. В подготовке его он принимал самое непосредственное участие. В начале января решением Политбюро были созданы две комиссии: организационная (для организационно-хозяйственного обслуживания делегатов съезда) и предварительная мандатная (выдача предварительных мандатов приезжающим делегатам), и Ежов был назначен председателем их обеих. Много дел было у него и на самом съезде, где его избрали в состав секретариата и председателем мандатной комиссии. Но главное событие произошло в конце работы съезда, когда при выборах руководящих органов партии Ежов был избран членом Центрального комитета ВКП(б), или сокращенно ЦК.

 

Семьдесят человек, составивших ему компанию, представляли собой цвет партийно-государственной номенклатуры, своего рода элитный клуб, оказаться в котором мечтал каждый функционер. Считалось, что в период между съездами партии именно эти люди, собираясь на свои заседания, именуемые пленумами, принимают судьбоносные для партии и страны решения. Когда-то так и было, но со временем пленумы ЦК стали проводиться все реже, вопросы на них обсуждались все менее значимые, а реальная власть сосредоточилась в Политическом бюро (Политбюро) - органе ЦК, созданном для того, чтобы руководить текущей партийной и государственной работой в промежутках между пленумами. Девять- десять членов Политбюро, избираемые из состава ЦК, принимали решения по наиболее важным вопросам, примерно дважды в год вынося некоторые из них на рассмотрение пленумов ЦК.

 

Правда, и Политбюро, располагавшееся, казалось бы, на самой верхней ступеньке иерархической лестницы, не являлось, тем не менее, вершиной власти. Внутри него существовала никем официально не утвержденная руководящая группа во главе со Сталиным, объединявшая ближайших соратников вождя. На момент описываемых событий в нее, кроме Сталина, входили В.М. Молотов, Л.М. Каганович и К.Е. Ворошилов. Именно они принимали наиболее важные решения, которые затем, после одобрения остальными членами Политбюро, оформлялись как решения или постановления этого высшего партийного органа.

 

Помимо Политбюро, еще одним органом ЦК, также неоднократно упоминавшимся на страницах данной книги, являлось Организационное бюро (Оргбюро). Оно в предварительном порядке рассматривало некоторые из вопросов, которые обсуждались затем на Политбюро, а кроме того, и само принимало решения по широкому кругу проблем, относящихся к компетенции Центрального комитета партии. На состоявшемся после окончания XVII съезда первом организационном пленуме ЦК Ежов был избран в состав этого авторитетного партийного органа, куда, помимо него, вошли Сталин, трое других членов Политбюро и еще пятеро хорошо известных в партии и стране людей.

 

Кроме того, Ежов на съезде был избран членом Комиссии партийного контроля (КПК), призванной следить за тем, как в парторганизациях страны выполняются решения Центрального комитета. Возглавил КПК Л.М. Каганович, а Ежов стал его заместителем.

 

Семнадцатым съездом заканчивается первый этап карьеры Ежова. Его заслуги были оценены по достоинству, и он не только де-факто (как руководитель одного из важнейших отделов аппарата ЦК), но и де-юре становится полноправным членом сообщества партийных небожителей.

 

Завершая разговор о XVII съезде, невозможно обойти молчанием сюжет, напрямую связанный с теми событиями, о которых будет идти речь в дальнейшем. В исторической литературе (особенно популярной) встречается мнение, что при выборах на съезде руководящих органов партии против избрания Сталина в новый состав ЦК проголосовала значительная часть делегатов, и это явилось причиной репрессий, обрушившихся три года спустя на них самих и на партию в целом. Поскольку причины репрессий 1937-1938 гг. относятся к числу вопросов, затрагиваемых в данной книге, представляется целесообразным сделать некоторое отступление и присмотреться к данной версии повнимательнее.

 

* * *

 

После XX съезда партии (1956 г.), положившего начало разоблачению сталинских преступлений, в ходе работы по реабилитации жертв политических репрессий решено было ознакомиться с материалами счетной комиссии XVII съезда. В ноябре 1960 года опечатанные 26 лет назад пакеты с документами были вскрыты, и обнаружилось, что вместо 1225 бюллетеней для голосования при выборах Центрального комитета партии (в соответствии с утвержденным мандатной комиссией числом делегатов с правом решающего голоса) их в наличии оказалось только 1059, то есть на 166 меньше. Фамилия Сталина была вычеркнута в трех из имеющихся бюллетеней.

 

Опросили уцелевших членов счетной комиссии съезда. Один из них заявил, что против кандидатуры Сталина было подано не больше трех голосов, другой же, В.М. Верховых, назвал совершенно иную цифру. В своем заявлении в Комитет партийного контроля он писал:

 

«В итоге голосования... наибольшее количество голосов «против» имели Сталин, Молотов, Каганович, каждый имел более 100 голосов «против»,точно теперь не помню... но, кажется, Сталин 125 или 123»[94].

 

Результаты изучения документов счетной комиссии съезда, так же как и пояснения уцелевших ее членов, не были в тот период преданы гласности - вся работа по изучению сталинского «наследия» проводилась в обстановке повышенной секретности и рассматривалась как чисто внутрипартийное дело.

 

Прошло больше десяти лет, и в изданной на Западе в начале 70-х годов книге Р.А. Медведева «К суду истории» со ссылкой на упоминавшегося выше В.М. Верховых было сообщено, что против Сталина на XVII съезде проголосовало 270 человек, после чего по указанию секретаря ЦК Л.М. Кагановича, возглавлявшего организационную комиссию съезда*, три таких бюллетеня были оставлены, а остальные уничтожены, и именно эти подтасованные результаты были доложены делегатам"95'.

 

* В действительности Каганович был не председателем, а одним из членов этой комиссии.

 

К концу 70-х годов эта версия подверглась уточнению, обросла дополнительными подробностями, и в 1980 году общественность познакомилась с ее окончательным вариантом. В изданной тогда в Нью-Йорке книге А.В. Антонова-Овсеенко «Портрет тирана» утверждалось, со ссылкой опять же на В.М. Верховых, что против Сталина проголосовало 292 человека, после чего произошло все то, о чем уже написал Р.А. Медведев, правда, с таким многозначительным дополнением: перед тем как отдать распоряжение об уничтожении «неправильных» бюллетеней, Каганович куда-то на несколько минут отлучался для консультаций"96'.

 

В конце 80-х годов, в период горбачевской перестройки, в советской прессе появились первые публикации, излагающие опубликованную до этого на Западе версию о фальсификации результатов голосования на XVII съезде. Летом 1989 года журнал «Известия ЦК КПСС» в ответ на соответствующие вопросы читателей посвятил данной теме одну из своих статей, в которой было рассказано о результатах вскрытия в 1960 г. опечатанных документов счетной комиссии XVII съезда и приводился протокол, зафиксировавший факт отсутствия 166 бюллетеней, каковая цифра становится с этого момента как бы официальной"97'.

 

Прошел еще год, и в газетах появились статьи бывшего члена Комитета партийного контроля О.В. Шатуновской, под руководством которой в 1960 г. как раз и происходило изучение материалов счетной комиссии съезда. Сама пострадавшая от сталинских репрессий, Шатуновская к этому времени давно уже поддерживала версию о почти трех сотнях пропавших бюллетеней для голосования и теперь заявила, что опубликованный в журнале «Известия ЦК КПСС» за ее подписью акт вскрытия документов счетной комиссии XVII съезда является подложным, а на самом деле в 1960 г. была обнаружена нехватка не 166, а 289 бюллетеней, что в сумме с тремя имеющимися голосами, поданными против Сталина, доводило общее число его противников до 292 человек (как и было написано в книге А.В. Антонова-Овсеенко).

 

По мнению Шатуновской, после ее ухода в 1962 году из Комитета партийного контроля многие материалы, касающиеся XVII съезда (в том числе, надо понимать, и документы счетной комиссии съезда), были подделаны другими сотрудниками КПК с целью сокрытия всей правды о Сталине[98].

 

Никаких новых свидетельств или документов на эту тему обнародовано больше не было, и теперь историки, упоминающие о XVII съезде, ориентируются на те сведения, которые их больше устраивают. Одни говорят о почти трехстах делегатах, выступивших против Сталина, другие - о 169 (166 отсутствующих бюллетеней плюс три голоса против), третьи отмечают, что история эта запутанная, но, как говорится, дыма без огня не бывает.

 

Однако, с нашей точки зрения, речь идет как раз о дыме без огня. Сначала о версии Шатуновской. Если в 1960 году недоставало, как она утверждает, 289 бюллетеней, а сейчас только 166 (в чем каждый может убедиться, пересчитав их лично в Российском государственном архиве социально-политической истории), значит, коллеги Шатуновской должны были после ее ухода из КПК изготовить 123 фальшивых бюллетеня по выборам ЦК и подложить их к имеющимся в наличии документам. При этом сам процесс изготовления поддельных бюллетеней не такой простой - они напечатаны на специальной бумаге, имеют особый шрифт и т.д. Кустарными методами их не сработаешь, а для типографского изготовления при тогдашних порядках, и учитывая специфику вопроса, потребовалось бы разрешение с самого верха, которое под такую сомнительную затею никто бы, конечно, не дал, даже если бы сочувствовал самой идее. Да и смысла во всей этой деятельности не было никакого. Во-первых, сколько бы ни проголосовало против Сталина - 292 или 169 - и то и другое много. А во-вторых, подправленные документы должны были бы вновь вернуться в тайники Центрального партийного архива, где к ним по-прежнему ни у кого не будет доступа (кто мог знать, что через двадцать с лишним лет произойдет перестройка и соответствующие материалы станут общедоступными).

 

По версии Шатуновской, все эти действия предпринимались с целью скрыть (неизвестно от кого) правду о событиях на XVII съезде. Однако непонятно, как это можно сделать, изготовив не все недостающие бюллетени, а только меньшую их часть. И для чего вообще нужно было в начале 60-х годов с таким рвением скрывать правду о результатах выборов на XVII съезде, если на фоне всего того, что уже было к этому времени рассказано о Сталине, любые его манипуляции с голосованием выглядят как невинные шалости.

 

Допустим, однако, что В.М. Верховых и О.Г. Шатуновская просто ошиблись, и против Сталина проголосовало не 292 человека, а 169. Такие результаты тоже вряд ли могли его порадовать, а значит, были вроде бы основания обрушиться с репрессиями на делегатов съезда и на партию в целом.

 

Основной порок гипотез, построенных на количестве недостающих бюллетеней, заключается в предположении, что в голосовании принимали участие все 1225 зарегистрированных на съезде делегатов. Между тем, съехавшимся на несколько дней в Москву представителям региональных парторганизаций было чем заняться здесь и помимо участия в заседаниях съезда, где от их присутствия, как они прекрасно понимали, мало что зависело. При той централизации, которая существовала в Советском Союзе, практически любые местные вопросы и проблемы надо было решать в центральных партийных и правительственных учреждениях, и, скорее всего, именно в их коридорах и кабинетах можно было встретить в дни работы съезда (и даже во время голосования) многих делегатов, стремящихся с максимальной пользой для пославших их организаций использовать время, проведенное в столице.

 

И так, кстати, было не только на XVII съезде. К примеру, на предыдущем, XVI съезде (1930 г.) при вскрытии урн для голосования недосчитались 136 бюллетеней[99], и даже на следующем XVIII съезде (1939 г.), когда после только что прошедшей кровавой чистки дисциплинированность делегатов заметно возросла, все равно не хватило 44 бюллетеней[100].

 

Подытоживая сказанное, можно сделать следующий вывод. Версии о большом числе делегатов съезда, проголосовавших против кандидатуры Сталина, и о подтасовке результатов этого голосования являются, судя по всему, типичной мистификацией. А это означает, что к причинам репрессий 1937-1938 гг. результаты голосования на XVII съезде никакого отношения не имеют. Его делегаты разделили судьбу всей тогдашней партийно-государственной номенклатуры, ставшей жертвой сталинского террора вне зависимости от участия или не участия в работе данного съезда.

 

* * *

Но вернемся к Ежову. После XVII съезда в соответствии с принятым на нем новым Уставом партии структура аппарата ЦК была изменена. Силами двух отделов - Организационно-инструкторского и Распределительного - контролировать разросшуюся партийную, советскую и хозяйственную бюрократию становилось все сложнее. Кроме того, ситуация, когда разные отделы ЦК курировали (каждый по своей линии) одни и те же отрасли народного хозяйства и органы государственного управления, приводила к неоправданному распылению сил и способствовала возникновению всякого рода организационных проблем. Поэтому решено было создать в ЦК отраслевые отделы, которые отвечали бы за все, происходящее в своей сфере: организационно-партийную работу, распределение и подбор кадров, выполнение решений партийных инстанций и т.д. Таких отделов было создано шесть: Сельскохозяйственный, Промышленный, Транспортный, Планово-финансово-торговый, Политико-административный, Культуры и пропаганды ленинизма.

 

10 марта 1934 г. решением Политбюро были утверждены заведующие новыми отделами. Ежову достался Промышленный отдел, но, кроме того, поскольку заведующий Политико-административным отделом назначен не был, ему было поручено руководить по совместительству и этим отделом тоже, что он и делал вплоть до марта 1935 г.* Таким образом, и после изменения структуры аппарата ЦК в ведении Ежова остался (теперь уже по линии Политико-административного отдела) такой важный, с точки зрения его будущей деятельности, участок работы, как контроль за кадрами ОГПУ.

 

Само ОГПУ готовилось в этот период к реорганизации. В рамках своей политики косметической либерализации режима Сталин счел необходимым придать главному охранному ведомству страны несколько более цивилизованный вид. Выступая на заседании Политбюро 20 февраля 1934 г., он ознакомил присутствующих со своей идеей создания общесоюзного Наркомата внутренних дел (НКВД СССР)** с включением в его состав реорганизованного ОГПУ. До сих пор Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) существовало как автономная организация, формально подчиненная Совнаркому, а в действительности находящаяся под личным контролем Сталина. Становясь подразделением одного из наркоматов, чекистское ведомство приобретало тем самым черты обычного советского учреждения, и, чтобы еще больше усилить это сходство, Сталин предложил, вероятно, на том же заседании Политбюро, существенно ограничить имевшиеся у ОГПУ судебные функции.

 

* Наряду с Промышленным и Политико-административным отделами, Ежов в течение непродолжительного времени в 1934 г. руководил по совместительству еще и Планово-финансово-торговым отделом.

 

** В 20-е годы в союзных республиках существовали республиканские наркоматы внутренних дел, но в 1930 г. они были упразднены, а их функции переданы другим ведомствам.

 

Соратники план вождя одобрили, и комиссии под руководством Л.М. Кагановича (в апреле 1934 г. в ее состав был включен и Ежов) было поручено разработать проект положения о НКВД. К началу июля 1934 г. основные вопросы, возникающие в связи с созданием нового учреждения, были решены, и 10 июля постановлением Политбюро (а официально - изданным в тот же день постановлением ЦИК СССР) Наркомат внутренних дел СССР был образован. ОГПУ было включено в его состав и стало с этого момента именоваться Главным управлением государственной безопасности, или, сокращенно, ГУГБ НКВД СССР. Председатель ОГПУ В.Р. Менжинский за два месяца до этого события скончался, и наркомом внутренних дел был назначен его первый заместитель, а фактически, в связи с длительной болезнью Менжинского, руководитель ОГПУ - Г.Г. Ягода.

 

Одновременно с образованием НКВД упразднялась судебная коллегия ОГПУ. Прежде чекистское ведомство не только расследовало дела о так называемых государственных преступлениях, но само же, в большинстве случаев, выносило и приговор по ним. Делалось это заочно - ни обвиняемые, ни свидетели на судебное заседание не приглашались, и никакие защитники тоже, разумеется, не предусматривались. Процедура сводилась к ознакомлению членов коллегии с заранее подготовленными протоколами, и в течение считанных часов выносилось несколько десятков приговоров.

 

Теперь дела о государственных преступлениях должны были после расследования передаваться в суды различных уровней, главным образом в Специальные судебные коллегии, создаваемые при Верховном Суде СССР, при верховных судах союзных и автономных республик, областных и краевых судах, а также в Военную коллегию Верховного Суда СССР и военные трибуналы военных округов. Комментируя эти новации, «Правда» в передовой статье от 11 июля 1934 года писала: «Революционный строгий порядок все прочней и прочней становится в Советском Союзе. Социалистическое правосознание овладевает умами десятков миллионов трудящихся... Усиление роли советского суда будет способствовать дальнейшему росту социалистического правосознания масс».

 

Правда, целиком освобождать НКВД от карательных функций Сталин не планировал, и так называемому Особому совещанию при наркоме внутренних дел было предоставлено право применять к «общественно опасным лицам» высылку, ссылку и заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок до 5 лет. Вероятно, предполагалось» что «возросшее правосознание масс» с такими относительно умеренными формами внесудебной расправы готово будет согласиться.

 

Свой новый курс на усиление законности и ограничение всевластия органов госбезопасности Сталин стремился продемонстрировать не только посредством таких общественно значимых акций, как образование НКВД, но, если представлялся случай, и при решении тех или иных частных вопросов. Характерной в этом смысле является история с жалобой А.Г. Ревиса.

 

В конце 1932 года органами ОГПУ была вскрыта очередная «шпионско-диверсионная организация», якобы действовавшая по заданию японского генерального штаба. В марте 1933 г. решением Коллегии ОГПУ часть арестованных была приговорена к расстрелу, остальные - к длительным срокам лишения свободы. Год спустя один из осужденных, А.Г. Ревис, отправил из лагеря письмо в Бюро жалоб Комиссии советского контроля, где утверждал, что вынужден был признаться в несовершенных преступлениях под воздействием незаконных, фактически провокационных методов ведения следствия. Возглавлявшая Бюро жалоб М.И. Ульянова (сестра Ленина) направила пришедшее письмо Сталину, и тот не только распорядился создать специальную комиссию Политбюро для проверки поступившего заявления, но и дал конкретные указания, что следует предпринять: «освободить невинно пострадавших, если таковые окажутся, очистить ОГПУ от носителей специфических «следственных приемов» и наказать последних, невзирая на лица». «Дело, по-моему, серьезное, - указывал Сталин в записке, адресованной членам Оргбюро ЦК В.В. Куйбышеву и А.А. Жданову, - и нужно довести его до конца»[101].

 

Приступившая к работе комиссия достаточно быстро пришла к выводу, что незаконные методы ведения следствия применялись и в данном деле, и в ряде других. Были разработаны соответствующие рекомендации, составлен проект постановления Политбюро, но тут произошло убийство С.М. Кирова, интерес к проблеме усиления законности в работе органов безопасности у Сталина сразу же пропал, и дело было спущено на тормозах.

* * *

Летом 1934 года Ежов в очередной раз занялся укреплением своего здоровья. За прошедшие годы оно нисколько не улучшилось и, как и прежде, являлось источником постоянного беспокойства лечащих врачей. Еще 30 июня 1931 года начальник Лечебно- санитарного управления Кремля М.С. Металликов информировал секретарей ЦК Л.М. Кагановича и П.П. Постышева:

 

«Товарищ Ежов страдает туберкулезным поражением обоих легких, бронхоаденитами и перибронхитами на туберкулезной почве, миастенией и упадком питания. Нуждается в немедленном освобождении от работы, помещении в санаторий при соответствующих климатических условиях и режиме сроком 2 месяца»[102].

 

15 ноября 1932 г. тот же М.С. Металликов вновь привлек внимание высокого партийного начальства к здоровью своего пациента:

 

«Довожу до Вашего сведения, что тов. Ежов Н.И. в последнее время перенес ангину. Ввиду того, что он страдает часто повторяющимся ишиасом, туберкулезом легких, помимо того, общим переутомлением, необходимо в срочном порядке поместить его в Кремлевскую больницу для детального обследования и установления необходимого режима...»[103]

 

Тревожные записки врачей не оставались без внимания. Ежов регулярно проходил обследования в Кремлевской больнице, в 1931 и 1932 гг. он поправлял свое здоровье на высокогорном курорте Абастумани в Грузии, специализирующемся на лечений больных туберкулезом. Должен он был поехать туда и в 1933 г. В медицинском заключении Кремлевской поликлиники от 31 июля 1933 г. констатировалось:

 

«Ежов Н.И. страдает хроническим бронхитом и частыми обострениями с уплотнением легочной ткани; чешуйчатым лишаем, послемалярийной интоксикацией [малярией Ежов переболел в 1921 г.], в высшей степени выраженным переутомлением с потерей веса. Нуждается в немедленном отпуске для общего укрепления и лечения в Абастумани в течение 6-8 недель»[104].

 

Однако в отпуске Ежову в тот раз побывать не удалось, и это, конечно, не пошло на пользу его здоровью.

 

В 1934 году решено было отправить его лечиться за границу. Высокопоставленным функционерам в соответствии с существовавшей тогда практикой дозволялось при необходимости пройти курс оздоровления в какой-нибудь зарубежной клинике, особенно если домашние методы лечения не приносили улучшения.

 

В середине июля 1934 г., оформив двухмесячный отпуск, Ежов отправился в Вену, в давно уже облюбованный советской верхушкой санаторий профессора Карла фон Ноордена. В разное время здесь избавлялись от болезней такие известные деятели, как заместитель председателя Совнаркома СССР В.Я. Чубарь, начальник Политуправления Красной Армии Я.Б. Гамарник, секретарь ВЦСПС Г.Д. Вейншток, начальник Лечебно-санитарного управления Кремля М.С. Металликов, и другие.

 

Пробыв полторы недели в Вене, Ежов был переведен для продолжения лечения на горный бальнеологический курорт Бадгастейн. Местные радоновые ванны подействовали на него благоприятно, однако на простую грубую пишу, рекомендованную в качестве лечебного питания, его желудок отреагировал симптомами, напоминающими приступ аппендицита. Срочно собравшийся в Москве консилиум на основе присланных данных пришел к выводу, что дело не в аппендиците, и запретил хирургическое вмешательство. Диета была изменена, и здоровье Ежова быстро пошло на поправку.

 

Но если сложностей со здоровьем становилось по мере лечения все меньше, то финансовые трудности, наоборот, нарастали. Выделенные деньги подходили к концу, и Ежов решил возвращаться домой, хотя курс лечения закончен еще не был. Пришлось Политбюро принимать 28 августа 1934 года специальное решение по этому вопросу, состоящее из двух пунктов:

 

«а) Выдать Ежову Н.И. дополнительно 1000 рублей золотом для окончания лечения.

 

б) Запретить тов. Ежову выезд в СССР до окончания отпуска»[105].

 

Получив финансовую поддержку, Ежов в соответствии с предписаниями врачей продолжил борьбу с болезнями на расположенном неподалеку от австрийской границы итальянском альпийском курорте Мерано, в санатории «Стефания», специализирующемся на диетическом питании. Здесь больных лечили виноградом, но и к этой пище желудок Ежова оказался неприспособлен, так что пришлось высокопоставленного пациента снова переводить на более щадящую диету.

 

В октябре 1934 года лечение было завершено, и в конце этого месяца Ежов возвратился в Москву. Однако не успел он еще разобраться с накопившимися за время его отпуска делами, как ситуация в стране резко изменилась, и обстоятельства потребовали его присутствия совсем в другом месте и в другом качестве.

Часть III.

 

У ИСТОКОВ «БОЛЬШОГО ТЕРРОРА»

 

12. Декабрь 1934 г. Ленинград

 

13. Падение Енукидзе

 

14. В борьбе за чистоту партийных рядов

 

15. Надзиратель от партии

 

16. Телеграмма Сталина

 

Глава 12. Декабрь 1934 г. Ленинград

 

1 декабря 1934 г. в здании Ленсовета (б. Смольный институт) был убит член Политбюро, секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) С.М. Киров. Пользовавшийся большим авторитетом в партии, Киров был к тому же одним из наиболее близких к Сталину людей. Руководителем Ленинграда он был поставлен в 1926 г. К моменту его приезда местная парторганизация находилась под сильным влиянием тогдашнего председателя Ленсовета Г.Е. Зиновьева. Соперник Сталина в борьбе за власть, Зиновьев превратил ленинградскую организацию ВКП(б) в оплот оппозиции, и Киров был направлен сюда с поручением навести в городе порядок, с каковой задачей он тогда успешно справился.

 

Весть об убийстве дошла до Москвы за несколько минут. Вечером в тот же день специальным поездом в Ленинград выехали Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов, Ежов, а также группа руководящих работников НКВД во главе с наркомом внутренних дел СССР Г.Г. Ягодой.

 

Сталин пробыл в Ленинграде два дня и, уезжая, оставил в Ленинграде заместителя наркома внутренних дел Я.С. Агранова руководить дальнейшим расследованием, а Ежова и первого секретаря ЦК ВЛКСМ А.В. Косарева - осуществлять партийный контроль за ходом этого расследования. Так Ежов впервые столкнулся напрямую с работой, которой он будет заниматься все последующие годы и благодаря которой его имя в скором времени прогремит на всю страну.

 

Убийца Кирова, тридцатилетний Леонид Николаев, член ВКП(б) с 1924 г., до апреля 1934 г. работал разъездным инструктором в Ленинградском Институте истории партии. 31 марта 1934 г. за отказ от перехода по партийной мобилизации на транспорт* был исключен из ВКП(б) и уволен с работы. Месяц спустя решение об исключении его из партии было отменено, но в прежней должности он восстановлен не был. С этого времени Николаев нигде больше не трудился и, считая, что с ним поступили несправедливо, добивался возвращения на прежнее место работы, а также строгого наказания руководителей института, из-за которых он, по его мнению, незаслуженно пострадал.

 

* Выезжать из Ленинграда Николаев отказался, ссылаясь на плохое состояние здоровья и семейные обстоятельства - двое малолетних детей и пожилая мать.

 

Восьмимесячное пребывание без работы могло и здорового человека вывести из равновесия, тем более не прошло оно бесследно для Николаева, психическое состояние которого еще задолго до убийства Кирова обращало на себя внимание окружающих. Сын алкоголика, Николаев с раннего детства болел рахитом. Два года он лежал в гипсе, до 11 лет не мог ходить, в двенадцатилетнем возрасте с ним случился припадок с потерей сознания. Нигде подолгу не задерживаясь, Николаев за тринадцать лет девять раз сменил место работы, и вызвано это было главным образом его неуживчивым, склочным характером.

 

Вопрос о неадекватном поведении Николаева затрагивался на партийном собрании института, рассматривавшем в начале апреля 1934 года его персональное дело. После выступления Николаева один из присутствующих прямо спросил: «Нормально ли психическое состояние Николаева?»[106] Впоследствии, на рассмотрении его апелляции на конфликтной комиссии, последняя отмечала в своем заключении: «Николаев груб, крайне невыдержан, истеричен»[107].

 

В июле 1934 г. Николаев пишет письмо Кирову, в августе - Сталину, в октябре - еще раз Кирову и в Политбюро ЦК ВКП(б), в ноябре - снова Кирову. В этих письмах он жалуется на тяжелое материальное положение, просит помочь в трудоустройстве. Но при этом речь идет только об ответственной должности - от предложений поступить рабочим на завод он категорически отказывается.

 

Всего им было написано и разослано несколько десятков заявлений в различные партийные и советские органы. Однако это ничего не дало. 26 октября Николаев делает запись в своем дневнике:

 

«Всем написал; больше некому - писал К[ирову] - Сталину], Политбюро, КПК - но никто не обращает внимания...»[108]

 

Под влиянием сложившихся обстоятельств у Николаева появляются мысли о самоубийстве, которое, как он считал, должно было стать актом протеста против несправедливого отношения к простому человеку со стороны чиновников-бюрократов.

 

Застрелиться ему было из чего. Еще в 1918 г., во время Гражданской войны, он достал себе револьвер, в 1924 г. его зарегистрировал, а в 1930 г. в одном из ленинградских магазинов купил три десятка патронов к нему. Однако постепенно Николаев осознает, что одного лишь самоубийства будет недостаточно. Разочаровавшийся в существующем в стране режиме (хотя прежде был правоверным коммунистом), он приходит к мысли, что более надежный способ привлечь внимание к царящей в обществе несправедливости - это соединить самоубийство с убийством какого-нибудь высокопоставленного партийного функционера.

 

29 октября 1934 г. Николаев записывает в дневнике:

 

«Прошло немало времени, 7 месяцев, сперва с убед. просьб, потом от косвен, до прямого предупреждения, но никто не помог. Настал момент действий». [109]

 

И еще одна запись того же времени:

 

«Я на все теперь буду готов, а предупредить этого никто не в силах. Я веду подготовление подобно А. Желябову*... И готов быть на это ради человечества...»[110]

 

* Желябов А. Н. - организатор убийства императора Александра II в 1881 г.                

 

Для задуманной акции наиболее подходящей кандидатурой был, конечно, Киров, он и был выбран в качестве жертвы. Составив план, предусматривающий различные варианты покушения, Николаев начинает, следить за ним, носить с собой оружие.

 

Вечером 1 декабря 1934 года Киров должен был выступать на собрании партактива во дворце им. Урицкого с докладом об итогах состоявшегося накануне пленума ЦК ВКП(б). Перед тем, как отправиться туда, он решил заехать в Смольный, где в этот день в обкоме партии обсуждался план мероприятий по отмене карточной системы. В это же время в Смольном оказался и Николаев, пытавшийся получить здесь пригласительный билет на вечернее собрание партактива. Бродя по коридорам, он вдруг увидел идущего навстречу Кирова, позади которого никого не было видно (Киров не любил, когда охранники находились слишком близко, и просил не попадаться на глаза). Пропустив Кирова, Николаев повернулся и пошел за ним, затем подбежал на несколько шагов и, выхватив на бегу револьвер, выстрелил ему в затылок. Увидев выскакивающих в коридор людей, он торопливо выстрелил в себя, но промахнулся и, потеряв сознание, свалился на пол рядом с телом убитого им Кирова.

* * *

Первоначально в Москве, по-видимому, решили, что убийство Кирова - дело рук заброшенных из-за границы белогвардейцев, время от времени проникавших в страну с диверсионными или террористическими целями. Вскоре после поступившего из Ленинграда сообщения туда позвонили сначала нарком внутренних дел Г.Г. Ягода, а затем и сам Сталин, интересуясь, во что был одет убийца и не обнаружены ли при нем вещи иностранного происхождения[111].

 

Прибыв в Ленинград, Сталин принял личное участие в допросе Николаева, пообещав сохранить ему жизнь, если тот выдаст соучастников преступления. Разъяснения Николаева, что он действовал в одиночку, были отвергнуты сразу же. По представлениям того времени, активно насаждавшимся, в том числе и самим Сталиным, за всеми враждебными действиями против партии и государства обязательно должна была стоять какая-то организация, действующая либо по инициативе внутренних контрреволюционных сил, либо по указке из-за рубежа. В правительственном сообщении о смерти Кирова, опубликованном 2 декабря 1934 г., т.е. еще до начала какого-либо расследования, так прямо и говорилось: погиб «от руки убийцы, подосланного врагами рабочего класса». Кроме того, и по политическим соображениям признать, что убийство совершено коммунистом в знак протеста против бездушного отношения к нему со стороны партийного руководства, было совершенно невозможно. Поэтому с первых же часов расследования Сталин сориентировал своих подчиненных на поиск тех, кто стоял за спиной Николаева:

 

«Убийство Кирова, - заявил он на второй день пребывания в Ленинграде, - это дело рук организации, но какой организации, сейчас сказать трудно» [112].

 

 

Еще до отъезда Сталина в Москву у следствия появилась зацепка, которая, казалось бы, могла привести к ответу на этот вопрос. 2 декабря 1934 года Ежову доложили о некой М.Н. Волковой, которая еще в августе-сентябре сообщала о существовании в Ленинграде подпольной контрреволюционной группы, готовящей свержение советской власти. В частности, один из членов этой организации будто бы заявил в ее присутствии, говоря о другом заговорщике, якобы находившемся в тот момент в гостях у Кирова: «Сейчас Киров его угощает, а потом он его угостит»[113]. По мнению Волковой, эти слова свидетельствовали о подготовке покушения на жизнь лидера ленинградских коммунистов.

 

Однако в ходе проведенной в сентябре 1934 года всесторонней проверки никакие из сообщенных Волковой «фактов» подтверждения не получили, и сама она вынуждена была в конце концов признаться, что оговорила указанных ею лиц. Было возбуждено уголовное дело по обвинению в подаче заведомо ложного заявления в органы следствия, однако, поскольку многое в поведении Волковой наводило на мысль о ее психическом нездоровье, решено было подвергнуть ее медицинскому освидетельствованию. Врачебная экспертиза признала Волкову страдающей «систематическим бредом преследования», и 28 октября 1934 г. она была помещена в психиатрическую больницу, где с тех пор и находилась.

 

Ежов доложил о Волковой Сталину, и тот пожелал встретиться с ней лично. Доставленную из больницы Волкову провели к вождю, и в ходе состоявшейся беседы ее сообщения были признаны достоверными. За их игнорирование были арестованы пять сотрудников ленинградского УНКВД, а также 26 человек, об антисоветской деятельности которых она доносила (в дальнейшем их число выросло до 63 человек)*.

 

* И позднее Волкова в своих многочисленных обращениях в партийные и государственные органы постоянно кого-то обвиняла в контрреволюционных преступлениях, но поскольку сигналы при проверке не подтверждались, в 1940 г. ее обследовала еще одна комиссия экспертов, которая пришла к выводу о «параноидальном развитии личности». Однако вновь направить ее в психиатрическую больницу в тот раз никто уже не решился.

 

А тем временем Николаев продолжал рассказывать на допросах о том, как и почему он совершил убийство Кирова, но ничто в этих рассказах не давало выхода ни на какую контрреволюционную организацию, стоящую за его спиной. Николаев утверждал, что соучастников у него не было и никого в свой план он не посвящал, а рассматривал убийство Кирова как политический акт, имеющий целью обратить внимание партии на бездушно-бюрократическое отношение к простому человеку. Вспоминая об этих днях, Я.С. Агранов два месяца спустя рассказывал на совещании руководящего состава НКВД:

 

«Николаев вначале был охвачен экстазом исполненной исторической миссии, сравнивал себя с Желябовым и Радищевым»[114].

 

В одной камере с Николаевым постоянно находились сотрудники НКВД, получившие указание фиксировать все его высказывания. 4 декабря один из них, А.И. Кацафа, сообщил в своем рапорте, что Николаев во сне якобы произнёс:

 

«Если арестуют Котолынова, беспокоиться не надо, он человек волевой, а вот если арестуют Шатского - это мелюзга, он все выдаст...»[115]

 

В начале 20-х годов Николаев некоторое время работал управделами Выборгского райкома комсомола в Ленинграде. И.И. Котолынов был в это время ответственным секретарем того же райкома, а Н.Н. Шатский - одним из его членов. За принадлежность к оппозиции оба они в дальнейшем исключались из партии, но Котолынов был позднее в ней восстановлен, а Шатский - нет. С Николаевым они с тех пор практически не виделись. Правда, в августе 1934 г. Николаев случайно встретил Шатского на улице, в разговоре тот жаловался на свое тяжелое материальное положение и оторванность от партии.

 

Неизвестно, что приснилось Николаеву и действительно ли он произнес во сне эти странные слова, но за них ухватились. И хотя допрошенный наутро Николаев отверг попытки следователей приписать Котолынову и Шатскому роль его сообщников, за эту ниточку решили потянуть. В тот же день руководивший следствием первый заместитель наркома внутренних дел СССР Я.С. Агранов телеграфировал Сталину:

 

«Со слов Николаева Леонида выяснено, что его лучшими друзьями были троцкист Котолынов Иван Иванович и Шатский Николай Николаевич, от которых он многому научился. Николаев говорит, что эти лица враждебно настроены к тов. Сталину. Котолынов известен Наркомвнуделу как бывший активный троцкист-подпольщик*. Он в свое время был исключен из партии и затем восстановлен. Шатский, бывший анархист, был исключен в 1927 году из рядов ВКП(б) за контрреволюционную троцкистскую деятельность. В партии не восстановлен. Мною отдано распоряжение об аресте Шатского и об установлении местопребывания и аресте Котолынова»[116].

 

 

* В действительности, Котолынов, исключенный в 1927 г. из ВКП(б) за принадлежность к троцкистской оппозиции, троцкистом никогда не был. Оппозиция 1927 г., именовавшаяся в партийных документах того периода «троцкистской», в действительности была троцкистско-зиновьевской, и Котолынов был как раз сторонником Зиновьева.

 

5 декабря Николаев все еще отбивался от попыток следователей навязать ему сообщников, заявляя, что «хотел быть по своим убеждениям единственным исполнителем террористического акта над Кировым»[117]. Однако в его показаниях появляются уже и новые нотки. В ответ на вопрос, участвовал ли Котолынов в подготовке теракта над Кировым, последовал вдруг такой ответ:

 

«... Котолынов, как я считал, не согласится на убийство Кирова, а потребует взять повыше, то есть совершить теракт над тов. Сталиным, на что я бы не согласился»[118].

 

Нужно, конечно, учитывать, что приведенная цитата взята не из стенограммы, а из тщательно отредактированных и подправленных протоколов допросов, в которых иногда мало что оставалось от реальных показаний арестованных. Но, вероятно, что-то, хотя бы отдаленно напоминающее записанные в данном протоколе слова, Николаев и в самом деле произнес. Из этого можно сделать вывод, что к тому времени он практически уже готов был сделать «признания», необходимые чекистам для отработки версии заговора.

 

Так и случилось. На следующий день, 6 декабря, от него удается, наконец, получить показания, подтверждающие, что Котолынов и Шатский были его соучастниками. При этом Шатский якобы готовил покушение на Кирова в районе его квартиры на улице Красных Зорь, а кроме того, намеревался организовать покушение на Сталина в Москве. Что касается Котолынова, то при их последней встрече, якобы состоявшейся в начале ноября 1934 года, он выражал намерение оказать содействие Шатскому в осуществлении его планов по поводу Кирова и, помимо этого, самостоятельно занимался подготовкой теракта над Сталиным.

 

Кроме того, Николаев назвал еще трех человек, будто бы причастных к совершенному им убийству: секретаря Выборгского райсовета В.В. Румянцева (в прошлом - активного деятеля зиновьевской оппозиции), слушателя военно-морской академии РККА Г.В. Соколова и студента второго курса Ленинградской промышленной академии И.Г. Юскина. Последние двое являлись личными знакомыми Николаева, в частности, Юскин был женат на подруге детства его сестры.

 

В этой группе наиболее ценным приобретением для следствия оказался Г.В. Соколов, от которого на первом же допросе удалось получить весьма перспективные сведения. В докладной записке Сталину от 7 декабря 1934 г. Я.С. Агранов сообщал, что Соколов назвал фамилии семерых бывших участников зиновьевской оппозиции, работавших вместе с ним и Николаевым в Выборгском районе Ленинграда.

 

«Хотя эти лица, - пересказывал Агранов показания Соколова, - официально декларировали свой отказ от оппозиции, они до сих пор образуют определенную среду, противопоставляющую себя партии. Идейно и организационно Николаев был связан с этой средой, и антипартийные взгляды этой среды оказывали влияние на Николаева и в известной степени определили рост у него контрреволюционных намерений»[119].

 

В последующие дни все названные Соколовым лица были арестованы.

 

И в этот момент, когда основные трудности были, казалось, уже позади, все возводимое следствием здание внезапно начало рушиться. Терзаясь угрызениями совести из-за того, что ему пришлось оговорить невиновных людей, Николаев 7 декабря 1934 года отрекся от сделанных им «признаний», объявил голодовку, отказался идти на допрос (его пришлось доставлять туда силой) и попытался покончить жизнь самоубийством. 8 декабря он снова попытался покончить с собой и едва не выбросился из окна, но его успели остановить. В результате вся проделанная работа была поставлена под вопрос, поскольку без показаний главного обвиняемого доказать существование стоящей за ним контрреволюционной организации было практически невозможно.

 

Оставался, правда, еще один вариант, ранее рассматривавшийся как вспомогательный, но теперь, в новых условиях, выдвигающийся на первый план. В записной книжке Николаева были обнаружены телефоны латвийского и германского консульств в Ленинграде. Из его путаных объяснений по этому поводу рисовалась примерно такая картина. В сентябре 1934 г., обдумывая свое ухудшающееся по причине отсутствия работы материальное положение (семья из четырех человек уже полгода жила только на зарплату жены), Николаев разработал план, позволяющий, как ему казалось, решить, хотя бы на время, его финансовые проблемы. Попросив жену (латышку по национальности) достать у родственников паспорт ее деда, он с этим паспортом отправился в латвийское консульство. Будучи принят консулом, Николаев, стараясь казаться латышом и говоря на ломаном русском языке, сообщил, что несколько лет назад у него в Риге умер отец (чье латвийское гражданство должен был подтвердить принесенный паспорт), после которого осталось наследство. На его получение должно уйти какое-то время, а пока он хотел бы получить от консульства материальную помощь, которую сразу же вернет, как только вступит в права наследования.

 

Если же этот вариант не сработает, Николаев собирался предложить консулу для передачи за границу написанную с критических позиций статью о внутреннем положении в СССР и тоже попросить за нее денег.

 

История с наследством никакого желания заняться благотворительностью у консула не вызвала, а ко второй части своего плана Николаев приступить не смог, побоявшись говорить на такие скользкие темы в присутствии секретаря консула. Попросив принять его еще раз, и по возможности, перед обычным приемом, Николаев спустя несколько дней позвонил в консульство и договорился о новой встрече. Однако состояться ей было не суждено. Уже на подходе к зданию консульства Николаева насторожили сначала стоящая у подъезда военная автомашина, затем подозрительного вида человек у дверей, и, когда, вдобавок ко всему, поднимаясь по лестнице, он услышал какой-то шум за дверями, нервы его не выдержали, и он поспешил ретироваться.

 

Предположив, что консул сообщил в НКВД о его визите и что его уже поджидают «работники военного трибунала», Николаев решил больше с латышами дела не иметь, а попробовать наладить контакт с немцами. Через несколько дней, немного придя в себя, он нашел в городском справочнике телефон германского консульства, позвонил туда, отрекомендовался украинским писателем, много путешествующим по стране и имеющим обширный и многообразный материал, и попросил связать его с иностранными журналистами. В ответ ему посоветовали обратиться с этим предложением в посольство в Москве, и Николаев понял, что и здесь у него ничего не выгорит. По инерции он начал обдумывать вариант обращения в английское консульство и в преддверии этого решил даже заняться изучением английского по словарю, но затем охладел к этой затее, тем более что идея совершить историческое жертвоприношение захватывала его все больше и больше.

 

Телефонные переговоры Николаева с немецким консульством чекистов не заинтересовали, а вот факт личного общения советского гражданина с представителем буржуазного государства давал широкий простор для всевозможных интерпретаций, и здесь было над чем поработать. Чтобы убедиться в правдивости слов Николаева, Ежов отдал распоряжение ленинградским чекистам достать фотографию латвийского консула Г. Бисенекса (в местном УНКВД ее не оказалось, и пришлось переснимать с одной из газет). 6 декабря среди других 17 фотографий ее предъявили Николаеву, и он подтвердил, что именно с этим человеком встречался в консульстве, о чем было сразу же доложено вождю.

 

8 декабря 1934 г. Ежов, Агранов и Косарев были вызваны в Москву для отчета о ходе расследования. В рабочем кабинете Сталина в Кремле в присутствии членов Политбюро, а также наркома внутренних дел СССР Г.Г. Ягоды и начальника Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Г.А. Молчанова состоялось обсуждение сложившейся ситуации, которая выглядела далеко не блестяще. До окончания срока расследования, который в соответствии с принятым в день убийства Кирова постановлением ЦИК СССР определялся в десять дней, оставалось всего три дня, однако завершить в кратчайший срок начатое дело никакой возможности не было, и фактически следствие зашло в тупик.

 

Заявления полусумасшедшей Волковой вряд ли можно было принимать всерьез, и, хотя чекисты, выполняя указания вождя, вынуждены были ими заниматься, ясно было, что никакого результата это не даст. Среди знакомых и бывших сослуживцев Николаева, арестованных к этому времени, многие примыкали в прошлом к зиновьевской оппозиции, однако свидетельств их участия в убийстве Кирова обнаружить не удалось, а сами они категорически отрицали свою причастность к данному преступлению: Что же касается Николаева, то после того, как он отказался от своих признательных показаний и едва не покончил жизнь самоубийством, убедить его вернуться на путь сотрудничества со следствием было почти невозможно.

 

Оставался, правда, латышский след, и, по мнению чекистов, это было наиболее перспективное направление.

 

Однако у Сталина оказалось другое мнение. Работу над латвийским вариантом тоже, конечно, необходимо было продолжать, но основное внимание следовало сосредоточить на выявлении стоящей за спиной Николаева организации бывших зиновьевских оппозиционеров - наверняка ведь не случайно, так много их оказа